Песнь Перна
- -
- 100%
- +
Со своего места рядом с дядюшкой Менолли могла видеть разве что затылки сидящих за главным столом да изредка профиль одного из гостей. Что за наказание! А хуже всего – сам дядюшка и прочие престарелые родственники, чей преклонный возраст давал им право на теплое местечко у самого очага. Тетушки по обыкновению начали препираться из-за куска вкусной рыбы. Дядюшка решил призвать их к порядку, да только оказалось, что рот у него набит, и он поперхнулся. Тут тетушки набросились на Менолли: чего доброго, старику и задохнуться недолго. Они подняли такой гвалт, что Менолли совсем ничего не слышала. Она старалась утешить себя тем, что ей, может быть, все-таки удастся послушать пение арфиста, – ведь он наверняка будет петь, когда наконец закончится этот нестерпимо долгий ужин. Но рядом с очагом было так жарко, что от дядюшки пахло еще хуже, чем всегда, к тому же за день она ужасно устала…
От полузабытья ее пробудил тяжелый топот десятков сапог. Окончательно проснувшись, девочка увидела, как из-за главного стола поднимается высокий молодой арфист. Держа гитару наготове, он принял непринужденную позу, поставив ногу на каменную скамью.
– Так вы уверены, что зал не качается? – спросил он, взяв несколько аккордов, чтобы послушать, как настроен инструмент.
Его поспешили успокоить: вот уже сколько Оборотов зал стоит, как скала, и никто не слыхивал, чтобы он хоть раз покачнулся. Но арфист сделал вид, что не поверил, и чуть подтянул седьмую струну – к огромному облегчению Менолли. Затем ударил по струнам, да так, что гитара застонала, будто бедолага, страдающий от морской болезни.
По залу прокатился смешок. Менолли вытянула шею, чтобы увидеть, как воспринял выходку отец. Правитель Морского не очень-то понимал шутки. Встреча нового арфиста – достаточно серьезное событие; похоже, что Эльгион это не совсем понимает. Петирон часто рассказывал Менолли, как тщательно подбирают арфиста перед тем, как направить его в новый холд. Неужели никто не предупредил Эльгиона, какой крутой нрав у ее папаши?
Вдруг перезвон струн заглушил хриплый старческий хохот.
– Наконец-то у нас появился человек, знающий толк в шутках! Вот чего не хватает в нашем холде: смеха, музыки – прямо тоска берет! А я так просто обожаю развеселые мелодии да забавные песенки. Ну-ка, арфист, сыграй нам какой-нибудь лихой мотивчик, что мне особо по душе!
Менолли просто онемела от ужаса. Умоляя дядюшку замолчать, она судорожно нашаривала в кармане юбки спасительные шарики. Надо же, чтобы случилось такое! Ведь мать ее предупреждала!
Услышав властный дядюшкин приказ, арфист повернулся к старику и отвесил учтивый поклон.
– Я бы с радостью, почтенный, – самым любезным тоном произнес он, – да только времена нынче невеселые, – он взял несколько низких печальных аккордов, – совсем невеселые, так что со смехом и шутками придется пока повременить. Сплотим ряды перед лицом напасти…
И он запел неизвестную Менолли балладу, призывающую повиноваться Вейру и чтить всадников.
От тепла шарики растаяли и прилипли к карману, но все же Менолли удалось отодрать несколько штук и запихать их дядюшке в рот. Старик принялся сердито жевать, явно сообразив, что ему заткнули рот, и стараясь поскорее избавиться от помехи, чтобы снова разразиться жалобами. Наконец Менолли удалось вслушаться. Новая мелодия звучит мощно и энергично, а слова так и берут за душу. У арфиста Эльгиона был сочный тенор, сильный и уверенный. Но тут дядюшка начал оглушительно икать, а в перерывах между приступами он вдобавок пытался жаловаться. Менолли прошипела, чтобы он задержал дыхание, но старик до того озверел оттого, что ему не дают высказаться, и от привязавшейся икоты, что принялся колотить кулаком по столу. Частые, не в такт звучащие удары заглушали песню арфиста, из-за главного стола Менолли испепеляли возмущенные взгляды.
Какая-то из тетушек дала старику воды, и он тут же опрокинул ее Менолли на платье. К ним подскочила Селла, передала приказ немедленно водворить дядюшку в его комнату. Пока его укладывали в постель, он то и дело икал, перемежая приступы размашистыми жестами и невнятными тирадами.
– Придется тебе остаться с ним, пока он не утихомирится, а то еще, чего доброго, свалится с постели, – сказала Селла. – Что же ты не давала ему сладкие шарики – от них он всегда затыкается.
– Я давала. Только от них у него началась икота.
– Вечно ты все делаешь тяп-ляп.
– Ну пожалуйста, Селла, посиди с дядюшкой! У тебя так хорошо получается. Я и так провозилась с ним весь вечер – ни словечка не расслышала…
– Тебе ведь, кажется, велели следить, чтобы он помалкивал. Ты не справилась – ты и сиди. – Селла выскочила из комнаты, оставив Менолли с неугомонным стариком.
Так закончился первый из череды ожидавших Менолли черных дней. Дядюшка никак не мог угомониться и уснул лишь через несколько часов. Когда вконец измученная Менолли дотащилась до своей комнатушки, явилась Мави, чтобы как следует отчитать дочь за оплошность – ведь это из-за нее дядюшка переполошил весь холд. Менолли пыталась оправдываться, но мать даже слушать не стала.
Назавтра случилось Падение – полдня сидели взаперти. После Падения Менолли снова бегала по окрестностям с командой огнеметчиков. На этот раз передний край Нитей прошелся по болотам, так что пришлось до вечера шлепать по топкой трясине и вязким пескам.
Когда усталая Менолли вернулась домой, надо было помогать грузить сети и снаряжать лодки для ночного лова – начинался прилив. На следующее утро ее подняли еще до рассвета – потрошить и солить небывалый улов. На это ушел весь день, и к вечеру она так устала, что едва нашла в себе силы скинуть пропахшую рыбой одежду и заползти в постель.
На следующий день велели чинить сети. Обычно Менолли любила это занятие – собирались все женщины, за работой пели, оживленно болтали. Но на сей раз отец требовал, чтобы сети были готовы как можно скорее: он хотел еще раз выйти в море с вечерним приливом. Поэтому все сидели молчком, уткнувшись носом в работу, – какие уж тут песни, когда сам морской холдер стоит над душой. Менолли казалось, что отец следит в основном за ней, и ей было не по себе.
Именно тогда она начала задумываться: уж не пожаловался ли ему новый арфист, что дети неверно затвердили баллады и предания? Но Петирон всегда говорил, что есть лишь один-единственный метод обучения, и она переняла его в точности – значит, и других должна была научить правильно. Но почему же тогда отец так явно ей недоволен? Неужели все еще злится, что дядюшка разболтался за ужином?
Эта мысль не давала Менолли покоя, и вечером, когда лодки ушли в море и все наконец могли передохнуть, она не выдержала и спросила сестру.
– Злится на тебя? Из-за дядюшки? – Селла пожала плечами. – Что это тебе в голову взбрело, дуреха? Да об этом все и думать забыли. Слишком ты много о себе воображаешь, Менолли, вот что плохо. С какой стати Янус вообще будет обращать на тебя внимание?
Презрение в голосе сестры сразу поставило Менолли на место: ну конечно, она всего лишь девчонка, к тому же слишком нескладная для своего возраста, да еще и младшая в большой семье – никому нет до нее никакого дела. Только не такое уж это утешение – быть никому не нужной, даже если отец меньше цепляется или забывает ее провинности. Только вряд ли он забыл, что она пела ребятишкам свои песни. Или Селла запамятовала? А может, и вообще не знала? Скорее всего, так, размышляла Менолли, стараясь поудобнее свернуться на старом тюфяке. Вот только слова Селлы о том, что Менолли слишком много о себе воображает, гораздо больше подходят к ней самой: Селла только и думает, что о себе да о своей внешности. Ей бы уже пора найти себе мужа – глядишь, и для холда облегчение. Янус держал в Полукруглом всего троих воспитанников, а четверо из шести братьев Менолли учились рыбачьему ремеслу в других морских холдах. Может быть, теперь, когда у них есть арфист, что-то изменится…
На следующий день женщины холда занимались стиркой. Нитей не ожидалось, погода стояла солнечная – можно рассчитывать, что белье быстро высохнет. Менолли надеялась улучить минутку, чтобы спросить мать: не говорил ли чего арфист про ее уроки? Но возможность так и не представилась. Зато она получила от Мави очередной нагоняй – на этот раз за неопрятную одежду, непроветренную постель, непричесанную голову, неряшливый вид и вообще за лень и неповоротливость. Так что вечером Менолли была рада забиться с миской супа в темный угол кухни, чтобы снова не попасться на глаза матери. Сидя там, девочка размышляла, почему именно ей так не везет.
Наверное, все дело в том, что она тогда не вовремя сыграла несколько тактов своей песни. Да еще в том, что она девчонка, и притом единственная, кто смог в отсутствие настоящего арфиста играть и обучать детей. Да, окончательно решила Менолли, должно быть, именно поэтому она впала в немилость. Кому охота, чтобы арфист прознал, что с детьми занималась какая-то девчонка? Но если она учила их неверно, значит ее неправильно выучил Петирон – а это уж совсем ни в какие ворота не лезет! А если старик и вправду написал о ней мастеру Робинтону, разве новому арфисту не любопытно на нее поглядеть? Неужели ее песни вовсе не так хороши, как полагал Петирон? А может, он и вовсе не посылал их мастеру-арфисту. И в письме нет о ней ни словечка. Правда, пакет исчез со своего места в хранилище записей, но, судя по тому, как все складывается, Менолли так никогда и не удастся хотя бы познакомиться с Эльгионом.
Ей было ясно как день, что предстоит делать завтра: резать траву и тростник, чтобы заново набить все тюфяки в холде. Как раз подходящая работенка для того, кто попал в немилость.
Однако она ошиблась. С рассветом в гавань вернулись лодки, битком набитые желтохвосткой и голованом. Весь холд бросили на рыбу – потрошить, солить, коптить…
Из всех морских тварей больше всего Менолли ненавидела голованов. До чего же мерзкая рыба – вся утыкана острыми колючками, да к тому же покрыта жирной слизью, которая въедается в руки, и они потом долго шелушатся. Ее потому и прозвали голованом, что в ней почти ничего нет, кроме башки с зубастой пастью. Но если отрубить огромную голову, отделить хребет, а мясо зажарить, то просто пальчики оближешь! А сушеную рыбу можно размочить, а потом сварить или потушить – и будет такая же вкусная, как будто только сегодня выловили. Но потрошить голованов – самое гнусное, скверное, нудное занятие!
Незадолго до полудня нож, которым Менолли чистила рыбу, соскользнул и раскроил ей левую ладонь. Девочку пронзила такая острая боль, что она застыла на месте, тупо глядя на обнажившиеся кости, пока Селла не заметила, что сестра не поспевает за остальными.
– Ты что, уснула, что ли?.. Ох ты, горе мое… Мави! Мави!
Селла часто бывала несносной, но в самообладании ей не откажешь. Вот и теперь она быстро схватила Менолли за руку и, прижав перерезанную артерию, остановила кровотечение.
Пришла Мави и повела девочку прочь, мимо шеренги мужчин, женщин и детей, которые работали так, что только руки мелькали. Менолли охватило чувство вины. Все смотрели на нее, как будто она нарочно порезалась, чтобы увильнуть от работы. Слезы навернулись ей на глаза, но не от боли, а от унижения и молчаливой враждебности окружающих.
– Ведь я же не нарочно! – выпалила Менолли, когда мать привела ее в лечебницу.
– А кто говорит, что нарочно? – осведомилась Мави, сурово глядя на дочь.
– Никто! Но они все так смотрели…
– Слишком много о себе воображаешь, милочка моя. Уверяю тебя, никто ничего такого не подумал. А теперь дай сюда руку, вот так.
Мави ослабила нажим, и кровь снова хлынула ручьем. Менолли испугалась, что вот-вот лишится сознания, но потом твердо решила больше ничего о себе не воображать. Она представила, что это вовсе не ее рука, и как-то сразу успокоилась.
Тем временем Мави ловко наложила жгут и стала промывать рану едким травяным настоем. Рука сразу онемела, как будто и вправду была чужая. Кровь перестала течь, но Менолли почему-то не могла заставить себя взглянуть на рану. Она наблюдала за сосредоточенным лицом матери, которая быстро скрепила перерезанный кровеносный сосуд и зашила длинный порез, потом наложила на шов целебную мазь и завязала руку мягкой тканью.
– Ну вот. Кажется, мне удалось смыть всю слизь.
Мави озабоченно хмурилась, голос ее звучал как-то неуверенно, и Менолли вдруг стало не по себе. Она вспомнила: бывало, что в подобных случаях люди оставались без руки…
– Как ты думаешь, все обойдется?
– Будем надеяться на лучшее.
Мави никогда не лгала, и у Менолли все внутри так и сжалось от страха.
– Во всяком случае, рукой ты сможешь пользоваться.
– Что значит пользоваться? А играть я смогу?
– Играть? – Мави смерила дочь долгим пристальным взглядом, как будто та коснулась запретной темы. – При чем тут игра? Тебе больше не придется никого учить…
– Новый арфист привез песни, которые я никогда даже не слышала – например, ту балладу, что он пел в день приезда. Я не знаю нот и хотела бы ее разучить…
Менолли осеклась на полуслове: ее ужаснуло окаменевшее лицо матери, неожиданная жалость, мелькнувшая в ее глазах.
– Даже если пальцы будут двигаться, и думать забудь об игре. И скажи спасибо, что после смерти Петирона Янус проявил такую снисходительность.
– Но Петирон…
– Больше никаких «но»! Вот, выпей. И скорее в постель, пока снадобье не подействовало. Ты потеряла много крови, и мне вовсе не хочется тащить тебя на руках.
Ошеломленная словами матери, Менолли залпом выпила горький напиток, даже не почувствовав вкуса. Опираясь на плечо Мави, она едва доковыляла по каменным ступеням до своей комнаты. Несмотря на меховое одеяло, девочка ощущала леденящий холод – холод тоски и одиночества. Но снадобье начало оказывать свое действие, и Менолли провалилась в сон. Затухая, мелькнула последняя мысль: теперь, когда ее лишили единственной в жизни радости, она понимает, что чувствует всадник, потерявший дракона…
Глава 4
Чернее, чем черная чернота,Стылой стужи бездонней,Мертво стискивает Пустота…Дрогнул – погиб. Но выносят тебяХрупкие крылья драконьи.Несмотря на то что Мави тщательно промыла рану, к вечеру рука у Менолли опухла, девочка металась в жару.
Рядом с постелью сидела одна из тетушек. Она меняла холодные компрессы и тихонько мурлыкала себе под нос, желая успокоить больную. Но пение ее имело обратное действие – даже в бреду Менолли ни на миг не забывала, что музыка ей теперь запрещена, и от этого только еще больше металась и стонала. Наконец Мави, не выдержав, напоила ее вином, обильно сдобренным сонным настоем, и Менолли снова впала в беспамятство.
И это было только к лучшему – рука так распухла, что стало ясно: слизь голована попала в кровь. Пришлось позвать женщину, которая хорошо смыслила в таких делах. К счастью для Менолли, они, посовещавшись, решили распустить грубые стежки, чтобы зараза лучше выходила. Менолли постоянно пичкали сонным зельем и каждый час прикладывали к руке горячие припарки.
Яд голована – опасная штука, и Мави ужасно боялась, как бы не пришлось отнять руку, чтоб воспаление не пошло дальше. Она не отходила от постели дочери – Менолли и не снилось такое внимание. Но девочка была без сознания и не могла оценить материнской заботы. К счастью, вечером четвертого дня зловещие багровые полосы, исчертившие раздутую руку Менолли, стали исчезать. Опухоль постепенно спала, и края страшной раны побледнели, приобретя здоровый цвет заживающих тканей.
В бреду Менолли то и дело упрашивала кого-то позволить ей сыграть еще разок, самый последний, да так жалобно, что у Мави просто сердце разрывалось. Но она, как никто другой, знала, что беспощадная судьба не оставила дочери шанса. Кисть навсегда останется скрюченной. Может, так и к лучшему – новый арфист без конца донимал Януса вопросами: вынь да положь, кто разучивал с детьми обязательные песни и баллады! Сначала Янус было подумал, что Менолли допустила оплошность и на всякий случай сказал Эльгиону: мол, с ребятишками временно занимался один из воспитанников, а незадолго до приезда арфиста вернулся к себе в холд.
– Видно, у паренька задатки неплохого арфиста, – заметил Эльгион. – Да и старик Петирон был настоящий учитель.
Эта похвала застала Януса врасплох. Он не мог взять свои слова обратно и в то же время не хотел сознаться, что речь шла о девочке. А потом решил: пусть все остается как есть. Как ни крути, девчонке арфистом все равно не бывать. По возрасту Менолли уже не полагалось посещать занятия, а уж он проследит, чтобы она была занята делом до тех пор, пока музыка не станет казаться ей детской забавой. Хорошо еще, что холд не опозорила.
Жаль, конечно, что дочь так неудачно порезалась, – и не только потому, что холд потерял хорошего работника. С другой стороны, теперь она будет держаться от арфиста подальше, пока не забудет свою дурацкую страсть к сочинительству. Правда, пару раз за время болезни Менолли он вспоминал ее голосок – до чего чисто и нежно он звучал, когда они с Петироном, бывало, пели дуэтом. Но Янус быстро выбросил эти мысли из головы. У женщин есть другие дела, кроме как петь да бренчать.
Да и у него были заботы поважнее. Судя по сведениям, которые сообщил ему с глазу на глаз новый арфист, в холдах и Вейрах творились небывалые дела, случались и серьезные неприятности. Все это отвлекло его внимание от такого незначительного события, как болезнь дочери.
Один из вопросов, который часто задавал ему арфист Эльгион, касался отношения Морского холда к своему Вейру, к Бендену. Еще Эльгиона интересовало, часто ли обитатели Полукруглого встречаются в Исте с Древними. Что Янус и его моряки думают о всадниках? О предводителе Бендена и госпоже Лессе? Не возражают ли они, что всадники ведут Поиск юношей и девушек для Запечатления в цехах и холдах? Был ли Янус или кто-нибудь из холда приглашен в Вейр на Рождение?
Янус отвечал на вопросы немногословно, и первое время арфист вроде был доволен.
– Полукруглый всегда исправно платил Бендену свою десятину, даже до того, как вернулись Нити. Мы знаем свой долг перед Вейром, а они блюдут свой. С тех пор как начались Падения – а тому уж Оборотов семь, – ни одна Нить не упала на нашу землю.
– Древние? Ну, наш холд – под крылом Бендена, и мы редко видим людей из других Вейров. Другое дело Керун или Нерат – там Падение частенько приходится на границу двух Вейров. Помню только, все мы были рады, когда Древние пришли из прошлого к нам на подмогу.
– Всадники всегда желанные гости у нас в Полукруглом. А женщины Вейра, так те бывают здесь каждую весну и осень – собирают сливу и топянику, холодильную траву и всякое такое.
– Госпожу Вейра я никогда не встречал. Только вижу иногда после Падения, как она пролетает на своей Рамот’е. А Ф’лар, предводитель Вейра, – парень что надо.
– Поиск? Ну, если в Полукруглом отыщется подходящий малец, для нас это будет великая честь. Разумеется, мы его отпустим.
Правда, такая задача еще никогда не вставала перед морским холдером – никто из Полукруглого не был отмечен при Поиске. «Так оно и лучше, – удовлетворенно размышлял Янус. – Ведь забери они какого-нибудь парнишку, так сразу каждый второй станет ныть, что выбор пал не на него. А в море надо работать, а не мечтать о всякой ерунде. Вот незадача – эти мерзкие ящерицы повадились летать у Драконьих камней. Правда, пока никто не смог туда добраться и изловить файра, так что особого вреда от них нет».
Если новый арфист и счел своего холдера ограниченным трудягой, начисто лишенным всякого воображения, то годы учения вполне подготовили его к этому. Он прекрасно усвоил свою задачу – постепенно, подспудно готовить перемены, пусть вначале едва заметные. Ведь мастер-арфист хочет, чтобы каждый холдер, каждый цеховой мастер вышел за узкие рамки потребностей своего холда, своего цеха, своих людей. Арфисты – не только певцы и рассказчики. Они – арбитры правосудия, доверенные советчики холдеров и цеховых мастеров, воспитатели молодежи. И теперь, больше, чем когда-либо, необходимо изменить заскорузлые привычки и взгляды, заставить всех, начиная с юнцов и кончая стариками, думать обо всем Перне, а не только своем клочке земли, оберегаемом от Нитей. Многое придется изменить и пересмотреть. Ведь если бы в свое время Ф’лар Бенденский не устроил всем встряску, если бы Лесса не решилась на тот фантастический полет на четыреста Оборотов в прошлое, чтобы привести за собой пять исчезнувших Вейров, сейчас Перн кишел бы Нитями, не уцелело бы ни единого островка зелени! Благодаря предводителям Бендена расцвели все Вейры, а с ними и весь Перн. И холды и цеха тоже не прогадают, если примут новые взгляды и веяния.
«Ведь Полукруглый вполне можно расширить, – размышлял Эльгион. – Сейчас здесь ужасная теснота. Ребятишки говорят, что в окрестных скалах полно пещер. Да и Корабельная пещера может вместить куда больше, чем три с лишним десятка лодок».
И все же Эльгион был доволен тем, что увидел здесь, ведь это было его первое назначение. В холде ему отвели отдельную, хорошо обставленную комнату, еды было вдоволь – разве что мужчине, привыкшему к сочному куску мяса, рыбная диета может скоро надоесть. А обитатели Полукруглого – вполне милые люди, только немного мрачноватые.
Один вопрос не давал ему покоя: кто так безукоризненно вышколил детей? Старик Петирон дал знать мастеру Робинтону, что в Полукруглом есть подающий надежды сочинитель песен, и приложил две безыскусные мелодии, которые произвели на мастера-арфиста большое впечатление. Еще Петирон сообщил, что у сочинителя в холде не все ладится и что новому арфисту – Петирон, когда писал это письмо, уже знал, что долго не протянет, – следует найти к нему особый подход. Полукруглый держался особняком и чтил старые порядки.
Поэтому, следуя его совету, Эльгион не спешил, ожидая, что паренек раньше или позже объявится. Музыка говорит сама за себя. Судя по тем двум песням, которые арфисту показали, у мальчугана, несомненно, хорошие задатки. Если же он действительно воспитанник и сейчас в холде его нет – что ж, придется подождать, пока он не вернется.
Вскоре новому арфисту удалось обойти все мелкие холды, ютившиеся в береговых скалах Полукруглого, и познакомиться с их обитателями. Девушки заигрывали с ним, а когда он вечерами пел в главном зале, томно поглядывали на него и вздыхали.
Откуда было Эльгиону знать, что Менолли – именно тот человек, который ему нужен? Янус внушил ребятишкам, что новому арфисту не понравится, если он узнает, что их учила девчонка, что они опозорят холд, если проболтаются. А когда Менолли так страшно изуродовала себе руку, стали поговаривать, что она никогда не сможет ею владеть и слишком жестоко заставлять ее петь по вечерам.
Когда девочка оправилась от болезни и рука ее зажила, но по-прежнему не разгибалась, окружающие старались не напоминать ей о музыке. Да и сама она не появлялась в главном зале. А поскольку она теперь не могла выполнять работу, требующую сноровки, ее частенько отсылали собирать зелень или ягоды, причем, как правило, в одиночку.
Если Мави и удивляла неразговорчивость и замкнутость младшей дочери, она приписывала все это долгой тяжелой болезни, а никак не расставанию с музыкой. Она отлично знала: время – лучший лекарь, а пока следила, чтобы Менолли не сидела сложа руки. Мави любила, чтобы работа кипела, и Менолли старалась пореже попадаться матери на глаза.
Девочку вполне устраивало, что ее отсылали собирать ягоды и зелень – как-никак целый день на воле, подальше от холда, от людей. По утрам, когда все вокруг сбивались с ног, торопясь накормить рыбаков, которые или отправлялись в море, или возвращались с ночного лова, она, сидя в уголке огромной кухни, не торопясь съедала хлеб с рыбой, выпивала кружку кла. Потом брала с собой сверток с рыбными колобками, сетку или кожаный мешок и докладывала старушке, возившейся в кладовой, куда отправляется. И поскольку память у старушек – что дырявая сеть, той было невдомек, что Менолли уже ходила туда вчера или пойдет на следующий день.
Весна была в полном разгаре, болота покрылись ковром зелени, запестрели цветами – самое время для клешнезубов вылезать из моря и откладывать яйца на мелководье. Эти мясистые морские раки, покрытые жестким панцирем, отличались нежным вкусом, и юные обитатели холда, в том числе и Менолли, вооружившись сетками, ловушками и совками, отправились на промысел. За четыре дня они очистили от клешнезубов все окрестные бухточки – пришлось искать места подальше. Поскольку Падение могло случиться в любую минуту, уходить далеко от холда было небезопасно, и юным добытчикам строго-настрого приказали быть осторожными.
Прибрежных жителей подстерегала еще одна опасность – этот Оборот принес с собой необычно высокие приливы. Уровень воды в Корабельной пещере так поднимался, что два больших шлюпа не могли ни войти, ни выйти без того, чтобы не снять мачты. Глядя на отметки, которые на добрых две ладони превышали прошлый рекордный уровень, моряки только качали головами.