Мелодия страданий

Я киваю. Медленно, чтобы не выдать внутреннее напряжение, но так быстро, чтобы не показать своего замешательства.

- Конечно.

Внутри все сжимается от лжи. Я никогда не рисовала. Вся моя жизнь - черно-белые клавиши фортепиано.

Но говорить о том, что это засохшая кровь одного из телохранителей Модесто нельзя. Никто не должен узнать о том, что я имею хоть какое-то отношение к тем беспорядкам, что творятся в клане.

*****

Столовая напоминает декорации к фильму о высшем свете: с особой тщательностью накрытый стол, как в мишленовском ресторане, зажженные свечи и идеальная сервировка. Но все это фасад.

Главное здесь - строгий порядок, не дающий надежды на возможность занять чужое место, и не важно – статус это или принадлежность к полу. Каждое кресло - клетка, а место за столом определяет твою ценность. Повернешься не туда или потянешься не за тем блюдом - и тяжелая ладонь на плече напомнит о цене свободы.

Освальдо занимает место во главе. Джозефина - по правую руку, Модесто с сыном - по левую. Мое же место сегодня рядом с моей будущей семьей. Живая иллюстрация того, что будущее уже расписано без моего участия.

- А как же твой младший сын? - Освальдо отодвигает стул для жены, задавая вопрос Модесто. – Я уже давно его не видел.

- Габриэле плохо себя чувствует. Ты же знаешь о его болезни. Сейчас он...

- Как раз спустился, - перебиваю я, тут же делая шаг в сторону спустившегося к нам брата.

- Спустился, чтобы поприветствовать тебя, Освальдо, - после минутной паузы, тихо проговаривает Модесто и мне не нужно смотреть на него, чтобы увидеть его сжатые челюсти.

Его присутствие для меня сейчас - пустой звук. Я вижу только младшего брата.

Габриэле всего десять, но он кажется мельче и слабее других детей. В то время как его сверстники давно изучают ведение дел и боевые дисциплины, Габри лишен этого права из-за врожденной катаракты. В видении клана это - фатальный изъян, непростительная слабость будущего дона.

Его не учат - его игнорируют. Он просто есть. Как и я, он считается бракованным товаром, недостойным сидеть за одним столом с сильными мира сего. Только мой брак заключается не в болезнях, а в ее крови. И то только для обитателей этого дома.

Но он мой брат. Мой самый любимый младший братец. И я верю, что он имеет больше прав на титул младшего дона, чем кто-либо в этой комнате.

Я подхожу к нему, но не беру за руку – лишь мягко улыбаюсь. Это мой безмолвный знак поддержки: я рядом, что бы ни случилось. Всегда. Брат коротко кивает в ответ. Я не вижу его глаз за темными стеклами, но ощущаю его внутреннюю силу и собранность.

Габри медленно идет к Освальдо, все так же стоящему возле своей жены. Тот смотрит на него с непроницаемым лицом, точно оценивая - достоин ли мальчик носить фамилию Аккарди и какую пользу может принести в будущем.

Стоит отдать должное Габри – он не тушуется. Не сбавляет шаг, даже когда отец прожигает его спину взглядом, полным неприкрытого презрения.

Я иду на шаг позади него, и только когда Габри останавливается перед Освальдо, встаю рядом с ним, плечом к плечу. Брат медленно снимает очки и смотрит прямо на мужчину перед собой.

- Добрый день, дон Освальдо. Синьора Джозефина, - голос брата звучит учтиво, когда он приветствует гостей.

- Габриэле, - Сальваторе улыбается одними уголками губ, его взгляд становится пронзительным и оценивающим. - Я помню тебя только родившимся мальчишкой. А сейчас передо мной мужчина, который не стыдится своей уязвимости. Это редкое качество.

- У каждого есть ахиллесова пята. И задача мужчины - сделать так, чтобы до нее никто не добрался, - произносит брат с непоколебимой уверенностью.

Глядя на него, я не могу сдержать гордую улыбку.

Освальдо одобрительно кивает, протягивая свою массивную руку перед собой для рукопожатия.

- Модесто хорошо научил тебя.

- При всем уважении, синьор, этому меня научила сестра, - с достоинством и гордостью отвечает Габри.

- Вот как? – изучающий взгляд Освальдо снова устремляется на меня. - Весьма правильные мысли для той, что станет партнером будущего дона.

Слово «партнером» эхом отдается в сознании. Не тенью. Не инкубатором. А той, кто обладает реальной властью наравне с мужем.

На мгновение хочется поверить в искренность этих слов, но я тут же одергиваю себя. Это лишь изящная словесная конструкция, необходимая для поддержания власти. Если мне и нужно будет с кем-то договариваться о реальном партнерстве, то точно не с ним, а с его сыном и моим будущим мужем.

- Благодарю, - отвечаю коротко и лаконично, даря ему мягкую улыбку.

Освальдо еще раз окидывает Габри оценивающим взглядом, затем отступает и занимает свое место во главе стола. Я сажусь рядом с Джозефиной, брат занимает место справа от меня. Темные очки снова скрывают его глаза - не только от света, но и от презрения отца, который видит в слабости сына отражение собственного провала.

Первые перемены блюд проходят в тишине, нарушаемой лишь монологом Модесто о том, как много Джуллио делает для становления будущим доном. От этой патоки тошно, кажется, не только мне, но и нашим гостям. Только вот лица всех присутствующих остаются непроницаемыми масками.

Каждый в этой комнате учился с детства контролировать не только свои эмоции, но и дыхание. Этот навык прививают не только мужчинам, но и женщинам. Особенно женщинам. Потому что мы, как принято считать - самое слабое звено. Любая эмоция может стоить жизни. Нас держат в стороне от дел, в полном неведении происходящего, но все же сковывают клятвой молчания.

Жестокая, непреложная правда, которую не так-то просто перейти.

- Когда вернется Микеле? - вопрос Модесто на мгновение заставляет меня застыть со столовыми приборами в руках, напрочь позабыв о правилах приличия и о мыслях, занимающих мою голову последний час. – Насколько я помню, в договоре было точно прописано, что сама свадьба должна произойти после восемнадцатилетия… Элисии. Я уже не говорю про помолвку, которая должна была случится еще год назад.

Выдержанная пауза перед моим именем. В этом молчании я слышу все: и то, что я для него лишь «эта», и то, что моя ценность для него равна нулю. Хотя он прекрасно знает, что именно произойдет, если я когда-нибудь осмелюсь выйти на свет.

- Микеле задержится в Швейцарии еще на три месяца. Свадьба будет сразу после его возвращения, - Освальдо говорит так, будто это уже решенный факт. - А пока пусть Элисия чаще приходит к нам. Джозефина поможет ей со всем разобраться. Уверен, ей захочется взять организацию в свои руки.

Теплая рука легла на мою, и этот простой жест на секунду вывел меня из равновесия. Отрывая голову от тарелки, встречаюсь взглядом с женщиной, чьи глаза лучились заботой, так похожей на мамину. В нем читалось то самое безграничное тепло, которого мне так не хватало.

То, от которого я давно отвыкла.

Я отвечаю ей мягкой улыбкой и невольно бросаю взгляд на Освальдо. Он сидит в стороне, молча наблюдая за нами. На лице непроницаемая маска, но в глазах тот самый интерес, который пока мне не понятен.

Что он чувствует, видя, как его жена принимает в семью будущую невестку?

Беззвучно усмехаюсь. Эти мысли ни к чему не приведут.

- Благодарю вас за эту возможность, - говорю с искренней благодарностью. - Иногда действительно необходима женская помощь. И я буду очень рада, если это будет Джозефина.

Освальдо, получив желаемый ответ, одобрительно кивнул и вновь погрузился в десерт. Мой взгляд скользнул к Модесто. В его глазах застыло ледяное предостережение - второе за сегодняшний день. Я знала: еще одно неверно подобранное слово, еще один намек, понятный лишь узкому кругу, - и мне жестоко напомнят о той роли, что была выбрана для меня главой этого семейства.

В ответ я лишь едва заметно улыбнулась и коснулась губами бокала с вином. Маленький глоток, сделанный медленно и грациозно, был лишь данью этикету. Я не могла позволить себе ни показаться грубой, ни, тем более, продемонстрировать искреннюю любовь к напитку.

Никогда нельзя забывать о том, какое положение женщины занимают в нашем мире.

- Уверен, моя любимая сестренка будет рада, - хриплый голос Джуллио разорвал повисшую тишину. - Ее будущий муж тринадцать лет оттачивал мастерство убийства в самом жестоком месте для наших людей. За таким, как он, будешь как за каменной стеной.

Он был пьян. Любой, кто взглянул бы на него, понял это с первого взгляда. Джуллио никогда не знал меры - ни в выпивке, ни в отношении к девушкам, ни в понимании границ дозволенного наследнику и плевал на запреты отца. Тот сидел неподвижно, лишь желваки играли на скулах от едва сдерживаемого гнева.

Но Джуллио смотрел только на меня. В его глазах горела знакомая ненависть. Он не пытался быть остроумным - он хотел напугать меня. Его слова были предупреждением: человек, чье ремесло - смерть и пытки, не способен дать любовь. Он может предложить лишь унизительную надежду выжить там, где другие погибли.

Я мало знаю о том, что творится за высокими стенами в Швейцарии. Скорее, только одно - это место настоящая мясорубка, откуда не каждый возвращается живым. Большинство наследников мафиозных кланов предпочитают не рисковать жизнью попусту, ведь вести дела можно научиться и здесь. Но те, кто возвращается оттуда... Они становятся легендами: непревзойденные аналитики, хладнокровные убийцы и мастера самоконтроля.

Так говорят слухи. А правду знают лишь те, кто видел это своими глазами.

Но я знаю еще кое-что.

- Ты прав, братец.

Я ставлю стакан с мягким стуком и смотрю ему прямо в глаза. Он вздрагивает и пытается отвести взгляд. Я же улыбаюсь краешком губ.

- За таким мужчиной будешь как за каменной стеной. Их боятся, уважают… превозносят. Ведь чтобы выдержать тринадцать лет в аду, нужна воля крепче стали - то качество, которого так часто не хватает здешним наследникам.

В глазах Джуллио полыхнула ярость, но он остался на месте, лишь до хруста в костях сжав кулаки. Для того, кому предстояло возглавить семью, это было слабой выдержкой, однако для него - уже прогресс.

Из всех сказанных им слов только слова о моем будущем муже звучат как белый шум, который мозг уже не воспринимает. Это не выбор – это константа, по которой выложен мой путь. И не важно, чего я хочу – я стану женой человека, которого ни разу в жизни не видела.

- Рад, что в скором времени ты будешь носить фамилию Сальваторе.

Только сейчас вспоминаю, что мы не одни за этим столом – обернувшись, смотрю на Освальдо, в глазах которого уважение, интерес и в этот раз что-то новое. Как будто этот человек смотрит не на меня, а на что-то забытое. Потерянное.

Я могла ошибаться в трактовке эмоций этого человека, но была почти уверена: я его заинтересовала. Вот только чем именно?

- Освальдо, я хотел обсудить поставки… - голос Модесто вклинился в тишину, возвращая всех к реальности.

Но Освальдо не спешил отводить от меня взгляд. Он смотрел так пристально, будто препарировал меня взглядом, пытаясь вскрыть черепную коробку и добраться до сути. Затем, словно получив искомый ответ, он наконец повернулся к Модесто. Разговор перешел на обсуждение оружия.

Оставшийся вечер проходит тихо и мирно, за исключением ясного ощущения – этот вечер я точно проведу не в своей комнате.

*****

- Ты скоро уедешь? - шепот Габриэля был едва различим, будто он боялся спугнуть покой собственной комнаты.

Я опустилась рядом с ним на кровать и заглянула в его лицо. Его глаза - янтарные, как мои, как мамины, сияли в полумраке. И даже небольшое помутнение на левой радужке не портило их, а лишь подчеркивало.

- Мы уже обсуждали это, - отвечаю мягко, но с той непоколебимой уверенностью, которая всегда звучала в моем голосе при разговоре с ним. - Я всегда буду рядом. Чтобы ни случилось.

- Я боюсь, что больше тебя не увижу, - тихо признался он. - Ты все, что у меня осталось.

Я лишь грустно улыбнулась ему в ответ и, склонившись, коснулась губами его лба.

Габриэле замер, задержав дыхание, а затем медленно выдохнул, впервые за вечер позволяя себе расслабиться. Он был слишком взрослым для своих лет, но в глубине души все еще оставался десятилетним мальчиком. Ребенком, лишенным отцовской ласки и видевшим от старшего брата лишь жажду его смерти. Единственным воспоминанием о матери для него были старые фотографии - лишь хрупкие осколки прошлого.

У меня же было нечто большее - фортепиано. Мамино. То, которое когда-то ей подарил отец. Она его любила так же сильно, как и нас. Именно она научила меня играть и показала, что музыка может стать самым лучшим спасением. Безопасным островком, где есть только ты и дыхание твоей души.

Пусть общество и считало музыку не мужским делом, я тайком учила брата играть. Это была наша с ним тайна, доверенная лишь узкому кругу лиц - тем немногим, кому мы могли верить и кто так же, как мы, оплакивал разбитое на хрупкие осколки прошлое.

Отстранившись от него, приглаживаю выбившуюся прядку его пшеничных, немного вьющихся волос.

- Иногда ты так похожа на маму... Хотя я ее совсем не помню. Это ведь странно?

- Нет, совсем не странно, - я улыбаюсь ему и, наклонившись, тихо кладу ладонь ему на грудь. - Она всегда с нами, в сердце. И она бы безмерно гордилась тем, каким мужчиной ты становишься.

Он молча кивает, глубже закутываясь в одеяло, точно старается создать теплый кокон вокруг себя, ограждающий от реальности. Я поднимаюсь с кровати и направляюсь к двери, гася за собой свет.

- Эли…

Его голос останавливает меня у порога. Я оборачиваюсь и вижу его взгляд - прямой и твердый. Как клятва.

- Я обязательно стану сильным. Я смогу тебя защитить.

У меня на секунду сбивается дыхание. Но я тут же беру себя в руки. Он не должен видеть мою слабость. Это только мои мысли, моя битва.

- Обязательно.

Потянув за ручку, я выхожу в коридор и плотно закрываю за собой дверь. Лишь ощутив спиной ее холодную твердость, позволяю себе выдохнуть.

Только имея смысл жизни, можно выстоять в любой буре. Моя цель - оберегать Габриэле. Это мой долг и единственный путь искупить вину перед матерью. Если я не сломаюсь, судьба даст мне шанс попросить у нее прощения, пусть даже она не сможет мне ответить.

В этот момент я вновь даю себе то обещание, что прозвучало в душе десять лет назад. Тогда я впервые заслонила собой брата от Джуллио. Тогда же погас мой самый яркий свет.

- Закончила прощаться?

Я поднимаю глаза. В проеме стоит Джуллио, небрежно подпирая плечом косяк. Его ухмылка - мерзкая и самодовольная - не сходит с лица с тех пор, как он начал приходить за мной по вечерам.

Какое-то время я просто смотрю на него. Долго, изучающе. Не как на кровь от крови Аккарди, а как на ничтожество, чья жизнь не имеет цены. Он считывает мой взгляд мгновенно. Оттолкнувшись от стены, он отвешивает мне издевательский поклон, полный фальшивого почтения, и жестом приглашает идти вперед.

- Прошу вас, ваше величество. Вы знаете дорогу.

И я иду.

Снова в свой персональный ад.

Глава 2. Микеле

В тот день, когда встретил ее, я забыл – какого это, не иметь возможности видеть ее каждое мгновение своей жизни. И почему-то это ощущалось очень правильно.

У меня был всего один день, чтобы впервые за долгое время увидеть родителей и брата. День тишины, непривычной и даже чужеродной. Но что-то внутри безошибочно твердило - я дома. Впервые за тринадцать лет я был в окружении людей, ради защиты которых готов был пройти через ад.

Был.

Теперь же я стою в кабинете Модесто Аккарди, принимая на себя роль, уготованную моим отцом - телохранителя его дочери. Той, что через три месяца предстоит дать мне брачный обет перед этим мужчиной и навсегда сменить свою фамилию.

Девятнадцать лет - еще не женщина, совсем девчонка. Надеюсь только, что она не вырядится в какой-нибудь цветочный сарафан и не будет смотреть на меня своими детскими наивными глазами.

«Элисия… Она заслуживает внимания. Как и своей фамилии. Присмотрись к ней. Эта девушка не так проста, как кажется».

Вспомнились слова отца перед отъездом. Его лицо тогда было непривычно серьезным, а таким я его видел крайне редко.

Что же он в ней углядел? Впрочем, скоро я смогу это выяснить.

Устало выдыхаю про себя.

Сообщи мне кто о плане отца пару месяцев назад, я бы отверг его без раздумий. Слишком безрассудно. Я помнил эти светские вечера и встречи с кланами, когда был лишь пацаном, не имевшим веса.

Да, я стал другим, больше похожим на своего деда. Щетина, повзрослевшие черты лица и сильно изменившееся за эти годы тело сделали свое дело. Даже мать при личной встрече смотрела на меня с широко открытыми глазами.

Я поддерживал связь, получал отчеты и из далека наблюдал за тем, как Нино пытается заменить меня, лишь бы совладать со своей безумной натурой. Брат всегда был неугомонным. И, либо в нем до сих пор играет юношеский максимализм, либо… Нет, все-таки это характер.

Так или иначе, затея была рискованной. Внедриться в семью телохранителем, чтобы проверить Модесто и понять цену его докладам о доверенной территории - шаг отчаянный. Но отец всегда просчитывал ходы наперед. Этому учился и я.

Глядя на будущего тестя, я в очередной раз убеждаюсь в правоте отца. Этот человек не видит дальше собственного носа. Его мир ограничен деньгами и престижем, а на то, друг перед ним или враг, ему плевать. Главное - выгода.

Он был невысок, около ста семидесяти пяти сантиметров, а его тело заплыло жиром. Лицо, изборожденное морщинами, не запоминалось ничем, кроме одного – самодовольным взглядом, которым он смотрел на меня. На руках броские бриллиантовые часы и огромная золотая печатка. Это были не просто украшения, а вывеска, громко заявляющая о его статусе младшего Дона.

Что ж, это и к лучшему.

Чем высокомернее цель передо мной, тем легче заставить ее врасплох.

- Приступаешь к обязанностям сегодня, - он наконец отрывает взгляд от бумаг и смотрит мне в глаза. – Феделе введет тебя в курс дела. А вот и он.

Я поворачиваюсь к двери. Вошедший высокий мужчина игнорирует мое присутствие, полностью сосредотачивая внимание на Аккарди.

- Вы вызывали, - произносит он ровным тоном.

- Отведи этого...

- Карло Рэниро, синьор, - напоминаю, сопровождая слова вежливым, но холодным кивком.

Модесто коротко усмехается, небрежно взмахивает рукой и тянется к сундуку с сигарами.

- Он под твоей ответственностью, Феделе.

- Понял.

Лишь теперь вошедший мужчина переводит на меня свой мимолетный, ничего не выражающий взгляд и указывает на дверь легким кивком. Не задавая вопросов, я следую за ним.

В общем коридоре мы проходим мимо солдат, которые почтительно склоняют головы, глядя на мужчину. И это сразу бросается в глаза – Феделе Мариано здесь уважают. Его досье было в стопке тех бумаг, что я изучал перед прибытием в этот дом. Пятьдесят лет, ни жены не детей – всю свою жизнь он был рядом с прошлым главой клана – Антонио Аккарди. Когда же он умер из-за поздно обнаруженной болезни сердца, его заменил младший брат – Модесто. Но даже так, он всегда оставался предан этой семье.

Военная выправка, сосредоточенный взгляд и напряженное тело, всегда готовое к атаке – он боец, из которого навряд ли получится вытянуть хоть что-то. Поэтому отец дал мне три месяца – он с самого начала знал, что дело будет муторным.

Мы выходим из здания и направляемся по тропе к двухэтажному флигелю. Только здесь, вдали от чужих ушей, мужчина начинает разговор.

- В твои обязанности входит сопровождение синьориты на все мероприятия и выезды в город, - голос Феделе звучал ровно и безжизненно, словно он повторял заученный текст. - Помимо тебя, есть Теобальдо. Работать будете в паре, кроме дней, когда он занят на приемах или операциях. По всем вопросам - к нему. Если его нет - ко мне. Выходные - раз в две недели, по согласованию. Все понятно?

- Так точно.

Он чеканил инструкции на ходу, не сбавляя темпа и не глядя в мою сторону. Не задавал лишних вопросов, впрочем, как и Модесто. Тот вообще не принимал никакого участия в рассмотрении моей кандидатуры.

Но они были у меня.

- Могу я задать вопрос?

Феделе замирает у порога и только теперь поворачивается ко мне. Его взгляд не выражает ничего, кроме молчаливого разрешения говорить.

- Насколько я знаю, телохранителями становятся только те, чья верность семье доказана годами. Меня же взяли сразу после испытательного боя. Почему?

Я понимал, что ступаю на тонкий лед. В голове роилось два варианта развития событий: либо это покажет, что я слишком хорошо осведомлен о внутренних делах кланов, что неизбежно вызовет подозрения, либо как констатация их преступной небрежности в вопросах безопасности.

И я даже не знаю, какой из этих вариантов мне нравится больше.

Феделе смотрит на меня всего мгновение, а затем отвечает - коротко и исчерпывающе.

- Я увидел в тебе силу защитить ее.

Такого ответа я точно не ожидал, но и уточнять, что именно он имел ввиду не стал – ответа все равно не последовало бы, судя по тому, что я успел увидеть в этом человеке. Он сдержан, немногословен и держит субординацию.

Больше он не произносит ни слова. Разворачивается и шагает внутрь. Я немедленно следую за ним, профессионально оценивая каждый угол на предмет возможной опасности или скрытых наблюдателей.

Флигель оказался просторным, почти как основной дом. Однако атмосфера здесь была иной - более легкой. Никакого мрачного дерева, мрамора или золота. Простая планировка в светло-бежевых тонах. Насколько я помню по отчетам, его в свое время построил Антонио Аккарди для своей невесты. Но брак они так и не заключили.

- На втором этаже два крыла. В левом - комнаты Элисии, Теобальдо и гостевая. В правом – твоя, синьора Габриэле и Николины, его телохранителя и по совместительству няни, если можно ее так назвать. В каждой комнате свой санузел, так что проблем быть не должно.

Слова Феделе заставляют на секунду сбиться с шага.

«Комната будущей жены рядом с телохранителем?» - эта мысль неприятно царапает сознание.

Как Модесто вообще допустил подобное? Или тот парень здесь с иной целью? Нужно будет присмотреться к этому телохранителю. Я не ханжа и не требую от жены девственности, так как и сам я давно не невинен. Но измены я не прощу - брак для меня строится на абсолютной преданности. Другого варианта нет и никогда не будет. И ей придется с этим смириться, так или иначе.

- На первом этаже у нас кухня-столовая и кладовые, - продолжает он вводный инструктаж.

Феделе обошел массивную лестницу слева, и мы двинулись по коридору, откуда доносилась музыка. Спокойная, но… пронизанная тоской мелодия фортепиано.

Мать тоже в своей время любила играть. Вечерами, когда отцу не надо было контролировать дела клана, она играла для нашей семьи. Это были самые уютные и теплые вечера в нашем доме, напоминающие о том, что мы можем быть такой же обычной семьей, как и все остальные. Только с оружием в каждой комнате и руками по локоть в крови. Но ее музыка всегда была наполнена каким-то теплом.

Эта же была ее полной противоположностью.

У самой двери он резко остановился. Я заметил, как напряглись его плечи, как задержалось дыхание и на мгновение в глазах промелькнул отголосок боли – не той, когда тебе ломают кости и выворачивают суставы. Она была с иным привкусом, более горьким. Когда ты видишь боль родного, но не можешь забрать ее себе. Мужчина быстро вернул прежнее самообладание. Он медленно повернулся, его взгляд был тяжелым, предупреждающим.

- В комнате - полная тишина, пока она играет. И заруби себе на носу: здесь ты подчиняешься только ей, - он выдержал паузу, словно взвешивая, стоит ли продолжать. - И еще... Если ночью услышишь крик, забудь о нем. Просто делай то, зачем вышел, и возвращайся в свою комнату.

На моем лице отразилось недоумение, а интуиция, подкрадываясь к самому сердцу, шептала - в его словах скрыто то, что мне явно не понравится.