Непрерывность. Остров

Мы отстали от группы. Невозможно же одновременно идти и есть одно яблоко на двоих. Мы не сказали друг другу ни единого слова, вполне достаточного было того самого яблока. Мы оба прекрасно понимали, что должно произойти, когда яблоко будет доедено, и было немножко страшно от этой осознаваемой нами неизбежности.

Какие-то кусты. Шум ночного ветра. Ощущение, что весь мир переворачивается вокруг тебя. Бешеные толчки наших сердец. Бешеные движения наших тел. Бешеная и неумелая борьба за наслаждение, которого я так ждала – и ничего взамен. Лишь ненасытная жажда, которая, взрывая меня изнутри, снова и снова швыряет моё тренированное тело на другое тело, полупридушенно извивающееся подо мной, не ждущее от меня такого напора. И вдруг – жёсткий, слепящий свет одновременно из ниоткуда и со всех сторон. И резкий, хватающий за душу вой сирен.

Мы разлипаемся, нас отбрасывает друг от друга. Я сжимаюсь, пытаюсь прикрыться разбросанной по кустам, осыпающейся песком и листьями одеждой. Свет ярок настолько, что мне приходится освободить одну руку и прикрыть ей глаза. И только тогда я, наконец, различаю перед собой два висящих в воздухе ордер-киба, похожих на отвратительные белёсые личинки, и маму между ними.

Любые прямые сексуальные контакты между нормалами и анплагами запрещены на любой территории планеты и подлежат наказанию в зависимости от вида и степени контакта. Тогда я, конечно, не знала этот параграф кодекса. Не знала, что такое кодекс, конвент, анплаг, нормал. Да и вообще мало что знала о мире вне острова. Я поняла только одно: я совершила что-то такое, за что мне нет и не будет прощения. И тут со мной впервые случилось то, что потом много раз удивляло меня в самой себе. Страх и отчаяние не сковали меня, а, наоборот, только придали мне сил. Мгновенно пришло решение, совершенно неожиданное, но, пожалуй, единственно верное для меня в этой непростой ситуации. Единственно верное для нас всех. Я кое-как встала и, пытаясь перекрыть надсадный вой кибовских сирен, изо всех сил прокричала прямо в слепящий свет:

– Причал тринадцать! Я имею право на причал тринадцать!

Это знал каждый островитянин. Даже я. Потому что в обязанности – очень немногочисленные! – островного конвента входило обязательное донесение этой информации до любого жителя острова старше пяти лет. Эту часть кодекса я, как и все островитяне, знала наизусть. И это было чуть ли не единственное, что я знала об окружающем мире помимо структур и натурологии.

Каждый житель острова старше пяти лет имеет право добровольно покинуть остров. Для добровольного покидания острова выделен причал тринадцать. Никакие другие транспортные операции на этом причале не производятся. Начать процедуру покидания можно, войдя в охранный периметр причала и трёхкратно объяснив своё намерение ордер-кибу причала. Конвент обязуется всесторонне содействовать желающим покинуть остров. Каждый желающий покинуть остров имеет право на предоставляемый конвентом острова охраняемый транспорт до причала тринадцать из любой точки острова. Ничья воля, включая волю конвента и близких родственников, не вправе влиять на принятие жителем решения покинуть остров и выполнение этого решения. Покидание острова осуществляется транспортом большого конвента в течение не более чем двадцати четырёх часов с момента прибытия желающего покинуть остров на причал тринадцать.

Следующие несколько часов помню урывками. Незнакомая мне, идущая на автомате, изрядно потрёпанная изнутри и снаружи конвентовская машина, в которой я непривычно одна. Мутный конус света от прожектора ордер-киба, летящего сбоку и чуть впереди. Второй ордер-киб остался рядом с маяком сторожить маму. Теперь она не вправе влиять на мои решения. От маяка до причала всего-то пара минут лёта, но в моей памяти эти минуты почему-то растянулись очень сильно, почти до бесконечности. А вот следующие несколько часов до рассвета, наоборот, помню смутно. Помню тусклые импульс-маркеры, вспыхнувшие на углах ограждения причала, когда я подошла к нему вплотную, переступив через белую линию, чётко прочерченную на крупном сером песке. Помню тяжёлый, подавляющий волю голос ордер-киба, который всплыл из причального чрева и повис по ту сторону ограждения, слепя меня своим прожектором:

– Джудит Лампкин, Вы находитесь внутри охранного периметра! Объясните свои намерения или отойдите за периметр, иначе я вынужден буду применить силу!

– Я хочу покинуть остров!

Я выкрикнула это почти автоматически, пытаясь защититься от жёсткого света и пугающего механического голоса. Мой разум в произношении этих слов участия почти не принимал.

– Джудит Лампкин, повторно объясните свои намерения или отойдите за периметр, иначе я вынужден буду применить силу!

Вот теперь я поняла, что я такое прокричала несколько мгновений назад. О бездна, что я делаю! Неужели я и правда этого хочу? Неужели у меня, у мамы, у этого незнакомого парня нет другого выхода? И ведь похоже, что действительно нет...

– Я хочу покинуть остров.

А вот теперь я сказала это уже вполне осознанно. Но получилось не сразу. Я стояла в свете прожектора, тщетно пытаясь разлепить непослушные губы и понимая, что долго так стоять нельзя. Ордер-кибы – ребята крутые, шуток не понимают. И потому пришлось сглотнуть слюну, набежавшую в неожиданно пересохшее горло, и ещё раз прохрипеть то, что я прокричала несколько мгновений назад.

– Джудит Лампкин, повторно объясните свои намерения или отойдите за периметр, иначе я вынужден буду применить силу!

– Я хочу покинуть остров.

В третий раз почему-то было проще всего. Я сказала это тихо, но разборчиво, и киб прекрасно меня понял. И погасли маркеры на столбах, и разъехались в стороны сетчатые створки причального портала, и всплыл из-под земли неожиданно изящный павильон ожидания – четыре совершенно прозрачные стены и лёгкая крыша из пальмовых листьев.

Павильон ожидания… Его определённо придумал кто-то, прекрасно понимающий, что это такое – покинуть остров. Но этот кто-то ни капельки, ни вот настолечко, не пытался облегчить ожидание тому, кто будет внутри. Скорее наоборот. А может, так и было задумано.

Павильоном пользовались очень редко, и потому прозрачность его стен была безупречна. Зачем?.. Это была последняя мысль, мелькнувшая у меня в голове перед неожиданным, как обморок, провалом в сон. Часа два-три я спала как мёртвая, без сновидений. Но пепельный предрассветный свет, проникнув сквозь стены, разбудил меня, и, полусидя на кушетке из всё тех же пальмовых листьев, я бессмысленно таращилась по сторонам, тщетно пытаясь сообразить, что за кошмар приснился мне в начале ночи. Пока не увидела за стеной маму.

Прозрачная, такая прозрачная стена. Потом я узнала, что павильоны способны выдержать прямое попадание из любого официального оружия конвента. На островах, оказывается, всякое случалось. И неудивительно, что, никак не влияя на визуальное восприятие, стена напрочь отсекала любые звуки. А ещё между мной и мамой был охранный периметр. И бдительный ордер-киб, который висел в воздухе точно напротив мамы, простреливая редкую сетку ограждения жёстким светом своего прожектора.

Мама не двигалась. Ещё полшажка вперёд – и киб мог применить силу. Поэтому она просто стояла и смотрела на меня. Губы её тихонько шевелились, но я не могла различить ни слова.

Сейчас мне хочется думать, что тогда мама читала вслух своё любимое стихотворение. Наше с ней любимое стихотворение. Я никогда не спрашивала её об этом. Но в первые месяцы нашей разлуки, вспоминая мои последние часы и минуты на острове, я мстительно представляла себе, что мама пыталась в те мгновения извиниться передо мной. Извиниться за украденное детство. За украденный омниум. За отца. За украденное взросление. За то, что я прожила начало своей жизни абсолютным анплагом, даже не зная, что это такое. И уж тем более не понимая, каково это – оказаться анплагом в мире нормалов. Да, это было жёстко. Очень жёстко. И далеко не сразу я поняла, зачем всё это было нужно маме. Но принять это не могу до сих пор.

Транспорт пришёл ещё через пару часов, когда уже совсем рассвело. Всё это время мама простояла в постепенно бледнеющем луче кибовского прожектора, и губы её продолжали время от времени шевелиться. А я смотрела на неё и не могла понять, что со мной происходит. Наверное, за эти несколько часов я повзрослела больше, чем за всю предыдущую жизнь. Я поняла, каково ей сейчас. Попробовала представить, каково мне будет через месяц, год, дюжину лет – и поняла, что ничего не понимаю. Ясно было только одно: выбор сделан, и обратного пути у меня нет. Более того – нет у нас обеих.

Мой транспорт оказался не безликим обшарпанным кашалотом, привычным мне с раннего детства. Это был редкий гость на нашем острове – изящный аппарат высокого класса, рассчитанный от силы на дюжину пассажиров. Нестерпимо сияя обшивкой в лучах рассветного солнца, он медленно падал в посадочный квадрат, и это было хорошим поводом отвернуться, не пытаться больше понять, что пытаются сказать мне напоследок мамины глаза.

Мы много летали с мамой над островом. Но почти всегда это были блошиные прыжки от нашего бунгало к очередному месту занятий и обратно. А теперь я, напрочь забыв о событиях ушедшей ночи, прижалась к иллюминатору и с лёгким страхом, переходящим в восторг, смотрела на наш остров, который плавно, но с головокружительной быстротой проваливался вниз и уходил назад, заволакиваясь золотистой вуалью первых утренних облаков. Всю предыдущую жизнь остров был дляменя набором слабо связанных между собой отдельных мест. Теперь я увидела цельность: косо спадающие в океан плоскости лиловых скал, округлые холмы со впадинами кратеров, бережно хранящих внутри последнюю утреннюю тень, длинные, причудливо изогнутые полосы серого песка, зелёную дымку зарослей пиний – и всё это жёстко замкнутое внутри тонкой белой линии прибоя, обозначающей собой край острова, отчерчивающей его от невообразимо огромного пространства океана.

Для того, чтобы по-настоящему что-то понять, надо от этого отказаться. Тогда я ощутила это в первый раз. И, к сожалению, далеко не в последн