О, Мари!

С возрастом я понял, как сильно влияют бытовые условия на наше восприятие окружающей действительности. Чистая гостиница, хорошая постель и удобная сантехника, горячий душ, уютный ресторан и кафе внизу – и город становится красивым и дружелюбным. Помню одну из моих первых командировок за рубеж, в Лондон. Это было в 1971 году, только что двенадцать сотрудников нашего посольства были с позором изгнаны из Великобритании за шпионаж: их действия не оставляли места для сомнений, отличаясь при этом крайней топорностью – замечу, как и многие другие действия нашей внешней разведки. Отдельные удачи были заслугой в основном местных научных и разведывательных кадров, переходивших на нашу сторону по идеологическим или материальным соображениям. Предвижу возмущение патриотов разведслужбы. Не торопитесь меня линчевать! Лучше успокойтесь и с холодной головой взгляните на «славную» историю нашей внешней разведки – от перебежчика Шевченко до новой «мученицы» Анны Чапман.

Так вот, где-то в недрах Лубянки в головах неких полуграмотных сотрудников (готовых, как показала история, за небольшие деньги продать всю нашу агентурную сеть вместе с кремлевскими звездами) родилась мысль о вероятной провокации по отношению к нам. Во избежание этого членов делегации на один день поселили в полуподвальном помещении в советском посольстве, причем какие-либо удобства там были не предусмотрены, за исключением самых элементарных. Не успев умыться и переодеться, мы вышли на улицу вместе с двумя сотрудниками посольства, которые боялись всего и в первую очередь нас. К вечеру я уже возненавидел Лондон. Однако через день мы переехали в нормальную гостиницу, утром перед зеркалом я остался доволен своей физиономией, днем общался с нормальными людьми, которые нормально выглядели и нормально себя вели, и город начал мне нравиться все больше и больше.

* * *

Зимняя Москва показалась нам сумрачной и суровой, плохо убранной от снега и недостаточно освещенной. Движение в центре было хаотичным и неорганизованным, отовсюду раздавались гудки клаксонов: водители изо всех сил старались обратить на себя внимание соседей.

Увидев огромную вывеску магазина «Армения», я вспомнил, что его директор приходится дядей одному из наших оперотрядовцев. Приятель рассказал мне об этом, узнав о моей поездке в Москву, и предложил обязательно зайти к дяде Араму – по его словам, тот имел в городе обширнейшие связи и мог быть полезен в решении многих вопросов.

– Смотрите, девушки, магазин «Армения». Зайдем, посмотрим, что там продают? Может, найдем что-нибудь на ужин.

Мы сделали кое-какие покупки, и на всякий случай я спросил у девушки-продавщицы, здесь ли Арам. Она пообещала узнать и удалилась. Уже у кассы к нам подошел симпатичный мужчина лет сорока – грузный, краснощекий, очень похожий на грузина.

– Вы спрашивали меня? – обратился он ко мне на русском.

– Здравствуйте, я друг вашего племянника Геворга. Он мне сказал, что вы работаете здесь.

– Здравствуй, здравствуй! Могу быть чем-нибудь полезен? Геворг мне звонил и настойчиво просил оказать тебе всяческую помощь. В какой гостинице остановился?

– Не в гостинице, а у знакомой женщины. Спасибо, все более-менее сносно.

– Ну смотри, если будет нужен армянский коньяк (тогда он был большим дефицитом) – для тебя всегда найдется, ну и всякое другое: колбаса копченая, пиво чешское, суджук, бастурма… Знаешь, я как раз хотел перекусить в кафе «Лира», вон там, напротив. Давай зайдем вместе, посидим, поговорим. Расскажешь, что нового происходит в нашем городе, а я посоветую, как хорошо провести время в Москве.

– С удовольствием, но в другой раз, я не один, – я показал в сторону девушек.

– Что, эта девушка с тобой? Она же иностранка! Ну ты даешь! Только прилетел и успел подцепить такую девушку? Молодец! Геворг мне сказал, что ты парень уважаемый, но что такой шустрый, я и предположить не мог.

– Арам, неудобно. Они понимают, что вы говорите.

– Откуда она знает армянский?

– Она армянка. Наполовину.

– Здравствуйте, – обратилась к нам Мари на армянском с таким видом, будто и не слышала наш разговор.

– Здравствуйте, я и представить не мог, что вы – армянки! Очень рад знакомству! Ребята, я приглашаю вас в кафе. Всего несколько дней назад вышел из больницы, аппендикс удалили. Не откажите в компании – хочу отметить.

– Мари, Тереза, пойдемте! Немного посидим, потом сходим на вечерний сеанс в кино. Рано еще домой.

– Давид, может, не нужно? Мы с дороги, не успели привести себя в порядок.

– Ребята, ну надо же что-нибудь покушать! Уже пять часов. Пусть это у вас будет ранний ужин или поздний обед. Пошли, пошли, – настаивал Арам.

Мы последовали за ним. Пересекли Бульварное кольцо напротив магазина «Армения» и зашли в очень модное тогда кафе «Лира». Красивый по тогдашним меркам дизайн, большой зал, лаконичное, редкое для того времени модерновое оформление. Кафе только готовилось принимать вечерних посетителей, и зал был почти пуст.

Обслуживающий персонал знал Арама – он был здесь частым и желанным гостем. Подошел директор кафе, еще довольно молодой лысеющий мужчина. Ни о чем не спрашивая, официанты усадили нас за большой круглый стол, и буквально через несколько минут перед нами уже стояли многочисленные закуски, рыбное и мясное ассорти, икра. Меня несколько смутило такое неожиданное, теплое и богатое угощение, особенно внушительного размера ваза с апельсинами и бананами – тогда эти фрукты считались экзотикой и редко были доступны. Чувствовалось, что Арам – добрый и щедрый человек, и я от всей души был благодарен ему за столь замечательный прием. Он оказался еще и прекрасным рассказчиком, знал много хороших анекдотов, одним словом, мы искренне наслаждались прекрасным вечером.

* * *

В разгар нашей оживленной беседы в зал вошли семеро высоких, плечистых, модно одетых молодых ребят – грузин, судя по внешности, – а с ними девушка, с виду легкого поведения. Нетрудно было догадаться, что парни уже выпили. Не обращая никакого внимания на окружающих, они веселились настолько шумно, что слышно их, пожалуй, было даже на улице. Уселись через стол от нас, вызвали официантку и, перебивая друг друга, стали делать заказ. Я напрягся, почувствовав исходившую от них агрессию, и постарался сделать вид, что не замечаю эту чересчур оживленную компанию. «Ничего, пошумят и успокоятся», – вполголоса проговорил Арам, и мы попытались продолжить разговор.

Я был наслышан, что грузины в Москве очень популярны и пользуются большим успехом у русских девушек, поскольку они богаты и, как правило, внешне привлекательны. Знал я и то, что зачастую они ведут себя шумно и вызывающе, поэтому происходящее не было для меня такой уж неожиданностью.

Не обращать внимания на молодых людей за соседним столом было уже невозможно. Спор с официанткой и с подошедшим метрдотелем шел на повышенных тонах и привлекал внимание появившихся уже в зале немногочисленных посетителей. Главный спорщик (из разговора я понял, что его зовут Арчи), симпатичный молодой человек лет двадцати пяти, светловолосый, с крупными и четкими чертами лица, возмущался, показывая на наш стол:

– Почему для них есть бананы и апельсины, а для нас нет? Вот, возьми пятьдесят рублей и принеси нам тоже!

Отмечу, что пятьдесят рублей считались по тем временам неплохими деньгами – я уже говорил, что мои соученики умудрялись жить месяц на вдвое меньшую сумму, выплачиваемую им в качестве стипендии.

– Нету, ребята, нету фруктов, это были последние, – отмахивалась сконфуженная официантка.

Тогда Арчи встал и нетвердым шагом подошел к нам. Рост у него был за метр девяносто.

– Друзья, мы из сборной команды Грузии по гандболу. Сегодня победили москвичей. Не хотите поздравить нас?

– Искренне поздравляю, – улыбнулся Арам.

– Тогда, дядя, вазу с фруктами я забираю – это и будет поздравление, от вашего стола нашему столу.

С этими словами парень взял своими огромными ручищами тяжеленную вазу и собрался отойти.

– Ладно, возьмите, – вынужденно согласился Арам.

– Погоди, Арчи, – как можно более мирно обратился я к грузину, – я возьму по банану и по апельсину для девушек, остальное забирай. Поздравляем с победой, – я взял несколько фруктов.

Вечер был, несомненно, испорчен. Я чувствовал себя оскорбленным наглостью и бесцеремонностью гандболистов, то же самое, по-видимому, ощущали девушки и Арам. Он пригласил официантку и попросил рассчитать нас. Я кипел от возмущения, но понимал, что благоразумнее спокойно уйти. Мари делала вид, что ничего не произошло. Только Тереза выглядела страшно сконфуженной и чуть не плакала. Девушка, пришедшая с грузинами, показывала на нас пальцем и хохотала в голос, передразнивая наши обиженные физиономии. Официантка принесла счет, Арам уже собирался расплатиться, и вдруг под хохот товарищей Арчи опять подошел к нам.

– Ты сказал, твои дэвушки любят бананы? Да, дэвушки? Вы любите бананы? У нас такие бананы! Мы вас угостим. Сочные, большие, свежие… Вам очень понравится, уверяю!

Гандболисты чуть не падали со стульев от хохота. Мы сидели молча, бледные и униженные. Почему эти ребята с таким наслаждением оскорбляют нас, чувствуя свою безнаказанность? Если бы у меня был пистолет, я бы не задумываясь застрелил Арчи, и будь что будет. Такой бесчеловечный гаденыш не должен гулять под солнцем и радоваться жизни.

– Что, гандболист, может, выйдем к гардеробу? – не выдержал я. – Обсудим тему бананов?

– Перестань, Давид, пошли! – вмешался Арам. – Ребята навеселе, не обращай внимания. Таня, – обратился он к официантке, – я заплачу завтра, сейчас мы торопимся…

– Да-да, Арам Арсенович, не беспокойтесь.

Это уже было похоже на бегство.

– Ты хотел мне что-то сказать? – высокомерно и вызывающе, с оскорбительной ухмылкой бросил Арчи. Не дожидаясь ответа, он схватил меня за лацкан пиджака и со всех сил потащил в сторону гардероба. Грузин был на полголовы выше меня, и освободиться от его ручищ было невозможно. На миг я представил, насколько комично и жалко выгляжу со стороны – словно равнодушное могучее животное треплет от скуки маленького слабого щенка. Моя гордость, мое мужское достоинство ничего не значили для Арчи, он рад был втоптать меня в грязь, насладиться своей силой и моей беспомощностью. И все это – на глазах у моей девушки и хохочущих гандболистов. Я изо всех сил старался держаться достойно и при этом не вступать в схватку, понимая, что в этом случае на выручку Арчи тут же подоспеют друзья – тогда достанется и больному Араму, а возможно, и Мари с Терезой.

– Оставь человека, Арчи! Он гость, – попытался вмешаться Арам, – мы уходим!

– Да сядь ты, мешок! – гандболист сильно толкнул Арама, и мужчина тяжело плюхнулся на стул.

– Не трогай его, – резко сказал я, – он только что из больницы, у него швы на животе не зажили. Давай поговорим и разойдемся. Я не хочу ссоры, со мной девушки. Отпусти.

Арчи, раззадоренный хохотом и улюлюканьем друзей, наглел все больше и больше.

– Таня, – воскликнул Арам, – вызывай милицию!

– Что? – левой рукой Арчи опять отпихнул Арама, не отпуская моего пиджака. – Пошли! – и сильно дернул меня к выходу. Дорогу ему преградила Мари:

– Молодой человек, отпустите его, пожалуйста, мы против вас ничего не имеем!

– Мари, уходи!

– Мэри? Мэри, я сейчас с твоим парнем поговорю, займусь его воспитанием, потом с тобой потанцую, – он сделал неприличный жест. – А ну дай дорогу, – и грузин небрежно толкнул Мари в грудь.

В глазах у меня потемнело. Я попытался ударить его в лицо, но удар не получился – пиджак сковывал мои руки. Арчи обхватил меня обеими руками и прижал к стене. Я все еще пытался найти какие-то слова, способные погасить конфликт, но по глазам парня понял, что он уже ничего не слышит, только ищет удобную позицию для удара. Продолжая крепко держать меня, Арчи сам повернулся спиной к стене – видимо, опасаясь покалечить руку, если вдруг не попадет мне в лицо.

Правой, свободной рукой я сумел в это время достать из внутреннего кармана пиджака автоматический раскладной нож. От хлесткого звука открывающегося лезвия и его холодного блеска гандболист отпрянул и ударился затылком о стену. Я моментально упер острие ножа ему под подбородок, лишив возможности шевелиться, даже свободно дышать. От любого резкого движения лезвие вошло бы ему в горло.

Я почувствовал, как острый кончик ножа на миллиметр, а то и больше, углубился в кожу. Тонкая струйка крови потекла по шее Арчи, спустилась по лезвию ножа и медленно заструилась по моей руке. Моментально протрезвевший гандболист замер, стоя на цыпочках и стараясь не шевелиться. Ни подвинуться хоть на миллиметр, ни даже говорить он уже не мог.

Вокруг стояла звенящая тишина, только глухой шум улицы доносился через окно. Через несколько секунд моя сорочка, рукав моего пиджака и одежда на груди Арчи промокли от крови. Со стороны могло показаться, что его серьезно порезали. Драматичность момента чувствовали все, даже хохотушка девка.

– Давид, не убивай его! Он скотина, достойная наказания, но не бери грех на душу. Пойдем, – испуганно проговорила Мари по-армянски.

– Вы что, армяне? Я тоже армянин! У Арчила мама – армянка. Не убивай его, – глухим дрожащим голосом обратился ко мне один из парней, только что задыхавшихся от хохота. – Мы просто хотели пошутить!

Они понимали, что любое их движение спровоцирует меня, и тогда инцидент закончится трагедией. Я тяжело дышал. Острая жгучая ненависть к Арчи неудержимо требовала пригвоздить его к стене, воткнуть в его мерзкое горло все десять сантиметров лезвия ножа до самой рукоятки, выпустить кровь наглой мрази, оскорбившей меня беспричинной насмешкой в присутствии любимой девушки.

«А почему я должен его жалеть? – думал я. – Это всего лишь большое, красивое животное, которое боится только силы… Но стоит ли его жизнь моей жизни?» На мгновение я вспомнил лица родителей, посмотрел в искаженное от страха лицо Мари и чуть отодвинул нож от горла Арчи.

– Ты что, обоссался, тварь? Мать твою! Давай, тихо опускайся, мразь. Опускайся, педик, на колени. Одно резкое движение – в гробу полетишь в Тбилиси. Арам, уведи девушек, я сейчас выйду. Возьмите мое пальто.

– Я не пойду! Я с тобой, Давид! Не губи нашу жизнь, он этого не стоит, – взмолилась Мари.

– Мари, уходи! Дай нам поговорить с этим трусливым шакалом о его любви к бананам! Ссыкун несчастный! Эй, вы, гандболисты, ваш друг-педик со страху лужу сделал. Кто придет вытирать? Ну, что замерли, трусы?

– Стоять! Стоять на месте! Милиция! – к нам бежал старший лейтенант, придерживая на ходу спадающую фуражку, за ним – двое рядовых.

– Володя! Володя, сюда! – закричал Арам. – Вон того, что на коленях, арестуйте, этот молодой человек у него нож отнял.

– Записать свидетелей, Арам Арсенович? – засуетился лейтенант.

– Не надо. Только его заберите. Он напился, хулиганил, ножом пугал людей. А этот молодой человек молодец, настоящий гражданин! Нож отнял у мерзавца, даже сам поранился. Слышите, вы, гандболисты, это мой район! – разошелся Арам. – Чтобы я вас больше здесь не видел, наглые сопляки! – и выругался по-грузински матерными словами.

Парни молча проглотили обиду и суетливо, испуганно удалились. Двое или трое пошли с милиционерами, пытаясь уговорить их отпустить Арчи. Рядовые вели его в наручниках, еле волочащего ноги – опозоренного, испачканного кровью, в мокрых брюках, с искаженным от пережитого ужаса лицом.

– Арам Арсенович, нож я заберу у гражданина, чтобы составить протокол.

– Забирайте, разбирайтесь, он ваш.

На улице шел снег. От блестящих в свете фонарей хлопьев вокруг сразу стало весело и светло. Мы попрощались с Арамом как-то неловко, оба ощущали смутную вину.

– Прости, Давид, черт дернул меня пригласить вас сюда. Хотя – я ведь здесь почти каждый день обедаю или ужинаю, такого ни разу не случалось… Но ты молодец, не потерял самообладание, а то бы кровь пролилась. Спасибо, что побеспокоился обо мне.

– Арам, будь осторожен! Эти парни уже знают, кто ты и где работаешь.

– Да ну, ерунда. А вот тому, которого забрали в отделение, придется откупиться. Так легко московская милиция провинившегося грузина не отпустит, большой штраф потребуют и точно еще добавят статью за сопротивление властям. Если родители окажутся богатыми – штраф утяжелят, дотянет до цены хорошей квартиры. С грузинами в таких случаях не церемонятся, это тебе не русский пьянчуга рабочий или провинциал из Рязани. Здесь, друг, за все надо платить – и за хулиганство, и за национальность. В этом плане грузины в особом «почете», да и армяне и азербайджанцы иногда удостаиваются. В общем, мы крупный подарок сделали ребятам из милиции.

– А если гандболист расскажет, что ножом его поранил Давид? Это же может быть опасно, – заволновалась Мари.

– Тогда ему придется рассказать обо всем. А свидетелями выступим не только мы, но и официантка, и метрдотель, и кое-кто из посетителей. Схлопочет статью не только за хулиганство и сопротивление милиции, но еще и за ношение холодного оружия.

– Арам, это же был мой нож…

– Был твой, а сейчас уже принадлежит ему. Рана у него пустяковая, он сам нанес ее себе при сопротивлении, к тому же был пьян, о чем свидетельствуют его мокрые штаны. Что еще? Да, есть еще в запасе вариант, что у него в кармане найдут наркотики, а если его родители нашим друзьям из милиции очень «понравятся», то и несколько долларов или фунтов. Окажется еще и валютчиком. Так что как минимум лет пять отдыха ему обеспечено. О гандболе придется забыть… а жаль, по-видимому, спортсмен был перспективный. Сейчас его задержат, оставят в «обезьяннике», пока не прилетят родные из Тбилиси, а потом уже по возбужденному уголовному делу переведут в камеру следственного изолятора.

– Черт с ним, Арам, из-за этого наглого подонка у нас весь вечер пошел насмарку. Еще и мой любимый нож достался милиционерам, а ведь я с ним уже несколько лет не расставался… Хотя, если честно, после твоего рассказа мне как-то стало жаль гандболиста. Он подлец, конечно, но уж больно строгое получается наказание. Десять минут назад я был готов его убить, а сейчас думаю, что случившегося для него вполне достаточно. Арам, прошу, если можно – не нагнетай, не дави на милицию, пусть наглец выкручиватся сам, может, у него получится. А мы, если нас вызовут в свидетели, пожалуй, дадим более мягкие показания.

– Вас не вызовут, я скажу, что в кафе случайно познакомился с земляками, вот и все. Ты, Давид, зайди ко мне завтра, попробую найти для вас билеты в Большой театр или еще куда-нибудь на новые постановки. А может, в кино на зарубежный фильм, на закрытый просмотр… Я из больницы только вышел, не успел пока узнать, что где идет. Видишь, – улыбнулся Арам, – какая у меня обширная клиентура: я им – дефицитный коньяк, хорошее вино, колбасные изделия, а они мне – билеты, концерты, модную одежду, в общем, обмениваемся любезностями…

* * *

Домой приехали молча, придавленные грузом впечатлений, и быстро легли спать.

– Давид, ты не спишь? Не притворяйся, я знаю, что не спишь.

– Что, Мари?

– Меня словно какой-то рок преследует. Может, я приношу несчастье? Сколько уже драк! Сколько крови! Я боюсь, что однажды с тобой что-нибудь случится. Этого я себе не прощу.

– Ну что ты, Мари, стычка произошла не из-за тебя, а из-за фруктов.

– Нет, Давид, мы с тем парнем случайно встретились взглядами. Он на миг пристально посмотрел на меня, а потом разыграл всю эту трагикомедию.

– Ты мнительная и воображала.

– Хотела бы я оказаться неправой… Давид?

– Что еще, Мари? Поздно, давай спать!

– Не могу… Нервы разыгрались. Почему люди такие жестокие, почему наслаждаются, унижая и оскорбляя других?

– Ты думаешь, такие люди только у нас? А во Франции совсем нет жестоких и бессердечных?

– Разумеется, есть, но это же подонки, криминал! А те ребята были успешными, красивыми, хорошо одетыми, к тому же их было семеро! Неужели ни в ком не заговорила совесть, чувство справедливости, желание остановить своего друга, прекратить унижение других, ни в чем не повинных людей? Не любят они ближнего, нет у них в душе сострадания, вот что страшно. Как дальше жить среди жестоких и неверующих людей?

– Ты, конечно, и меня имеешь в виду. Но что я должен был делать? Позволить, чтобы меня избили, унизили перед тобой? Неужели ты не понимаешь, что, если бы это случилось, мы не смогли бы больше встречаться? Что в моей душе появилась бы обида не на конкретного человека, а на все человечество в целом? Возможно, на сей раз уже мне из-за своей ненависти пришлось бы найти и унизить слабого, чтобы только успокоиться. Или найти этого парня и наказать его, убить, покалечить. Иначе как бы я смог жить дальше – оскорбленным и опущенным?

– Вот видишь! Бог есть, и он помог тебе.

– Не Бог помог мне, а мой нож. Силе надо противопоставлять силу, мир держится на равновесии добра и зла. Спи, моя девочка. Мне очень жаль, что жизнь показывает нам не только улыбающуюся половину своего лица. Это слова моего отца. И я благодарен ему за то, что, вопреки моему детскому желанию играть в футбол, он отвел меня в зал спортивных единоборств.

– Давид… тебе не кажется, что Бог против нашего союза?

– Я не верю в Бога, Мари. Наша судьба в наших руках.

Глава 12

На следующий день, оставив еще спящих девушек дома, я пешком добрался до Генпрокуратуры СССР, где в Главном следственном управлении должен был проходить стажировку. На проходной дежурный сверил заявку на пропуск с моим паспортом и направил меня в кабинет заместителя начальника Следственного управления. Краснощекий, моложавый замначальника с двумя большими звездами на погонах собрал стажеров, прибывших из разных районов и республик – было нас человек сорок, – в небольшом зале для приветствия, затем нас распределили по отделам или закрепили за следователями по особо важным делам, которых в обиходе звали «важняками». Вместе со мной стажировку у следователя должны были проходить парень из Волгограда Иван Фоменко и москвич Марк Тумаркин. Следователя звали Аркадий Венедиктович – фамилия его со временем стерлась из моей памяти. Это был худой неулыбчивый человек лет пятидесяти, умный, жесткий профессионал.

С понедельника по среду я должен был стажироваться в прокуратуре. Оставшиеся два дня были свободными – так называемые библиотечные. Координационным центром стажировки являлась кафедра уголовного права и процесса Московского государственного университета.

Мари и Тереза обычно выходили из дома не раньше десяти утра и по составленной заранее программе посещали московские музеи, выставочные залы, магазины. Вместе мы ужинали после моей работы в каком-нибудь кафе, редко – дома, а потом опять отправлялись на улицу. Часто ходили в кино или театр, потом обсуждали наши впечатления. Надо заметить, что каждый раз мы с Мари воспринимали увиденное по-разному, порой совершенно противоположным образом. Не скажу, что мне часто удавалось убедить ее в своей правоте. Иногда к нам присоединялся Арам, временами – с супругой, молодой, красивой, полной москвичкой по имени Надежда. Несколько раз я приглашал поучаствовать в культпоходах моих новых друзей – Ивана и Марка, отец которого был профессором гражданского права и имел довольно активную частную адвокатскую практику.

После кафе «Лира» и московских музеев Мари и Тереза, как и все приезжающие в столицу, продолжили знакомство с городом в ГУМе, ЦУМе и универмаге «Москва». В последнем был с ними и я. В поисках нижнего белья и косметики девушки посещали и другие магазины – и везде была толкотня и очереди. Иной раз люди выстраивались к прилавку, не зная, какой товар продают: надо было покупать, если была такая возможность, потом можно было обменять «добычу» на нужный товар у счастливчиков из другой очереди. Было очевидно, что денег у людей значительно больше, чем пользующихся спросом товаров в магазинах, а спрос был только на импорт, хотя бы из социалистических стран. Лучшими из них считались югославские товары, но они попадали в страну в очень небольшом количестве – отношения между СССР и СФРЮ были напряженными. Изделия советского производства, неудобные, неэстетичные и непрестижные, направлялись преимущественно в провинцию, в сельские магазины. В Ереване продавался более-менее сносный польский трикотаж, труднее было достать немецкий, производства ГДР, но с переплатой – вполне возможно. Впрочем, и местное трикотажное производство, нелегально находившееся в руках частников, по уровню особо не уступало социалистическим странам.

В Москве нас особенно впечатлила откровенная кипучая озлобленность и грубость людей на улицах как по отношению к чужакам, так и друг к другу. Разумеется, и у нас в Ереване были свои хулиганы, бандиты, но в целом все относились друг к другу несравнимо терпимее, если не сказать – доброжелательнее. По-видимому, сказывалось то, что безумная централизация всего, в том числе товаров и продовольствия, превратила столицу в огромный проходной двор, гигантский рынок, вещевой базар, где каждый видел в другом соперника, претендующего на катастрофически дефицитные социальные блага. Иногда нам казалось, что гражданская война еще не закончилась. Теперь, по прошествии времени, я еще отчетливее вижу, что в Москве тех лет царил ожесточенный дух именно базара и базарных отношений.