Списание жизни

Глава 1: Студент, хомяк и украденные годы

═══════════════════════════════════════════════════════════════

— Шестьдесят рублей, — сказала женщина с таким видом, будто вручала мне Нобелевскую премию, а не потрёпанный учебник матанализа выпуска 1978 года.

— Шестьдесят? — переспросил я, крутя книгу в руках. Обложка держалась на честном слове и синей изоленте. — Тут даже библиотечный штамп не вычеркнут. Его ещё в прошлом веке потеряли.

— Это раритет, — не моргнув глазом заявила женщина.

— Раритет — это первое издание «Войны и мира». А это — книга, которую читали в туалете три поколения студентов. Я вижу пятно от борща на странице сто двадцать три. И, простите, от книги пахнет подвалом.

— Тридцать лет лежала, — сказала женщина. — Под половицей в общежитии нашли, когда ремонт делали. Думали — клад. А там — учебники.

Я хмыкнул и открыл книгу наугад. Из-за обложки выскользнул край старой газеты. «Московский комсомолец», 1987 год. Кто-то завернул книгу в газету, как в обёртку, и спрятал. И забыл на тридцать семь лет.

— Сорок рублей, — сказал я.

— Пятьдесят.

— Сорок пять.

— По рукам.

Я отсчитал мятые купюры. Деньги таяли быстрее, чем надежды сдать сессию автоматом. Мать выслала триста рублей на «учебники и питание». Сто сорок уже ушли на тервер и аналитическую геометрию. Сорок пять — на этот подержанный матанализ. На питание оставалось пятнадцать рублей.

Я купил пирожок с картошкой за восемь и поехал в общагу.

Вечером, оставшись один — Колян укатил к девушке, — я разложил книгу на столе и принялся листать. Пахло сыростью, старым клеем и ещё чем-то, чему я не мог подобрать названия. Чем-то, что не выветрилось за тридцать семь лет под половицей.

На полях встречались надписи шариковой ручкой: «Дурак тот, кто не учит матан» — и ниже, другим почерком: «Сам дурак, интеграл на стр. 43 взят неверно». Я усмехнулся — студенты всех поколений одинаковы.

Перелистнув ещё немного, я заметил, что между страниц торчит уголок клетчатой бумаги. Не газета. Салфетка. Столовская, в клеточку, с пятном от борща на углу — таким же, как на странице 123, только старше.

Я развернул её.

«Ритуал вызова фамильяра для улучшения когнитивных способностей и внешнего хранения данных. Примечание: работает только в мирах с низким магическим фоном. Гарантия не предоставляется».

Я фыркнул. Кто-то пошутил — подложил первокурсникам сюрприз. Почерк был аккуратный, химическим карандашом, с математической точностью. Схема расположения свечей вычерчена не на глаз — с размерами, с углами, с допусками. Четыре точки — не по углам квадрата, а по вершинам тетраэдра, спроецированного на плоскость.

Я — физмат. Я знаю, как выглядят любительские каракули. Это были не каракули. Это был чертёж.

Внизу, мелким шрифтом: «Оплата: пропорционально объёму запрашиваемых ресурсов. Рекомендуется использовать не более десяти процентов резерва».

Что такое «резерв», не уточнялось. Но слово «рекомендуется» в инструкциях обычно означает «мы тебя предупредили, а ты делай что хочешь».

Я положил салфетку на стол и уставился на неё.

В голове крутилось: «Это бред. Это чья-то шутка. Ты — студент физмата, сдавший профильную математику на девяносто шесть баллов. Ты не веришь в магию».

Но чертёж был точным. Текст имел внутреннюю структуру — не «абракадабра», а система с коэффициентами и переменными. А газета 1987 года, в которую кто-то завернул эту книгу, чтобы спрятать на тридцать семь лет, — не давала покоя.

Зачем прятать учебник под половицей, если в нём нет ничего особенного?

Я посмотрел на дверь. В коридоре тихо. Коляна не будет до утра. Свечи у меня были — мать сунула в сумку «на случай, если свет отключат», четыре штуки, хозяйственные, парафиновые.

Я снова посмотрел на салфетку.

— Любопытно, — сказал я себе.

И это слово решило всё.

Я расставил свечи по схеме. Четыре точки на столе — измерил расстояния линейкой, как было указано на салфетке. Сошлось до миллиметра. Вместо алтаря — письменный стол. Вместо магического круга — нарисованная циркулем окружность на листе А4.

— Если кто-то узнает, — сказал я себе, — меня отчислят за идиотизм.

Я зажёг свечи.

Парафиновые свечи горят с копотью, жёлтым, неровно — я знал это из школьного курса физики. Но эти четыре свечи горели ровно. Без копоти. Пламя стояло вертикально, не колеблясь, хотя из окна тянуло сквозняком.

Я взял салфетку и начал читать.

Язык напоминал смесь латыни с чем-то, что бывает, если удариться мизинцем об угол тумбочки — но произношение было написано русскими буквами, так что я просто читал по слогам.

— «А-стра-мор-тум… ви-вен-ти-ум… кон-трак-тус…»

На третьей строке в комнате стало тихо. Не «тихо, потому что соседи спят» — а вакуумно тихо. Храп за стеной исчез. Вентиляция за окном исчезла. Даже лампочка под потолком перестала гудеть.

Я продолжил.

— «Мор-та-лис… кон-си-ли-ум… пре-скрип-тум…»

Седьмая строка. В висках появилось давление. Тупое, нарастающее, как будто кто-то аккуратно, но настойчиво пытается открыть череп изнутри.

Десятая строка. Пламя свечей изменило цвет. С жёлтого на зелёный. Ровно, без перехода. Синевато-зелёный, как ртутная лампа.

— Ну ничего себе, — сказал я вслух.

И дочитал до конца.

Последнее слово. Последняя буква. Я поднял голову.

Свечи горели зелёным. В комнате было холодно. Воздух стал плотным, как вода. И в этой плотности кто-то был.

Я почувствовал это затылком — взгляд. Не злой, не добрый. Оценивающий.

— И всё? — спросил я у пустоты.

И тут я заметил хомяка.

Он сидел на моём учебнике по линейной алгебре. Рыжевато-серый, круглый, с блестящими глазками-бусинками. Обычный хомяк. Откуда он взялся в общаге на пятом этаже, я понятия не имел.

— Ты кто? — спросил я осторожно.

Хомяк открыл рот. Я приготовился услышать писк. Вместо этого он сказал — очень чётко, с лёгкой хрипотцой:

— А ты как думаешь? Зубная фея?

Я моргнул.

— Ты говорящий хомяк.

— Я демон, — поправил хомяк. — Просто сейчас я в этой форме. Временно. Скажем так, это корпоративный дресс-код для фамильяров при работе в мирах с низким магическим фоном. Называй меня Вел.

— Вел? — переспросил я. — Сокращённо от?

— От Вельзевул, если тебе так легче. Но Вел короче, а я ценю эффективность.

Хомяк перебрался на край стола и сел, сложив передние лапки на животе. Выглядело это так, будто он собирается читать лекцию.

— Итак. Ты провёл ритуал. Теперь я твой фамильяр. Технически — внешнее хранилище данных с интерфейсом прямой нейронной связи. Хочешь проверить?

— Проверить?

— Открой учебник. Любую страницу.

Я раскрыл матанализ на сорок третьей, где был тот самый интеграл, который я мучительно учил неделю назад. Прочитал условие — и вдруг понял, что помню не только условие, но и решение. Чётко, пошагово. И следующую тему. И формулу из третьей главы, которую я вообще пропустил.

— Я всё помню, — сказал я.

— Ну да. Это буквально моя работа. — Вел зевнул, демонстрируя мелкие острые зубы. — Я не просто хранилище. Я оптимизатор когнитивных процессов. Твоя память теперь работает как поисковик — только без рекламы и без сбора данных.

Он помолчал. Посмотрел на меня. В его глазках-бусинках мелькнуло что-то, похожее на… сожаление?

— Теперь о главном, — сказал Вел. — Давай поговорим об оплате.

— Оплата, — повторил я. Внутри похолодело. — Там было написано про «резерв».

— Резерв жизненной энергии, — спокойно сказал хомяк. — Ты — человек. У тебя нет магического резерва в классическом смысле. У тебя есть жизненная энергия. Время, которое тебе отмерено. Ритуал списал часть твоих лет в счёт предоставленных услуг.

— Сколько? — спросил я. Голос сел.

— Триста сорок два месяца. Если считать в человеческих единицах.

Я попытался поделить в уме. Триста сорок два месяца — это…

— Двадцать восемь с половиной лет.

— Почти двадцать девять, с учётом високосных, — уточнил Вел. — А поскольку на момент подписания договора твой биологический резерв составлял примерно тридцать пять лет…

— Минуточку, — перебил я. — Мне двадцать. У меня в запасе, по статистике, лет пятьдесят—шестьдесят.

— По статистике среднестатистического человека, — поправил Вел. — А ты, прости за прямоту, не среднестатистический. Ты из малообеспеченной семьи: дешёвая некачественная еда в детстве, фастфуд вместо нормальной еды, плохая экология и наследственная предрасположенность к сердечно-сосудистым заболеваниям. Твой резерв — около тридцати пяти лет. Семь из которых ты уже использовал. Осталось двадцать восемь. А ритуал списал двадцать девять.

Я молчал.

— То есть, — произнёс я наконец, — мне осталось жить… минус год?

— В грубой оценке. Технически ты сейчас в минусе. Но не волнуйся, я забираю энергию постфактум. Ты умрёшь не мгновенно, а примерно через четыре—шесть лет, когда накопится долг. Организм просто начнёт быстрее стареть. Почти незаметно. Поначалу.

Я сел на кровать. Хомяк смотрел на меня с выражением, которое можно было назвать сочувственным, если бы это был не демон, укравший у меня почти всю жизнь.

— Зачем ты мне это говоришь? — спросил я тихо.

— Потому что есть лазейка, — сказал Вел. — В каждом контракте есть лазейка. Базовая страховая грамотность. Ты не прочитал мелкий шрифт. А он там есть. Полный текст на обороте салфетки.

Я перевернул салфетку. Там, ещё более мелким почерком, было написано:

«В случае невозможности выполнения обязательств фамильяр может быть передан другому лицу или существу путём расторжения текущего контракта и перезаключения оного с новым носителем. Передача возможна единожды. Внимание: существо-приёмник должно обладать резервом жизненной энергии не менее 1000 лет для бесшовной стыковки контракта. Администрация не несёт ответственности за выбор приёмника».

Я перечитал два раза.

— Тысяча лет? — переспросил я. — Где я найду существо с тысячью лет жизни? На Земле? Тут даже слоны живут семьдесят, а черепахи — двести!

— В условиях не указано, что существо должно быть согласно, — заметил Вел, почёсывая лапкой за ухом. — Только что оно должно иметь резерв. А списание сорока—шестидесяти лет для существа с тысячью лет запаса — это как для тебя потерять десять рублей. Оно даже не заметит.

— Ты предлагаешь мне найти бессмертное существо? На Земле? — Я нервно рассмеялся. — У нас официально нет магии. У нас вообще нет ничего бессмертного, кроме тараканов и налогов.

— Налоги — не существо, — серьёзно заметил хомяк. — Хотя идея интересная. Но налоговые инспекции не имеют биологической ауры. Нам нужно что-то живое. И очень, очень старое.

Мы помолчали.

— Слушай, — сказал Вел. — Давай подойдём к вопросу системно. Ты физмат. Составь список. Всё, что на Земле живёт дольше пятисот лет. Потенциально бессмертное. Мы проанализируем.

— Ты серьёзно?

— А у тебя есть другие планы на оставшиеся пять лет жизни? — осведомился хомяк.

Я открыл ноутбук. Гугл. Первая строка: медуза Turritopsis dohrnii — «бессмертная медуза», способна возвращаться к стадии полипа.

— Медузы, — сказал я.

— Медузы, — с сомнением повторил Вел. — Какая у медузы аура? Спроси у своего Гугла про резерв жизненной энергии медузы.

— Гугл не знает про резерв жизненной энергии.

— Тогда какой смысл в этом Гугле? — фыркнул хомяк. — Ладно. Давай думать шире. Бессмертные существа бывают не только биологические. В вашем мире, по легендам, есть вампиры, призраки, боги… Ваш мир был магическим когда-то. Очень давно. Следы остались. Нужно просто копнуть глубже.

— То есть ты предлагаешь искать дракона? В Подмосковье?

— Я предлагаю мыслить как бухгалтер, — сказал Вел. — Нам нужно существо с большим резервом и плохой отчётностью. Которое не заметит списания. По-твоему, это называется?