Жизнь по правилам и без
- -
- 100%
- +
– Ты, батя, был военным и тебе нравилось, – рассуждал я в присутствии отца. – А вот выдержу ли я эту школу? Не сбегу с первого курса?
– Тебе, сынок, надо стать личностью! – назидал батя. – Но, чтобы личность сложилась в тебе, возмужала, сейчас не обязательно ехать в Сибирь или вкалывать грузчиком, но через какие-то трудности ты должен пройти. Поэтому пойдёшь в армию, станешь офицером. Но в начале – суворовцем.
Последний класс – восьмой, я готовился к поступлению в Суворовское военное училище, чтобы стать в дальнейшем офицером, затем стратегическим ракетчиком. На летчика уже не хотелось, высокий уж больно я по росту, да и часто пилоты сталкиваются с опасностью – один на один. Смогу ли я выстоять?
Я совершал побег из «родительского плена», с удовольствием уезжал в неведомую жизнь, жизнь военного человека. Жить в поселке становилось скучно, не было размаха, да и работы для себя по душе я не видел. А ведь жизнь дается человеку один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за дни, прожитые без счастья, без любви, без радости. Счастье. Как оно желанно, и как может быть так недостижимо, когда очень хочется его. Так как же стать счастливым? Этот вопрос все больше одолевал засидевшегося в крымских виноградниках юношу, перед которым распахнулись двери при выборе пути. И я повторил судьбу отца, деда и прадеда: покинул отчий дом в поисках лучшего пути для собственного развития.
– Долги надо отдавать, – говорил отец. – Удача и неудача определяются нашей судьбой. Хорошие и плохие дейст¬вия – это всё путь человека. Воздаяние за добро или зло – это всего лишь поучения проповедников. А о том, хорош человек или плох, можно судить по испытаниям, которые выпадают на его долю. Человек, обделенный мудростью, ругает свое время. Тот, кто сдержан в словах, принесет пользу в любые времена, если подумает, как это сделать. Но у каждого времени и у каждого человека своё предназначение.
Отец постигал восточную философию в Китае, когда воевал с Манчжурией. Война – самое неблагодарное дело. Поэтому фронтовики не любят вспоминать и рассказывать про неё. Однако настоящий воспитанный человек сохраняет человечность при любых обстоятельствах.
Мне рассказывала мама, как она одна с маленькой дочкой, моей сестрой, ехала из далекого Алдана сквозь всю нашу необъятную страну после войны в Крым. Через десять дней у неё не осталось ни денег, ни еды, ни сил. Соседи по деревянному вагону были бедны, некоторые возвращались из ссылки – кабардинцы, ингуши, чеченцы. Вдруг к ней подсел какой-то пожилой человек, тоже из пассажиров, в солдатских галифе. Спросил, далеко ли еду, откуда и есть ли деньги на такой длинный, трудный путь. Когда он понял, что нет, ушёл. Потом вернулся. Принес краюшку хлеба, мешочек сахара и денег, 100 рублей старыми деньгами, до деноминации 1961 года это были большие деньги. Средняя заработная плата рабочего в то время составляла 350 рублей.
Даёт маме чужой человек деньги и ничего не требует взамен. Мама спрашивает, как и куда вернуть ему деньги. Она напишет мужу, и тот постарается прислать, вернуть ему долг. Но человек этот с живыми глазами, удовлетворенный, что помог другому, отвечал:
– Моё имя за дальнюю дорогу вы забудете, я такой же переселенец, как и вы, и не знаю, где пущу корни, где найду свою лучшую долю.
– Но, как я могу так просто взять, и не знать, кому отдать этот долг потом?! – отвечала мама.
– Когда у вас будет возможность, – говорил ей добрый спаситель, – верните тому, кто будет так же нуждаться, как вы сейчас. А тот в свою очередь вернет совсем другому, а тот третьему. На том и стоим, милая женщина, так и живем.
Он пожелал доброго пути, обнял её и ушёл. Больше мать его никогда не встречала. Она так и не узнала, кто он, как его зовут, но долг этот мама отдавала десятки, сотни раз. Помощь незнакомца спасла её и маленькую мою сестренку на этом этапе пути. Они благополучно доехали до Крыма, куда потом приехал из Китая отец и где немного позже родился я…
Я вырос и уезжал из Крыма, но знал, чувствовал, что вернусь домой ещё не раз. В детском пространстве каждого должны быть старшие воспитатели, ради которых ты готов лететь за облака, чтобы увидеть звезды. Если таких не было, то ты много потерял в жизни. И мы возвращаемся, чтобы отдать долги, долги детства.
Человек я больше социальный нежели интроверт, уходящий в себя, в свою ракушку тела. А если больше – я борец за справедливость. Меня тянуло на творческую стезю, преобразовывать мир, как максималист, авангардист, создавать прекрасное, которое должно давать плоды, чтобы спасти мир, красоту. Но тогда, в шестидесятые, эпоха при свете дня рождала больше тружеников прозы и военных, нежели творцов поэзии. К тому же каждый родитель хотел увидеть в детях своё отражение, как в зеркале, повторить себя или то, что он не достиг, но так хотелось то, что ему ближе по душе. А мы – дети – не были такими самостоятельными и смелыми, чтобы идти напролом. Наш метафизический канал бытия был ограничен отсутствием большого потока информации: что видели вокруг и слышали, туда и топали наши молодые неопытные ножки. Жизнь, как природа, щедра с теми, кто щедр с ней, но мы всё равно у неё в вечном долгу.
Однако самые ценные вещи в своей жизни я не изучал их в школе, а получил их гораздо позже. За десятилетку получены важные азы для юношеского ищущего ума и впитывающего всё вокруг в себя, как мягкая податливая губка всякую жидкость: и мутную, и родниковую. Наш мозг запоминает всё, мимо чего он прошёл, унюхал, попробовал, услышал, потрогал и так далее. И тут хоть с какими генами родись: если нет условий для развития – не будет и результата. Городок провинциальный, летняя жара. Но и здесь преуспеть можно, но в том, что по душе, что очень любишь.
Поэтому надо было мне выбираться туда, где есть условия для развития. Ну, а что делать тем, кто не смог выбраться в большой город, к вузовским учителям? Тогда им, не надо слушать плохую музыку, не надо читать плохие книги, не надо есть всякое дерьмо, не надо дрянь пить, не нужно общаться с плохими людьми. Но всё это каждый должен осознать сам. А пока, вперёд! Здесь я вывел для себя:
ПРАВИЛО № 1.4: «Если нашёл в жизни своё предназначение, иди до конца, не делай больших пауз и остановок».
Исповедь.Жизнь всегда полна разных непредвиденных опасностей, но это не повод предаваться страху, наоборот, если слепо шагнул в манящий туман жизни – значит, человек не боится терять то, что имеет.
Я понимал, что мир несправедлив, и находил тому подтверждение у классиков, что он всегда был таковым. Читал Шекспира сонеты и думал, что изменилось в человеке за все века, если 400 лет тому назад он писал, что «всё светлое становится мишенью», «ты в чистоте и гордости живёшь, за этим и охотится уродство», «как ни приятны радости побед, на зависть и злорадство нет управы».
О, как нелегко во всём мне разобраться.
И в «Отелло» Шекспир заметил:
О мир жестокий! Помни, помни мир,Быть честным и прямым – небезопасно.Каждый из нас искал свое место в этом несправедливом мире в перерывах между постоянной работой, комсомольскими стройками, целиной, нервными срывами, попытками узнать что-то новое, запрещённое. Что-то новое можно было найти только в больших городах.
Я ехал в неведомую мне столичную жизнь юноши, в манящую даль новых дорог с развилками. Ушёл в пятнадцать лет из отчего дома, уезжал с радостью поступать, бежал от бедности, от скучной периферии, где все мне говорили вместе с родителями: «Уезжай отсюда! Уезжай туда, где бурлит жизнь. Там ты обретёшь профессию, выбьешься в люди».
Под стук вагонных колес, стоя в тамбуре, как молитву, как «Отче наш», мысленно проговаривал слова о помощи, вспоминая всех святых, их напутствия. С тоской на сердце я прощался с малой родиной и обращался за подмогой ко всем небесным силам, будучи атеистом:
«Господи, мне как никогда нужна твоя поддержка. Я вовсе нe прошу тебя о каком-то чуде, или тёпленьком месте, и уж тем более о лёгких деньгах. Дай мне внутри столько силы, чтобы сдать экзамен в неведомую мне до селе жизнь.
Веди меня в большом и малом каждый новый день, помоги легко переносить все события дня, какими бы они ни были. Научи рaзумно плaнировaть тeчeниe учебного дня и отличать в нём главное от второстепенного.
Научи делать ежедневно, пусть крохотные шаги к своей мечте, а если вдруг оступлюсь, упаду, то пошли мне Ангела-хранителя и научи подниматься, продолжать путь, никого не виня и не обижая. Дай мне силы владеть своими страстями и эмоциями в радости и в беде.
Господи, пошли мнe в нужный момeнт мудрого наставника, особенно на крутых поворотах судьбы, который всегда бы подсказывал выход и вёл меня вперед. Помоги преодолеть все страхи и тревоги на этом пути.
Нaучи мeня тeрпeливо ждать, верить, мечтать, любить и не падать духом».
Впереди меня ждала пугающе интересная неизвестность, неясный путь длиною в жизнь и яркие огни большого города.
Глава 3. Есть такая профессия.
Плен.Спичка горит семь-восемь секунд, сигарета – семь мин. За это время надо успеть, как УЖ, проползти мимо сурового бородатого охранника, пока он отвлечён своим любимым делом – перекуром «косячка», любуясь звёздами и Луной. Я сидел на краю ямы и ждал. Вот чиркнула спичка, как выстрел стартового пистолета. Я в тот же миг пополз, краем глаза косясь на огонёк. В ночной темноте горящая сигарета описала полукруг. Курящий выпустил клуб бурого дыма: сигарета с коноплёй. И, словно глухарь на току, ушёл в состояние туманного кайфа: ничего не видел и не слышал вокруг в этот момент, хоть стреляй…
… Прошлым днём я пришёл в себя от контузии, когда двое чёрных людей тащили меня за ноги по ущелью, голова болталась и ударялась о камни. Затем бросили в холодную глиняную яму, как мешок с картошкой. Яма, или зиндан, была метров шесть глубиной. Я определил это, исходя из своего роста и от того, что были видны звёзды со дна тёмного колодца даже светлым вечером. В ней было очень холодно. Я чувствовал, что с заходом солнца просто околею на дне глиняного мешка от холода и голода. Придётся питаться корешками упавших звёзд.
В таких условиях холодной реальности ни один живой организм не сможет долго существовать нормально, любой сойдёт здесь с ума за неделю или месяц. Моя новая мертвенно-холодная яма-постель, недремлющая, безумная, стояла на самом краю холма, среди множества таких же вырытых, таинственных дыр, заключая в себе тьму и мрак.
Вечером в проёме ямы показалась местная девушка. На ней сияли украшения, как у невесты. Мы встретились с ней взглядом. «Какие у неё глубокие и голубые глаза, как у Светки, – промелькнула светлая мысль. – Замечаю красоту, значит, ещё жив».
Я понимал, что из плена выбраться, шансов почти нет. Ну, может, один из ста. В кармане нашёл клочок бумаги и огрызок карандаша. Быстро нацарапал прощальное послание жене, скомкал записку, прилепив кусок глины внутрь, бросил наверх:
– Лови! Передай, если сможешь.
Девушка что-то жевала, но при этом, не мигая, смотрела на меня. Она поймала комочек и спрятала в кармашек. Это зацепка. Я улыбнулся ей. Она что-то бросила в яму. «Сушёная дыня!» – сразу понял я. Если есть экономно, то хватит надолго. Я благодарно подмигнул ей. Она продолжала внимательно смотреть на грязного белого мужчину и что-то говорила, показывая по сторонам. Я понял, что вокруг много таких ям: немного изучил язык чёрных людей. Девушка ещё сказала, что пленники живут здесь годами. «Рабство в 21 веке, какая дикость!» – подумал я.
Незнакомка продолжала смотреть, и я понял, что ей понравился. Она заглядывала в глаза, а я подыгрывал ей, улыбался и показал на пальцах: «Как бы выбраться отсюда?» Она этот жест поняла по-своему и вдруг с осознанностью зрелой женщины отцепила от волос муйбанд – индийскую металлическую заколку и бросила в яму:
– Это тебе от меня! – прошептала она на своём, послала воздушный поцелуй и, покраснев, скрылась из виду.
Эта ночь имела свой цвет: холодная синева и свинцовая мгла нависли над ямой. Всё тёмное время я ковырял в глине ступеньки этим спасительным маленьким предметом, согреваясь от работы. Под утро из проёма показалась моя ошалевшая, сонная голова. Ещё минуту назад я не понимал, радоваться мне или часы отсчитывали мои последние минуты.
Сонные собаки бестолково брехали на всю округу. Стражник в тёплой бурке с надвинутой на глаза папахой курил в стороне. Я отполз от ямы по гадючьи: тихо и вкрадчиво. Чуть ниже была речка, где воробью было бы по колено. В начале, чтобы запутать погоню, зашёл в воду так, что якобы уходил вниз по течению в сторону российской воинской части: в иле могли оставаться следы. Но через минуту, пройдя несколько метров, резко развернулся и пошел вверх против течения. Нормальная тактика: облава бросится ловить беглеца вниз по ходу движения к своим, а я тем временем смогу отсидеться наверху, наблюдая с горки за происходящим. Потеряю день, но выиграю жизнь.
Таинственный мир воды и растений закрывал живой ширмой мой беглый след. На горке я спрятался за большой камень: под лежачий камень мы всегда успеем…
Утром, лишь забрезжил рассвет, с высоты своего убежища я из укрытия наблюдал, как по моему следу стремительно бежали чёрные люди с автоматами. По дороге вдоль реки проехала пара чёрных джипов, из окон которых торчали снайперские винтовки. Минут тридцать спустя услышал отдалённый гул вертолёта и тогда я свернулся калачом под упавшим деревом и увидел, как он пронёсся мимо, сверкая оптикой биноклей. Животный страх втянул мою голову в плечи: «Лишь бы не увидели! Иначе конец!»
Когда звук винтов стал стихать, я наскоро с удовлетворением оглядел голубое небо. С успокоившимся сердцем отметил, что крылатые птицы тоже выкрашены чёрной матовой краской. Когда гул за кронами деревьев стих вовсе, только тогда выполз из своего спасительного укрытия.
Ещё одни сутки скитался в дальних уголках леса свободного от аулов и кишлаков, перекусывая спелой ягодой, попадающейся по дороге. Ночь провёл на дереве, подстелив два брёвнышка и мох с ветками, вооружившись камнями. Заснул и вскоре послышалось, как кто-то ползёт рядом по стволу. Я понял, что этот кто-то не человек и бросил в него камень. Большая тень тут же метнулась на земь и затаилась. Я перегнулся через лабаз, но в окружающем лесном пейзаже не было видно никого, кроме тускло мерцающего света, подкрасившего один край неба в багрово-алый цвет, чтобы показать ему, где восток, куда пробираться к своим. Поёжился, покрутил головой и услышал сквозь пронизывающий холодный горный ветер – одинокий, как и я сам, крик: то ли последняя ночная птица отходит ко сну, то ли проснулась первая дневная. Какой там сон! Я тихо спрыгнул со своего гнезда, повернулся лицом на зарево и пошёл вперёд, периодически оглядываясь назад.
Всё утро и день перебежками и ползком добирался до расположения своего полка, и вот уже виднелась вышка наблюдателя. Метров за пятьдесят я встал, замахал руками: «Я свой!» и тут же выдал себя: попал под огонь вражеского снайпера. Но тот стрелял не метко, это я понял, когда резанула боль в ноге: он не взял нужное упреждение на расстояние, снайпер-двоечник. И я упал, притворившись мертвым…
…У меня два дня рождения: сначала я появился на свет как младенец, а затем воскрес после плена. Но на самом деле дней рождений, судя по приключениям, у меня было больше. Однако всё по порядку…
Суворовец.Если подростком, лет в четырнадцать, я зачитывался повести Джека Лондона, чтобы теоретически подготовить себя к жизни в этом, не всегда справедливом мире, то в пятнадцать читал книги классиков о любви.
Не успел я сдать выпускные экзамены и погулять с друзьями и девушками после восьмого класса школы, как надо было уже делать выбор жизненного пути. Во-первых, я мечтал быстрее вырваться из домашнего «плена», а во-вторых, стать офицером, пройдя суворовскую школу, а это – два года…
«Ох. Куда я попал? Как в аду. Весь в поту. Поджариваюсь. Как в печке. На моём брюхе яичницу жарить можно. А если не добегу, упаду. Пусть считают меня комсомольцем! – короткие фразы вылетали из меня, как пули из пулемёта, когда я сквозь дым бегом преодолевал полосу препятствий, надев на себя противогаз. – Ёжкин кот, мамочки родные!»
Но, преодолев стенки с окнами, ров и лабиринты, почувствовал себя героем. Ух, всё позади! Ура! Я – суворовец!
Зато после, благодаря этой полосе, мы лихо, одним махом ног, преодолевали училищный забор и оказывались на улице города, в самоволке.
Когда же появились эти суворовцы..?
… После Великой Отечественной войны многие дети оставались без отцов и матерей. Ребята школьного возраста, лишившиеся родителей или жившие в неполных семьях, имели преимущества при поступлении в Суворовское и Нахимовское училища. Однако некоторые дети, имевшие родителей, хотели тоже стать офицерами, чтобы быть похожими на героев войны, поэтому поступали на авось, надеясь на удачу. Я был из их числа. Поступил после восьмого класса. Наверное, помогли мои спортивные заслуги: лёгкая атлетика, стрельба и, конечно, восточные единоборства.
Мы – «желторотые» новички, ещё не переодетые в красивую форму, – робко, по одному, в разноцветных курточках жались вдоль стен просторного холла в ожидании перемен и старались сидеть где-нибудь в стороне на подоконниках. А «старички» в чёрных кителях, подпоясанных ремнями, с алыми погонами, в брюках с лампасами, выделялись, особенно, своими развязными манерами. Они ходили по двое или по трое широко по коридору училища, обнявшись, молодцевато заломив задранные тульи фуражек на затылок, иногда, как бы невзначай, задевая новобранцев. Бывалый кадет не шёл, а буквально влачился, не поднимая ног от земли, шаркал, выделываясь перед нами, как старый дед, вразвалочку, так, что аж густая пыль поднималась с натёртого мастикой паркета.
– Конфеты есть? – спросили моего приятеля двое «старичков».
– Нету, откуда, – развёл руками тот.
– Что, всё сам съел? – приставали они к нему, напирая. – Один? Так добудь для нас у других.
Я заметил, что в него вселился панический ужас, вот-вот обмочит штанишки. Знал, что у него в тридцать седьмом расстреляли деда, а «сын врага народа» – его отец, сражаясь за Родину, погиб в Манчжурии в Японскую войну. Я подошёл и попытался защитить Лёшку:
– У других тоже нет.
– О, вас двое, ладно, пойдём дальше, спросим у других, – и они, измерив нас взглядом, пошли своей разгильдяйской походкой искать абитуриентов послабей.
– Надо нам тоже объединяться, – предложил я Лёхе, и мы пошли собирать молодую рать.
Ну вот, экзамены позади. Мы – суворовцы! Так уж повелось, что во все времена суворовцы, нахимовцы называли себя «кадетами». Может быть, потому, что создавались эти училища по образцу царских кадетских корпусов. С помещением для будущих офицеров государство не скупилось, выделяло самые лучшие усадьбы, бывшие дома для благородных девиц. Перед воротами училища стоял памятник Генералиссимусу Суворову Александру Васильевичу – непобедимому полководцу времен императрицы Екатерины Второй.
Первое время учиться было тяжело, но выполнимо. Уровень обучения в училище был гораздо выше школьного. А ещё здесь витали жёсткий распорядок дня, дисциплина, Устав, беспрекословное подчинение старшему по воинскому званию и преподавателю.
У каждого суворовца был личный автомат АКМ, который собрать и разобрать было несложно. А вот отдельные предметы давались сложно, особенно английский. Отсюда нас выпускали почти, как военных переводчиков. Если что-то не получалось или не умел делать, я упорно занимался сам дополнительно, иногда по ночам.
Но на урок иностранного языка я ходил с удовольствием. Мне очень нравилась учительница Наталья Григорьевна – красивая, стройная, смуглая молодая женщина. В неё влюбился весь наш взвод. В отличие от школы, девчонок в классе не было. Взвод из класса в класс перемещался строем с полевыми сумками сержанта.
Нам, будущим офицерам, полагалось четырёхразовое питание. На второй завтрак с горячим сладким чаем давали творог с ягодным вареньем, без которого вся эта белая кислая масса оставалась бы на тарелках.
Домой хотелось сильно, считали дни по отдельному календарю. Когда в ленинской комнате, типа идеологической гостиной, пели песни под гитару, то первое время на глазах непроизвольно выступали слёзы. Больно жалостливо звучала «Кадетская мама»:
Мама, милая мама, я тебя не ругаю.
Ты желала мне в жизни одного лишь добра.
Мы сегодня с друзьями в жизнь иную вступаем,
Так прошла незаметно золотая пора…
После первого месяца у меня появились мысли, что учёба здесь – это напрасно выброшенное детство на ветер, жизнь утекает сквозь, ещё не окрепшие, пальцы: «Зачем ты меня, мама, так рано в СВУ отдала?» Я жалел себя, как забытый всеми маменькин сынок, и с грустью вспоминал слова соседки, которая говорила матери:
– Не переживай, там из него сделают человека!
Вскоре я втянулся в кадетскую жизнь. Да, мамочка, мы в погонах быстрее уходим из детства, в суворовскую юность алых погон. Впитывал все науки, как губка воду. По-английски я шпрехал слабо, но у нас с Натальей Григорьевной возникла обоюдная симпатия, даже друзья это заметили. Когда она меня вызывала к доске отвечать, то краснела: боялась, а вдруг я не отвечу. Но я готовился изо всех сил, чтобы не подвести её, нашу милую «Дюймовочку».
В нашем взводе выделялся рослый, крепкий москвич, сынок генерала, Виталий. Он сразу поставил себя самым крутым, изо всех сил стремился на роль главного авторитета в коллективе, уповая на силу. Однако когда офицеры роты назначали себе помощников, командиров взводов из нашего брата, то выбрали не его, а меня, хотя он был уверен на сто процентов, что эта должность для него. Поэтому, когда я пришил лычки и распределял всем роли в классе по автоделу, кому чем заниматься, от Виталия демонстративно поступил отказ:
– Ты кто такой, чтоб мной командовать? – наконец-то он не выдержал, грубо попёр на меня при всех. – Я – москвич, потомственный военный, а ты приехал в столицу из какого-то Мухосранска, и свои права качать начинаешь. А ну, пойдём выйдем?
И мы вышли: я не мог подрывать свой авторитет у подчинённых. Я ждал такого шага от него, потому что меня воспитывала улица: родители вечно были заняты работой, и повадки малолетних хулиганов видны, как под копирку.
Верзила первым хотел нанести удар мне в лицо, но, уклонившись, я нанёс ему лёгкий хук. В результате – перелом челюсти. Конечно, о драке сразу узнали все в училище. Примчался на разборки и его папаша, генерал из Главного штаба. Мне грозило увольнение из СВУ. Но, неожиданно, весь дружный взвод моих славных ребят «упёрся рогом» и офицеры были на моей стороне. Все заступились за меня и правда восторжествовала. А дебошира перевели в другую роту. Так, мой авторитет в суворовской семье стал ещё выше, а наш класс – ещё дружней…
В любом кадетском классе перед каждым занятием постоянно стоял густой, неумолкающий гул, напоминавший жужжание пчелиного улья в жаркий день. Тридцать молодых глоток одновременно доказывало, смеялось, кричало, визжало. Но как только наблюдатель у двери подавал знак или кричал:
– «Глобус» ползёт! – вмиг всё стихало, погружалось в маслянистую тишину, и преподаватель вступал в застывшую атмосферу класса, слышно было лишь шуршание переворачиваемых страниц учебника.
Много времени уделялось физической подготовке, где преподавателями были даже олимпийские чемпионы. Все кадеты и офицеры, не исключая фронтовиков, имели свои клички – Сидор, Плеяда, Петух, Толкач. Самому умному, литератору, дали прозвище Пушкин. Мысль в нём летала вольной прозой по лицу, искрилась и порхала в его голубых глазах, садилась в наши раскрытые рты. Меня прозвали «Китаец», наверное, за узкие глаза и владение восточными техниками. Клички стопроцентно попадали в цель, и до конца учёбы их было не вытравить ничем.
Выносливость наша вырабатывалась на восьмикилометровом марш-броске с полной выкладкой, да ещё с преодолением реки и полосы препятствий. Дед мой, Афанасий, говорил моему отцу: «Настоящий солдат должен пройти столько, сколько сможет, а потом ещё столько же!» Пожелтевшую его фотокарточку рисовала моя детская память, где он, бравый поручик с усами и саблей, позировал на тёмном фоне дореволюционного времени.
После очередного броска уставшие кадеты без задних лапок ночевали в полевом лагере в лесу, у реки. Вечером у костра пели песни и ели на свежем воздухе вкуснющую гречку с армейской тушёнкой.
Особенно заводила юношескую толпу песенка «Маленькая девочка»:
Даже если случится беда,
Я хочу, чтоб твои глаза
Для меня не гасли никогда…
За два часа до августовской полуночи звучала команда «Отбой». Вечерняя прохлада обнимала за плечи и нагло лезла под майку летней сыростью. Мы с товарищами кутались в серые байковые армейские одеяла, чтобы согреться, ёжились и тут же засыпали. Сладок сон кадета после броска по бездорожью. А рано на зорьке, когда чуть заморгал рассвет, резкие звуки трубы еще сильнее заставляли почувствовать, откинув пОлог, холод прохлады туманного утра. «Ту-ту-туту!» Сразу с постели ежедневно мы бегали кросс: по траве, по росе, по лесной дороге. А после, потные, но весёлые, бросались в, освежающую плоть, спасительную речку.