Мэтти, Майло и я. История о любви, утрате и том, как собаки помогают нам жить

Четыре

Я лежала под обеденным столом рядом с курьером службы доставки, полностью растворившись в своем горе. Меня не обидело, что мужчина пытался утешить меня рассказами про своего кота. Как ни странно, я даже не злилась на него за то, что он убил мою собаку, да и меня вместе с ней.

Хлопнула входная дверь.

– Энни? Энни? – послышался голос мужа.

– Мы в столовой, – выкрикнул курьер из-под стола, когда стало понятно, что я отвечать не собиралась. Прежде чем я опомнилась, Энди тоже забрался под стол, и теперь слева от меня лежал сотрудник службы доставки, а справа – мой муж.

Я приподнялась с залитого слезами шерстяного коврика, чтобы вытереть лицо рукавом. И увидела двух полицейских, стоявших плечом к плечу в коридоре и внимательно изучавших нашу компанию под столом.

– Кажется, здесь все более или менее под контролем, – сказал один из полицейских напарнику, покачав головой. – По крайней мере, о ней есть кому позаботиться.

Его коллега кивнул, они развернулись и вышли за дверь.

Я уронила голову обратно на колючий коврик и снова разрыдалась. Никто не произнес ни звука и не шевельнулся.

У меня тяжелая депрессия. Единственное, что помогает мне хоть как-то поднять настроение, – это физическая активность. Каждый день я изнурительно тренируюсь по часу, разгоняя пульс. Иногда после такой тренировки я хорошо себя чувствую в течение нескольких часов. В другие дни меня хватает всего на несколько минут. Но даже минута лучше, чем ничего. Я довольствуюсь тем, что получаю. Главное – что-то делать и двигаться. Пассивность и бездействие выматывают меня еще сильнее. Так что я редко позволяю себе сидеть сложа руки.

Не знаю, сколько я пролежала под обеденным столом между Энди и тем курьером, прежде чем наконец решила встать. Роняя слезы, я выползла из-под стола и торопливо поднялась в свой кабинет. Села в кресло у рабочего стола и принялась листать свой органайзер, выискивая номер заводчиков Мэтти. Взяла телефон.

– Здравствуйте, меня зовут Энн Абель, – произнесла я, когда на том конце ответили. – Семь лет назад мы взяли у вас собаку. Мэтти, помните?

– Да, точно, мы планировали участвовать с ней в выставках, но она не подошла, – подтвердил мужчина, удивив меня свой цепкой памятью.

– В прошлом месяце Мэтти сбила машина, – сказала я. С момента гибели Мэтти прошло меньше часа, но я все же не до конца утратила связь с реальностью и понимала, что не могу признаться в этом. – Мы ищем новую собаку.

Пока я говорила, под моими окнами заурчал двигатель грузовика службы доставки.

– Мне очень жаль, но мы больше не разводим собак.

Плечи мои опустились.

– А вы знаете кого-то, кто разводит?

Он дал мне номер людей, у которых собака должна была принести помет в мае. Я позвонила туда и попросила включить нас в список. Но я понимала, что у меня нет сил ждать столько времени: на дворе стоял декабрь. Гибель нашей чудесной Мэтти стала трагедией. Трагедией для нее самой и для каждого члена нашей семьи. Записывая контакты заводчика, чья собака должна была родить в мае, я думала главным образом о себе. Я писатель-фрилансер, большую часть своего времени провожу дома за рабочим столом, и рядом с ним всегда стоит лежанка, в которой клубочком сворачивалась Мэтти. Когда я делала перерыв в работе, отрывала взгляд от экрана и смотрела на Мэтти, мирно сопящую на своем месте, сердце мое наполнялось радостью, я чувствовала прилив бодрости. Лучшего компаньона нельзя было и представить. Каждые пару часов я будила ее, нежно почесывая за ушами или поглаживая животик. Потом мы спускались по лестнице, и я выпускала ее на улицу на несколько минут. Когда она возвращалась, я давала ей лакомство, и мы вместе поднимались в кабинет, где я снова принималась за работу, а Мэтти погружалась в дрему.

На следующий день после того как мы взяли Мэтти, когда все отправились в школу и на работу, Мэтти поднялась со мной в мой кабинет и тут же уснула на своей новой лежанке. Я работала и поглядывала на нее. Чуть-чуть поработаю и проверяю, как она. Собака не елозила, не открывала глаза и не смотрела по сторонам. Она просто посапывала: вдох-выдох, вдох-выдох. Я позвонила Энди на работу.

– Энди, она ничего не делает, только лежит на своем месте и спит, – сказала я. – Как думаешь, с ней все в порядке?

Энди рассмеялся.

– А что, по твоему, она должна делать? Книжку читать?

Я его услышала. С тех пор для меня было более чем достаточно, что мы с Мэтти вместе, пока я работаю, а она спит.

Рядом с Мэтти я никогда не чувствовала себя одинокой или оторванной от мира. Поэтому, когда она погибла, помимо отчаяния и боли я испытывала страх, оттого что теперь буду дома одна.

Я боялась, что от каждого взгляда на пустую лежанку Мэтти моя депрессия будет обостряться. Чтобы заполнить эту пустоту не только эмоционально, но и физически, мне была нужна новая собака. Я прекрасно понимала, что заменить Мэтти в моем сердце будет не так-то просто, если не сказать невозможно. Но надеялась, что присутствие другой собаки хоть немного отвлечет меня и поможет смягчить боль, оттого что Мэтти больше нет.

Я набирала один номер за другим, обзванивала всех заводчиков подряд. И каждый раз меня ждало разочарование. Кто-то больше не занимался разведением собак. Кто-то раздражался и говорил, что щенок нужен мне в качестве рождественского подарка, a сразу после праздников я, несомненно, верну его.

Я собиралась сделать очередной звонок, когда в дверях появился Энди, чем меня напугал. Оглядываясь назад, я понимаю, что тогда мной руководила травма. Мой инстинкт самосохранения вытащил меня из-под обеденного стола и отправил наверх, за мой рабочий стол, чтобы я смогла заняться делом, чтобы я двигалась вперед и не рухнула в разверзающуюся передо мной пропасть. А теперь, увидев Энди, я почувствовала, как моя защита – поиски новой собаки взамен Мэтти, полностью захватившие мое внимание, – рассыпается.

– Уже пора забирать Джозефа и Джоша, – сказал он, грустно качая головой.

Я взглянула на часы. Он был прав. Я снова посмотрела на Энди, и моя скорбь сменилась ужасом.

– О, Энди, как мы им обо всем расскажем? – спросила я.

До этого момента я тонула в своем собственном горе и не осознавала, что моим родным тоже будет больно. О семье я подумала первый раз. Прежде я думала лишь о себе и о Мэтти.

– Поедем за мальчиками вместе, – сказал Энди. – Мы справимся.

За те десять минут, что мы ехали до школы, ни я, ни Энди не произнесли ни слова. Мы приехали до звонка с урока, оставили машину на нижней парковке, где я всегда встречала мальчиков, и принялись ждать. Вскоре на парковке один за другим стали появляться дети, они высматривали свою машину и торопливо пробирались к ней, радуясь, что их уже встречают.

Мы с Энди вышли из машины и стояли посреди парковки, глядя на двери школы. Некоторые дети узнавали нас, здоровались или просто махали в знак приветствия. Я выдавливала из себя улыбку. Наконец мы увидели, что в нашу сторону направляются Джозеф и Джош. Заметив Энди, мальчики расплылись в улыбках и помчались к нам.

– А ты что тут делаешь? – подбежав, обрадованно спросил Джозеф.

Я смотрела на сыновей, не на Энди. И видела, как изменились их лица, когда Джозеф уже задал свой вопрос, а никто из нас еще не ответил: они поняли, что случилось что-то страшное.

– Мэтти погибла. Ее сбил грузовик службы доставки прямо на нашей дорожке, – сказала я, обняла обоих и снова начала всхлипывать.

– Нет! – закричал Джозеф. – Нет!

Он выронил рюкзак с учебниками и обеими руками крепко прижал меня к себе.

– Нет, нет, – все повторял он, уткнувшись лицом мне в плечо, отчего его голос звучал приглушенно.

Мы все вчетвером стояли посреди парковки, обнявшись, и эти семейные объятия были полны скорби и отчаяния. В какой-то момент я подняла глаза и встретилась взглядом с матерью одного из друзей Джозефа. Она грустно улыбнулась мне.

Когда мы наконец отпустили друг друга и сели в машину, парковка уже опустела. Дорога домой была такой же тихой, как и дорога в школу, разве что время от времени я всхлипывала или кто-то из мальчиков шмыгал носом.

Дома мы молча посидели за кухонным столом, изучая заплаканные лица друг друга. Спустя какое-то время Джозеф вскочил с места.

– Мне надо делать уроки, – он тряхнул головой и вытер глаза.

– И мне, – сказал Джош, поднялся и закинул за плечо рюкзак с учебниками.

Мы с Энди смотрели, как мальчики выходят из кухни.

– Я не могу просто сидеть здесь, – сказала я Энди, оставшемуся напротив меня за столом. – Пойду потренируюсь.

И хотя утром я уже отзанималась положенное время, я надела спортивный костюм и снова села на велотренажер. Это мое самое действенное успокоительное. Я устроилась на сиденье, надела наушники и включила старые хиты, которые для меня скачал Энди. Ноги устали сильнее обычного, потому что тренировка в тот день у меня уже была. Я сосредоточилась на энергичном ритме, позволила ему проникнуть в голову и спуститься ниже – в ноги, заставляя их крутить педали. Я отключила разум от всего, кроме музыкального ритма и обратного отсчета тренировки. Минута за минутой я добралась от шестидесяти минут до нуля.

Когда тренировка закончилась, я уронила голову на панель тренажера. Сердце бешено колотилось. По рукам и по телу ручьями стекал пот, а майка промокла насквозь. Я сделала глубокий вдох, подняла голову и спрыгнула с велотренажера. Пока прилив энергии после тренировки не иссяк, я схватила толстовку и побежала в свой кабинет – обратно к телефону. Я по-прежнему хотела найти новую собаку.

Усевшись в кресло, я внезапно вспомнила про Джейн, жену одного из коллег Энди. У нее жили пять собак. Одна из них – бишон-фризе[2], маленькая комнатная собачка, которая не линяет. Джейн на звонок не ответила. Я оставила ей слезливое голосовое сообщение. Затем отправилась в постель – без душа, без ужина, надеясь поскорее уснуть и положить конец этому ужасному дню.

Пять

Уснуть той ночью мне никак не удавалось. Перед глазами стояла открытка, которую однажды мать прислала мне ко дню рождения. «Нашей замечательной дочери» – было написано золотыми буквами на лицевой стороне открытки, изображавшей букет в пастельных оттенках. Внутри, на правом развороте, тем же шрифтом – «Еще один год для единственной и неповторимой тебя». А на левом развороте черной ручкой было приписано личное поздравление от моей матери: «Дорогая Энн! Когда ты родилась, мне было 22 года. Я тебя не хотела, у меня были совсем другие планы. Но вот ты есть. С любовью, мама».

Эту открытку она прислала мне через три недели после того, как мне исполнилось сорок четыре года. И хотя с тех пор прошло уже пять лет, эти слова до сих пор меня ранят. Всю жизнь моя мать вела против меня партизанскую войну. Она редко упускала возможность нападения. А если не нападала, то затаивалась в засаде. В результате я десятилетиями боролась с депрессией. Каждую неделю я встречалась с психоаналитиком и перепробовала два десятка антидепрессантов. В основном мне удавалось держаться на плаву. Но после каждого удара матери я чувствовала себя опустошенной, несмотря на все мои усилия.

Получив ту открытку ко дню рождения, я швырнула ее на столик в коридоре, поднялась к себе и бросилась на кровать лицом в подушку. Не знаю, сколько я так пролежала, когда в комнату вошел Джозеф, которому тогда было двенадцать, в сопровождении радостно виляющей хвостом Мэтти.

– Мамочка, с тобой все в порядке?

Я села на кровати и в ответ на его вопрос покачала головой.

– Это из-за бабушки? – когда я открывала конверт с открыткой, Джозеф оказался рядом.

Я кивнула. Жестокосердие моей матери ни для кого не было секретом. Мы и раньше с этим сталкивались.

– А ты пойдешь на игру к Джонни?

Джонатану было четырнадцать. Вечером того дня мы с Джозефом планировали пойти к нему на футбольный матч.

– Я никуда не пойду, – безучастно ответила я. Джозеф застыл в дверях, не говоря ни слова.

Когда я отвернулась и уставилась в окно, он вышел, беззвучно прикрыв за собой дверь спальни.

Не отрываясь, я смотрела на голую костлявую ветку, тянущуюся вдоль оконных стекол. Я устала. Ужасно устала от всего, устала ненавидеть мать.

Вдох-выдох. Я представила Джозефа, идущего на матч без меня. Свесила ноги с кровати, встала, подошла к шкафу, скинула спортивные штаны и натянула джинсы и свитер. Припудрилась перед зеркалом и сделала шаг назад, чтобы оценить, как я выгляжу. Подбородок обвис, глаза полуприкрыты с опухшими от слез веками. Я все еще разглядывала себя в зеркале, когда вернулся Джозеф.

– Мамочка, я думаю, Вискерса придется усыпить, – голос Джозефа дрожал. – Когда он пытается ходить, ему очень больно, я вижу.

Вискерсом звали четырехлетнюю песчаную крысу Джозефа. За три месяца до этого Вискерсу сделали операцию и удалили опухоль на правой передней лапке. Теперь опухоль снова появилась. Ветеринар сказала, что в этом случае единственный выход – ампутация. Но делать ее не советовала, потому что тогда качество жизни крысы заметно ухудшится.

Я взглянула на Джозефа, сгорбившегося передо мной, а потом перевела взгляд на часы. Без десяти шесть, пятница. Я бросилась к телефону, позвонила ветеринару и попросила ее задержаться. Мне не хотелось продлевать это мучение до понедельника. Я схватила пальто, Джозеф взял Вискерса, и мы рванули к машине.

Обычно я вожу машину как придется, но в тот день мы ехали в час пик, и я была сосредоточена. На соседнем сиденье всхлипывал Джозеф.

– Джозеф, Вискерс прожил длинную и прекрасную жизнь. Ты любил его и замечательно о нем заботился.

Джозеф закрыл глаза, кивнул и сглотнул подступающие рыдания.

– Я знаю, мамочка. Но это так грустно. Я буду скучать по нему.

– Да, это грустно. Очень грустно. Но он не будет знать, что происходит. Он ничего не почувствует, Джозеф. Просто уснет, вот и все. Мы все будем по нему скучать.

И хотя я редко видела Вискерса, который жил в клетке на комоде Джозефа, в тот момент я действительно верила, что буду скучать по этому маленькому грызуну.

На парковке перед ветеринарной клиникой стояли всего две машины. Из-за стойки нам сочувственно улыбнулась женщина в клюквенно-красном медицинском костюме.

– Присаживайтесь. Мы пригласим вас через несколько минут.

Мы с Джозефом сели в пустом холле и стали ждать. Джозеф, ссутулившись, прижимал к груди клетку с Вискерсом. Я обнимала сына, поглаживая его плечо. Руки и ноги у меня были холодными, плечи – напряженными; я вспомнила золотые буквы на открытке: «Нашей дочери». Тут медсестра вышла пригласить нас в смотровой кабинет, и я замешкалась в нерешительности. Но когда Джозеф вскочил на ноги, инстинктивно последовала за ним.

Ветеринар извлекла Вискерса из клетки и обхватила зверька ладонями. Вискерс дрожал. Она гладила его по голове указательным пальцем и что-то ворковала, пока прощупывала правую лапку и изучала опухоль. Врач держалась так спокойно, ее мягкость так убаюкивала. Я надеялась, что вот сейчас она посмотрит на нас и предложит другое решение. Но этого не произошло.

– Ты прав, Джозеф. Опухоль Вискерса растет теперь очень быстро. Ему ужасно неудобно передвигаться с такой лапой, – ветеринар, миниатюрная женщина лет тридцати, все еще гладила Вискерса по голове. Она немного наклонилась к Джозефу, чтобы быть с ним на одном уровне.

– Он прожил очень долгую, очень хорошую жизнь. Ему не будет больно. Его жизнь останется прекрасной до самого конца, а на небесах он будет счастлив.

Джозеф кивнул. Он застыл неподвижно и не отрываясь смотрел на Вискерса, которого ветеринар все еще сжимала в ладонях. Женщина грустно улыбнулась мне и вышла, унося Вискерса с собой. Когда дверь за ней закрылась, Джозеф повернулся ко мне и уткнулся лицом в мой пуховик. Мы стояли обнявшись и плакали. Я могла бы плакать вместе с ним вечность. Первым объятия разомкнул Джозеф. Он принялся вытирать глаза рукавом своей куртки, пока я не отыскала в кабинете упаковку салфеток. Истребив кучу салфеток и сделав несколько глубоких вдохов, мы решили, что достаточно успокоились и можем пройти обратным путем через холл.

Добежав до машины, мы захлопнули дверцы, посмотрели друг на друга и снова расплакались. Я обнимала Джозефа одной рукой, а другой гладила его по голове. Мимо прошли ветеринар и медсестра, они грустно улыбнулись нам и сели в свои автомобили. На полу в машине тоже лежала упаковка салфеток, и мы с Джозефом по очереди передавали ее друг другу.

Движение на дорогах и тротуарах уже стихло, но никто из нас и не заикнулся о том, что пора домой. Мы затаились в машине под покровом темноты. Держась за руки, мы с Джозефом время от времени легонько пожимали друг другу ладони. С каждым пожатием я делала глубокий вдох и старалась стереть из памяти написанные моей матерью слова: «Я тебя не хотела».

– Хочешь, поедем и купим тебе другую песчанку? – спросила я через некоторое время. Зоомагазин находился всего в десяти минутах езды, и я подумала: не поможет ли новая крыса сгладить горе Джозефа.

– Да нет, мамочка, – сказал он. – Я не могу просто заменить Вискерса другой крысой.

Я улыбнулась ему, тронутая глубиной его чувств.

Когда мы въехали в гараж, свет в нашем доме уже не горел. Я выключила зажигание, но никто из нас не шелохнулся, и наши рыдания возобновились с новой силой. Фонари в гараже погасли.

– Мамочка, а ты плачешь из-за бабушки? – мягко, но настойчиво спросил Джозеф.

– Да, Джозеф. Я плачу из-за Вискерса, из-за бабушки, и… Джозеф, я плачу вообще из-за всего.

Он потянулся ко мне через сиденье и вложил свою ладонь в мою.

– Мамочка, теперь мы твоя семья, и мы тебя любим.

От его слов я расплакалась еще сильнее. Потом, крепко сжав его руку, закрыла глаза.

– Пошли домой, – наконец произнесла я и открыла дверцу машины. На кухню поздороваться с нами прибежала Мэтти.

– Мэтти, как хорошо, что ты здесь, – сказал Джозеф, плюхнулся на колени и обнял ее.

Вместо песчанки размером с ладонь передо мной теперь была Мэтти, и мне нужно было перестроится на ее габариты, ее отзывчивость и активность. Наблюдая, как Мэтти галопом несется за Джозефом в холл, я содрогнулась, представив, какую печаль испытает Джозеф, когда умрет Мэтти, раз сейчас он так горюет по Вискерсу.

За ужином Энди сказал несколько слов о Вискерсе, о любви Джозефа к животным. Все остальное время мы молчали. В конце ужина Джозеф позвал Мэтти и, когда она, виляя хвостом, прибежала из холла, мы все потянулись погладить ее. Наблюдая, как беззаботно раздает свою любовь Мэтти и как веселятся мальчики, я немного зарядилась энергией, поднялась со своего места и поплелась наверх в ванную умыться.

В ванной было холодно, а мое лицо в зеркале над раковиной казалось ужасно бледным из-за кафельной плитки цвета авокадо. Я взяла из стаканчика зубную щетку. Еще одно дело, и этот жуткий день с запоздалой открыткой от матери и смертью Вискерса закончится. Я выдавила зубную пасту на щетку и сунула ее в рот.

– Мамочка, я уже выучил наизусть две молитвы для бар-мицвы. Хочешь послушать? – спросил Джозеф, возникнув в проеме двери в ванную.

Его кожа насыщенно-оливкового оттенка, его темные волнистые волосы, казалось, затмевали яркий свет беспощадной флуоресцентной лампы, сочившийся из шкафа позади него. Сейчас этот бодрый парнишка, принесший свернутую в рулон голубую брошюрку о бар-мицве, совсем не походил на того мальчика, который плакал навзрыд у меня на груди в ветеринарной клинике всего пару часов назад. Он робко улыбнулся и переступил с ноги на ногу. Вернуть Вискерса мне не под силу, но выслушать молитвы я вполне могу.

– Ага, – пробормотала я, гадая, как он додумался вечером в пятницу – вечером того дня, когда случилось такое несчастье, – готовиться у себя в комнате к бар-мицве, празднику, до которого еще целых девять месяцев.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Достижение еврейским мальчиком религиозного совершеннолетия (13 лет и 1 день). – Прим. ред.

2

В России породу также называют «французская болонка». – Прим. ред.