Эмансипе

Софья. То есть ты готова вернуться в Париж?

Суслова. Ах, Сонечка, есть тоска по родине, а есть тоска по чужбине. И еще не известно, какая сильней.

Церковь.

Сцена венчания.

Священник (вопрос к Розанову). Не обещался ли еси иной невесте?

Розанов. Не обещахся, честный отче.

Щеглова (негромко). Еще как обещахся.

Священник. Даруй им плод чрева, доброчадие, единомыслие в душах… И да узрят они сыновей от сынов своих… Господи Боже наш, славою и честью венчай их! Славою и честью венчай их! Венчай их!

Щеглова (с болью). Венчай их скорее. И поскорее развенчай.

Квартира Сусловой (совмещение двух мест действия, церкви и квартиры).

Розанов и Полина лежат в постели. Розанов ласкает венчаную жену. Припадает к ее груди.

Розанов. Полинька, а ты знаешь, что кормление ребенка грудью возбуждает женщину?

Суслова. Первый раз слышу. Какой ты, однако, знаток.

Розанов. Я теперь буду писать исключительно на темы пола, брака и семьи. С тысячи точек зрения. Об этом никто не пишет. Стесняются, боятся. А у меня мысли об этом появились. И все благодаря тебе. Ты еще будешь гордиться мной. Религиозный человек выше мудрого. Кто молится, превзойдет всех.

Суслова. Ладно, давай спать. Я устала. Только отодвинься на свою сторону. А то еще начнешь трогать меня во сне.

Розанов. Как же не трогать, Полинька? Без этого ребеночек не родится.

Суслова. Ты что же, хочешь прямо сейчас начать?

Розанов. А чего тянуть? Это же священный акт, Полинька.

Розанов громоздится на Суслову, пытаясь изготовиться к совокуплению. Суслова ерзает, но все же позволяет ему занять классическую позу. Свет на сцене гаснет. Слышится возня и пыхтение Розанова.

Суслова. Мне больно. И мне противен твой фаллос.

Розанов. Полинька! Как же без фаллоса ребеночка зачать?

Суслова. Я как представлю… И семя твое тоже противно мне.

Возня стихает. Слышен плач.

Суслова. Вася, ты плачешь? Ну прости. Ну вот, такая я противная. Мне Федя больно сделал. И вот с тех пор такое у меня несчастье.

Розанов. Так зачем тогда? Зачем тогда? Семья – от слова семя, Полинька.

Суслова. Вася, ты так настаивал на венчании. Как я могла отказать? Давай спать.

Свет гаснет. Но загорается прожектор, высвечивая лицо Сусловой.

Суслова (себе). Где ты сейчас, мой красивый зверь? От твоих ласк мне тоже было больно, но я терпела с восторгом. С упоением.

Голос Розанова. Ты что-то сказала? Я не расслышал.

Суслова. Я сказала – спи, супруг мой первый… и уж точно единственный. (После паузы.) Нет, я не могу спать. Лучше почитаю, а ты спи.

Суслова читает рукопись. Розанов подглядывает.

Суслова. Вот зачем ты это записал? «Женщина входит запахом в дом мужчины. И всего его делает пахучим, как и весь дом».

Розанов. А чего тут особенного?

Суслова. Каждое слово особенное. Разве я так резко пахну?

Розанов. Что ты, Полинька, Бог с тобой. Ты очень волнительно пахнешь. Парижский парфюм – это амбра.

Суслова. Похоже, ты не знаешь, что такое амбра. Это отрыжка кашалота. Не пытайся меня запутать. Ты что-то другое имел в виду. Эти слова про запах – это не только про запах.

Розанов. По-моему, ты придираешься. Ты еще упрекни, что я написал, что женщина входит в дом мужчины, тогда как я вошел в твой дом. Мои записи нельзя понимать буквально. Я не всегда пишу про себя.

Суслова. Тогда делай оговорку. Я не хочу, чтобы эти слова о запахе женщины ты опубликовал, когда мы когда-нибудь разойдемся.

Розанов. Ты меня пугаешь. Неужели это возможно?

Суслова. Все невозможное возможно, Васенька. Но ты согласен, что писать об этом мужчине как-то не комильфо? Или ты это не улавливаешь?

Розанов. Опять ты о женском в моей психике. Ну таков я уродился. Как я могу переделать себя? Никак.

Суслова. Но ты даже не пытаешься, даже ради меня, зная, что я ненавижу это в тебе. Как я презирала и ненавидела это в Федоре, хотя в нем этого было намного меньше. Что-то я снова стала думать о нем.

Суслова поднимается с постели и одевается. Розанов с ужасом наблюдает.

Розанов. Полиночка, что с тобой, голубка моя?

Суслова. Не смей за мной следить.

Суслова выходит из дома.

Розанов нервничает в своем кабинете. Много курит и поедает свой любимый королевский чернослив. Открыв дверь, замечает горничную.

Розанов. Не пришла барыня?

Горничная. Нет, барин, не появлялася.

Розанов. Немедля доложи, как появится.

Горничная. Я помню, барин. Будет исполнено-с.

Розанов закрывает дверь кабинета.

Горничная (прислушивается к входной двери). Кажись, пришли-с.

Входит Суслова. Горничная помогает ей снять пальто.

Горничная. Барин тревожили-с.

Суслова входит в кабинет. Розанов бросается к ней. Целует руки. Сусловой ласки супруга неприятны.

Розанов. Полинька, я уж думал, ты…

Суслова. На тебе лица нет. Что ты там придумал? Ну же!

Розанов. Что ты в речку бросилась.

Суслова. Спасибо, подсказал мне концовку повести.

Розанов. Я думал, ты только переводами занимаешься. О чем же будет повесть?

Суслова. Все о том же.

Розанов. Ясно. Как же он в тебя вошел! Неужели ты была у него?

Суслова. Умеешь ты предчувствовать. Я ему простила. Я была сейчас у него. Он меня поначалу не узнал. Представляешь, я откинула вуаль, и он меня не узнал!

Розанов. Как можно тебя не узнать! Или были свидетели?

Суслова. Его старшая дочь.

Розанов. Вот! Он не хотел, чтобы она знала тебя.

Суслова. Он все такой же трус! Но теперь совсем старый и тяжко хворый. Разрыв легочной артерии. Но все такой же. У жены заплаканные глаза. Хлебом не корми – терзать и терзаться. Я пришла для последнего «прости». В конце концов, он узнал меня, справился с собой и даже назвал меня другом вечным.

Розанов. При дочери?

Суслова. Нет, когда прогнал ее.

Розанов (задумчиво – себе). Друг вечный…

Суслова. Интересно. На столе у него все тот же королевский чернослив. Скоро его не будет, а его пристрастия останутся с тобой.

Розанов (в тон ей). Как и его судьба, связанная с тобой. Ты будешь только принимать от меня ласки.

Суслова. Хочешь сказать – без взаимной отдачи?

Розанов. С меня не убудет. Я умею ставить тебя выше себя. С легкостью и даже с ощущением счастья. Хотя ты меня не любишь и даже презираешь.

Суслова. Как и его. Ну уж извини, чего заслуживаете. Аз воздам.

Розанов (с несвойственной ему решимостью). Это прощальный разговор? Что ж, может, это и к лучшему. Какое-то время я буду никому не нужен, но это только закалит меня.

Суслова (передразнивает). Никому не нужен. Ну чего ты все ноешь? Нельзя же быть таким нытиком. Ты не нужен тем, кому ты хочешь быть нужным. Но кому не хочешь – их просто пруд пруди. Что же касается твоей угрозы, что станешь лучше писать… Я бы сказала о тебе словами Белинского о Некрасове: «Что за топор его талант!»

Розанов (удрученно). Я сам чувствую: что-то противное есть в моем слоге.

Суслова. Но ты будешь читаем. Это надо признать. И чем дальше, тем больше. Людям нравится, когда автор раздевается перед ними, смотрясь при этом в зеркало.

Розанов. Вот ты не можешь не унижать.

Суслова. Правда всегда унизительна. Но ты сам же поставил ее, правду, выше Бога. Тебе судьбу благодарить надо, что кто-то рядом каждый день говорит тебе правду. А ты хнычешь, обижаешься. Единственное, что тебя извиняет – все пишущие такие. Все, кто что-то изображает. В каждом сидит обидчивая, капризная бабенка.

Розанов. Ты хочешь, чтобы я терпел твою правду. Почему бы тебе не терпеть женское во мне? Все умное и благородное, что есть в моих писаниях, вышло не из меня, как мужчины. Я умею только, как женщина, воспринять это умное и благородное и выполнить на бумаге. Все это принадлежит гораздо лучшему меня человеку.

Суслова. Ой, этот твой стиль. Ведь ты можешь говорить и писать правильно. Что ж ты искажаешь себя же?

Розанов. В этой неправильности и заключено художественное. Странно, что ты этого не понимаешь.

Суслова (озадаченно). Мог бы раньше это сказать. В самом деле… Если ты так специально…

Суслова отходит от Розанова. Свет на сцене гаснет. Прожектор высвечивает одну Суслову.