Девочка в поле
- -
- 100%
- +
Я услышала, как гулко с грохотом тяжёлых металлических ворот захлопнулось моё сердце. Я не поверила ни одному её слову, сказанным только что. Где -то в жизни мне приходилось столкнуться с информацией об усыновлении, и я знала, что ребенка усыновить процесс не простой. И он должен быть отказником. То есть должен быть документ, подтверждающий или лишение родительских прав или отказ. А Халида продолжала:
– Бахытжана, твоего старшего брата на тот момент отдали старшей сестре. И он тоже очень долго жил у этой сестры. Когда я узнала об этой истории, я была очень обижена. Я тоже сильно обиделась, что у меня такие родители. И мама мне всё объяснила. Отец не смог. Просто ударил, заплакал и вышел из комнаты. Они по – своему страдали и помнили о тебе. Мы все про тебя знали. Все знали: и Ахат, и я, и Баха. Баха тебя помнил. Жалко, что ты его не застала. Он умер. Уже давно, в 2006 году. А вообще я ничего не знаю. Знаю только то, что сказали. Может быть, что-то утаили, не досказали. Я не знаю. Но я знаю точно, что тебя помнили.
Мне не было никакого толку от её рассказа, от того, что они помнили меня. Я понимала, что это не правда. Это была отчаянная попытка Халиды защитить родителей. Мой мозг кричал. Почему они меня не искали?! Ведь помнят умерших детей, а живых… живых ищут и возвращают в семью, чтобы ни случилось! И тем не менее, какая-то сила внутри меня толкала меня вперёд, я просила о скорой встрече, говорила, что не проживу и ночи, если не увижу её. И она несмело пообещала мне, что поговорит с братом. Мне вдруг показалось в её испуганном тоне, что она негласно отстраняется от меня. Они с братом не хотят видеть меня также немедленно, как этого хотела я. Значит, всё правильно. Я не была потеряна. Меня отдали, я просто не была нужна. Да и дату моего рождения Халида помнила бы очень хорошо, если бы на самом деле каждый год её отмечали в семье.
Я стояла на улице, промёрзшая насквозь. Но лицо моё горело от слёз. Я ждала, когда она позвонит мне и скажет о своём решении. Телефон засветился, и я увидела звонок своего сына.
– Мама, ты где? – голос его был встревоженный, он пытался казаться непринуждённым.
– Я? – я была очень растерянной, как будто меня поймали на чём-то не хорошем, – я здесь, у магазина. Я говорила со своей сестрой.
– Мама, иди домой, родная! – взмолился мой сын, – Что ты придумала? Какая сестра? Папа сказал мне, мама. Но это же бред какой – то.
– Это не бред, Еркен, – устало ответила я, – Это правда. Я нашла их. Съездила в ЗАГС по месту жительства своих родителей и теперь у меня на руках документ.
– Мама, – он был ошарашен не меньше меня и вдруг стал говорить со мной, как с ребёнком: – Тогда говори мне всё, будет происходить дальше, ладно? Я на работе сейчас, но ты мне звони. Если надумаешь ехать к этим людям, я прошу тебя, сообщи мне адрес, хорошо?
Я хорошо понимала его панику. Мысленно поблагодарила его и ответила:
– Конечно, сынок. Не волнуйся. Я о каждом своём шаге буду тебе сообщать.
Он положил трубку, а я снова стала озираться по сторонам. Где-то хныкал, словно умирая от голода, ребёнок. Но тут зазвонил телефон, и Халида сказала адрес, на который мне надо приехать, чтобы увидеть и её и моего младшего брата Ахата. Я тут же позвонила сыну, повторила адрес, влетела в магазин, купила торт и уже через минуту сидела в такси.
В голове стояла холодная ветреная картина серых декабрьских дней. В отсыревшем и уже успевшем промёрзнуть поле среди окоченевших палок травы стояла Девочка двух – трёх лет в красном пальто с растрёпанными кое-как обрезанными волосами. Она испуганно смотрела по сторонам и плакала, искривив маленький, слегка посиневший рот. Она стояла в сумерках холодного чёрного поля и отчаянно кричала, оглушая моё сознание, и мне дико захотелось найти её и спасти, только где это поле? Почему я вижу теперь себя такой маленькой и беспомощной?
Машина легко вывернула на обочину и остановилась. Я выскочила из неё на улицу и, озираясь по сторонам, увидела, как напротив, по ту сторону дороги притормозила машина моего сына. На мгновение я почувствовала облегчение. Я не одна, но Еркен вышел из машины и занял наблюдательную позицию. Поняв, что сын не собирается присоединиться ко мне, я снова стала озираться по сторонам в поисках сестры. И вдруг из темноты вывернула крупная фигура, стройно шагающая по тротуару. Она была в тёмном пальто, длинные черные волосы рассыпались по её плечам, а полные стройные ноги вышагивали в аккуратных дорогих туфлях. Рост её был около сто семидесяти пяти против моих полутора метров. Крупные восточные черты лица, большая грудь и тёмное слегка отёчное лицо показались мне настолько чуждыми, что я усомнилась в том, что это именно тот человек, которого я жду. Но она, увидев меня, тут же подбежала ко мне и крепко обняла, накрыв меня полностью собой.
Отстранясь от меня всего на мгновенье, она заглянула в моё лицо.
– Пацанка, – ласково определила она меня, -так сильно похожа на Бахытжана, на старшего брата, который умер. И на маму.
И она с новой силой прижала меня к себе. От неё сильно пахло дорогими духами, и её объятия были настолько крепкими, что я на какое-то время перестала слышать раздражающий меня плач. Я стиснула свои руки на её спине и вслепую целовала её куда попадя, ощутив вдруг внезапный прилив счастья. Но в тот же момент я почувствовала чей-то пронзительный взгляд в спину. Я думала, что это мой сын и обернулась, оторвавшись от сестры. Но передо мной стояла маленькая сгорбленная фигура мужчины с костылём. У него были длинные курчавые волосы, рассыпанные по худощавым плечам и лицо стареющего индуса. «Господи, – пронеслось в голове, – кто они по нации?!» Но моё рациональное снова было отброшено эмоциональным сознанием, и я крепко обняла его, краем глаза видя, как мой сын перебегает через дорогу. Волосы «индуса» были свежевымытыми и ещё влажными, а от одежды неприятно и сильно пахло чем-то, очень знакомым мне. Он тихо расплакался в моих объятиях, чем подтолкнул мои слёзы в ответ.
– Мы с Ахатом решили сегодня встретиться у него дома, Гузечка, – услышала я за спиной голос Халиды.
И всё-таки в этой встрече она была несколько холодна. И если не считать её крепких объятий, можно было бы подумать, что она считает нашу трогательную сцену встречи с братом Ахатом слишком преувеличенной. Я мельком глянула на Халиду, было в ней что-то тревожное, глубоко расколотое, скрытое за звонкими интонациями и натужной улыбкой. А мы с Ахатом плакали и обнимались, отрывались друг от друга и снова обнимались. А потом почти бегом все вместе пошли к подъезду высоченного дома. И уже очень скоро поднимались на лифте. И знаете, в этот момент я напрочь забыла о сыне.
Мы вошли в просторную улучшенную квартиру, довольно дорого, хотя и безвкусно обставленную мебелью. Потолки были немыслимо высокими, стены покрыты дорогими обоями, однако всё это жилище было наглухо забито какими-то коробками, мешками, пакетами, что сразу дало мне понять об отсутствии хозяйки в этом доме. Но вопросов об этом у меня не возникало, потому что сознание было притуплено эмоциями встречи. Ахат деловито, прошёл вперёд меня и галантно снял с меня пуховик сына, который я так и не снимала все эти дни.
– Это моя квартира, Гузель, – как бы между прочим сказал он, -есть ещё одна, но та стала моей мастерской.
Я почувствовала, некое плохо прикрытое хвастовство, но подумала, что ему сейчас важно себя показать. А наличие хорошего жилья – это всегда статус. Хотя мне всегда на это было совершенно наплевать, особенно сейчас. Но бывают же люди, помешанные на мнении о себе, желающие демонстрировать свои богатства и достижения всем, и я отнесла его слова именно к этому и почти не придала значения столь неуместному явлению. Халида, молча поджав тонкие губы, самостоятельно сняла своё пальто и туфли, а потом оставалась стоять на месте, пока мы с братом не прошли в просторную кухню. Ахат по-хозяйски расставил на столе кое-какие сладости и поставил чайник. Он смотрел только на меня, будто совершенно не видел Халиду. Я села за стол, так как другого места для приземления не видела. Халида села рядом. Он расхаживал по кухне с сигаретой в зубах и соображал, что ещё поставить на стол. Он был маленького роста, точно такого же как я, только сгорбленный почти пополам и очень худой. На нём была модная приталенная футболка, брюки с железной цепочкой, от которой пахло девяностыми и массивный ремень. На руках болталась чёрная фенечка, а на шее маленький мусульманский амулет. Он почти демонстративно собрал курчавые волосы в резинку, ловко уложив их в сложенный хвост и мельком взглянул на меня. Большие, почти навыкате темно-карие глаза, длинный рот с узкими губами и большой крылатый нос с высокой горбинкой. Я ещё раз подумала, что он индус, ни как иначе, и перевела взгляд на молча открывшую пачку тонких сигарет сестру. По сравнению с нами она была высокой и крупной, но совсем не толстой. Изящные руки с маникюром были белыми в отличие от нас с Ахатом, но нос и подбородок были очень схожи с братом. Густые, красивые, длинные волосы послушно лежали на плечах, хотя довольно сильно подчёркивали её возраст. Я всегда консервативно считала, что женщина после тридцати не должна носить волосы распущенными, так как какими бы красивыми они не были, из -под них на людей всегда смотрело стареющее лицо. Отёкшее и одутловатое оно имело нездоровый вид, и сильное глубокое напряжение не спадало даже тогда, когда она выдохнула первый затяг сигареты. Часто она вытаскивала баллончик сальбутомола и впрыскивала ингалятором глубоко в глотку. То же самое делал и Ахат. Я поняла, что они астматики.
Глава
4
Высокие, чёрные, дугообразные брови правильной формы делали взгляд Халиды очень лёгким и прямым в отличие от моего из-под коричневых «птичек» бровей. Тёмные глаза тоже были слегка отёчными, веко, сильно нависшее над совершенно азиатским глазом, имело несколько мелких складочек. Но при всём этом она умудрялась выглядеть очень красивой и обаятельной женщиной. Да, очень красивой, только очень напряжённой и чересчур прохладной.
«Я не похожа на них, – пронеслось в моей голове, – совсем не похожа!»
Ахат поставил на газ маленькую измученную турку и заговорил, старательно и деловито проговаривая слова так, как говорит человек не ожидающий, что кто-то будет говорить, кроме него.
– Чтобы ты понимала, Гузель, ты относишься к роду князей из Кашгара, – с королевской гордостью произнёс он, не оборачиваясь на нас. В моём мозгу быстро мелькнула оценка его общения спиной. Так искусно умеют это делать только актёры. И я нахмурилась, услышав о Кашгаре. Кашгар? Это в Китае? Я что, я из Китая?! Я перевела взгляд на Халиду, её взгляд был остановившимся, куда – то в сторону, безразличный и лишённый всякого интереса к нам обоим.
«Странная дама», – едва ощутимо пронеслось в голове.
А Ахат продолжал непринуждённо и гордо:
– Твоя мать настоящая княгиня, имеющая собственный дворец в этом древнейшем городе. А отец учёный, переводчик из рода знаменитого Саади. Он знал восемнадцать языков и преподавал в Китае в университете. У них было пятеро детей. Адыл, Бахытжан, ты, я и Халида.
Он сказал это таким тоном, что я почувствовала потребность изогнуться перед ними обоими в глубоком поклоне перед их величием. Мои плечи припустились и руки задрожали. Но мой рациональный, зловредный мозг тут же грубо выпалил:
– И что заставило этих почтенных людей отдать одного из детей в детский дом?
Ахат обернулся с чашкой кофе и горячо воскликнул:
– А никто тебя не отдавал, Гузель! Они тебя потеряли.
«Что за хрень?! – возмутилась я про себя и снова посмотрела на сестру. Халида сделала выдох ароматным дымком тоненькой сигареты и жестко несколько раз ткнула её в пепельницу. Затем она встала и налила нам обеим чай. А Ахат без остановки, не прерываясь даже на дыхание, рыдая навзрыд, начал печальную историю о том, как на границе Китая советские чекисты остановили караван с маленькой княжной и её попечителями и заставили отдать всё добро, которое они везли из Кашгара. Причём старший из них, муж сестры матери заставил всех их проглотить алмазы, которые были целым состоянием. Я визуально представила себе бедную девочку тринадцати лет, не говорившую по – русски, которую отдали в русскую школу, а после выдали замуж за местного уйгура. Этот плохой дядя заставил её в первую же брачную ночь снимать ему сапоги, и она, гордая княжна ответила:
– Чтобы я княжна снимала сапоги батраку, не бывать этому!
Девочку звали Фатима Ханум. Но здесь в Советском Казахстане её назвали Патигуль. В казахском языке нет буквы «Ф», и Ханум никак не нравилось советским чиновникам: нет у нас и уже не будет ханов! Потому не Фатима Ханум, а Патигуль. К тому же её заставили отречься от ислама.
В ту же брачную ночь её изнасиловали и, как только она родила сына Адыла, выселили в другой дом. Бедная девушка могла только кормить новорожденного ребенка и, не сумев смириться с такой судьбой, она бежала, отказавшись от сына, с молодым переводчиком Иркеном, моим биологическим отцом. Времена для них были тяжелые, но в этой любви она родила Бахытжана, нашего старшего брата. Молодой паре нечего было есть и негде было жить, и в страхе, что ребенок умрёт Патигуль вернулась к своей сестре, которая была намного старше её и чей муж выдал замуж Патигуль из своих корыстных соображений. Те приняли их к себе, но недолюбливали и обижали обоих.
– А когда родилась ты, Гузель, – продолжал свою историю Ахат, то успокаиваясь, то снова рыдая, – родители сильно поссорились. И мама в отчаянии в отместку отцу отнесла тебя к реке, чтобы утопиться вместе с тобой. Но её спасли, а тебя… ты попала в детский дом.
Потом он предположил, что скорее всего отец заподозрил маму в неверности, потом вспомнил вдруг, как отец нещадно ругал мать за то, что она отнесла меня в детский дом сама. Потом были ещё какие-то версии, но я уже перестала понимать их.
Халида выкурила пятую или шестую сигарету и вдруг резко перевела тему:
– А чем ты занимаешься, Гузя?
Скажем так. Я сидела, пребывая в полном шоке. Все эти версии в голове у меня ни в какую не связывались, и я просто отупела от всех линий рассказа Ахата. Я встала, достала из кармана пуховика свои сигареты и тоже закурила. Я решила больше ни о чём не спрашивать, только слушать. А брат, вальяжно и гордо, внезапно перестав рыдать, с невкусно наигранным пафосом рассказывал мне о князьях, коими являлись мои родители, растерявших всё своё имущество и алмазы, тогда как сестра, перебивая его, кстати довольно бесцеремонно, всё время пыталась перевести тему с родителей на меня. Но Ахат настолько явно не давал никому из нас говорить и спрашивать, что я всё же решила, что тут что-то не так. Тем более, истории, которые он мне поведал более, чем театральны. Всего за тот вечер не расскажешь, но я увидела, как сильно разнятся брат и сестра. Как откровенно Халида не уважает Ахата, и как брату совершенно наплевать на сестру. Между делом, Ахат постоянно называл меня «Эдя», что означало на их языке, как он пояснил, старшая сестра. И делал Ахат это так подчёркнуто, что мне делалось слишком уж не хорошо.
Раздался резкий звонок на моём мобильнике, и я взяла трубку.
– Номер квартиры, в которой ты сидишь, скажи.
Голос сына был суровым. Я растерянно посмотрела на брата, потом на сестру.
– Это твой сын? – спросила она.
– Восьмая, – ответил брат и тут же побежал встречать его.
– Кем работает наш брат? – спросила я, пользуясь минутой его отсутствия.
– Он актёр, но это в прошлом. А сейчас он ивентом занимается.
Актёр?! Так вот откуда эта жажда всеобщего внимания и умение держать внимание на себе. Постановка голоса и мизансцены, хотя довольно неловкие и неуместные. Чрезмерная эмоциональность и некоторая напыщенность.
– А ты? – спросила я её.
– Медицинский туризм. Я волонтёр. Директор ТНТС по Казахстану.
– У него нет жены? – торопилась я, ясно понимая, что, когда Ахат вернётся мы уже не поговорим.
– Они не женаты. Она сейчас тоже придёт. Её зовут Бота. Он живёт у неё с осени.
– Живёт у неё? – переспросила я.
– Да, это её квартира. Она здесь хозяйка.
В прихожей появилась понятная возня, и Ахат вошёл, громко рассказывая о встрече с моим сыном:
– Я выбегаю ему навстречу, а он мне: «О! Мама, только мама -мужик!». Такой милый человечек.
Несмотря на открытую театральность сказанного, мы все рассмеялись, и Еркен заглянул в комнату. Первым делом он внимательно вгляделся в моё лицо и, убедившись, что я в порядке, поздоровался с Халидой. Еркен выглядел слегка растерянным, но счастливым. Я поняла, что он тоже погрузился в счастливое потрясение этого вечера, увидев нас троих воочию. Его страхи тут же рассеялись, но пронзительное нескрываемое изумление не сходило с лица. Я с гордостью и любовью наблюдала за своим сыном. Высокий, красивый, крепкого телосложения с явными буграми крепких мышц. Лицо у него полудетское, изумлённое с красивыми миндалевидными чёрными глазами под густыми выпирающими бровями, нос с легкой горбинкой и широкой космической улыбкой маленьких припухлых губ. От него всегда веяло удивительным обаянием, которое тут же отметила моя сестра. Мой сын был уверенным и предельно вежливым. И только его никому незаметные короткие взгляды на меня поясняли о его страшном потрясении, с которым он боролся достойно. Я вяло улыбалась, глядя на него. Надо сказать, что его присутствие всегда вселяло в меня силы.
И теперь Ахат переключился на Еркена. Я видела, как мой брат снова рыдал и смеялся, и всё старался понравиться моему вконец растерявшемуся сыну. Ахат был нежен и весел с ним, однако по дрожи его рук я понимала, что ему это нелегко даётся. Халида снова брызнула баллончиком себе в глотку и закурила. Я видела, что она не может справиться с напряжением и предложила ей сфотографироваться. Она с удовольствием сделала «счастливую моську», и я щёлкнула для нас обеих пару снимков.
Но тут пришла Бота. Очень грузная женщина в очках с плотно сжатыми тонкими губами и сердитым взором. Увидев её, я отметила про себя, что это довольно странный выбор для такого франта, каким являлся мой маленький щёголь – брат. Что-то недоброе было в этой женщине, она вела себя так, будто она мать Ахата, почти не глядела на нас всех, и только указывала моему брату на грязную посуду и накуренные пепельницы. Он тут же послушно принялся мыть посуду и проветривать комнату, время от времени плача, как ребёнок. Скажем так, Бота мне не понравилась и вызвала у меня какое-то странное чувство. Она вела себя довольно – таки бестактно и холодно.
«Зачем он женат на ней? – пронеслось в голове, – Она не просто не пара ему, но даже не подруга». Однако я не позволила себе развивать эти мысли, и довольно скоро мы с сыном уехали восвояси.
По дороге мы с сыном ни о чём не говорили. Уже почти подъехав к моему дому, Еркен спросил:
– Как ты себя чувствуешь, мам?
Я заплакала, и он замолчал.
Когда я вошла домой, меня с нетерпением ждал муж. Тлек волновался больше обычного, и только теперь я поняла, что он позвонил нашему сыну, потому что не на шутку боялся за меня.
– Как всё прошло? – спросил он.
И я, стараясь показать всё наилучшее, рассказала только, что я дочь потомков Кашгарских князей, потерявшаяся по случайности. Тлек взглянул на меня как на безумную, но тут Еркен сбил его с толку, рассказывая о смешном, маленьком, плаксивом дядьке, похожем на знаменитого персонажа из «Алладина», колдуна Джафара, и который выпендривался перед ним своим княжеским происхождением, не подозревая, что Еркен очень хорошо знал и помнил его.
Как я говорила раньше, в юности мой сын был наркоманом. И мы с Тлеком боролись с мыслью, что наш сын в беде, как все созависимые люди, не желая верить, что эта беда коснулась и нас. И тем не менее с четырнадцати до двадцати четырёх лет мой сын был наркозависимым.
Всё это происходило будто в другой жизни. Я уже и думать – вспоминать о ней забыла. И лишь однажды, устав искать его по подвалам и подворотням, истощённая слезами и горем, я отдала его в центр реабилитации наркозависимых, откуда он вернулся, слава Богу, здоровым человеком. Мы немало сил вложили в его выздоровление и ещё больше молитв, поэтому Еркен не просто вернулся здоровым, но и поступил в университет и остался работать в этом центре. По истечении нескольких лет мой сын стал заведующим отделением, а потом и региональным директором.
Так вот, оказалось, что Еркен хорошо знал Ахата, так как они в те времена не раз пересекались на тропах наркомании.
Я с изумлением глянула на сына. Так вот что это за запах, так хорошо знакомый мне, который исходил от одежды моего брата! Огорчение тихо укололо моё сердце.
– И дядька этот, пап, как видно просто в край обкуренный явился маме, -продолжал, смеясь, Еркен, – он такое кино гонял, плакал и плясал, такую бредятину плёл про князей и их род, что у меня крыша чуть не съехала! Представляешь, пап, он никого из нас не видел, а его сестра чуть не сгорела от стыда. Бедная, она бледнела при каждом его выпаде.
Он рассмеялся, и в глазах его блеснули слёзы. Мне бы тоже засмеяться с ним, но я не смогла. И правда, версий моего исчезновения из семьи потомков князей было около пятидесяти. И все они были довольно красочными, экспрессивными и очень трогательными. Каждую из историй Ахат сопровождал горючими слезами и молитвами на арабском, постоянно подчёркивая, что он добрый мусульманин.
– А ещё, пап, они все трое, просто ужас как похожи! – продолжал мой сын, – Мама, кто они по нации? Индусы?
Сейчас он был, как ребёнок. Баловался и смеялся, но я понимала – это тоже шок. При всём том, что он увидел в квартире Ахата, он не мог справиться с шоком. Но это и всё остальное, что я слышала, теперь проплыло мимо меня, я уселась на диван, расслабив все свои части тела. В голове стучало, она будто наполнилась водой.
– Уйгуры, – коротко ответила я, и мои мужики в один голос воскликнули:
– Уйгуры?!
О, почему мне так трудно было произнести это слово? И почему они так восклицают?!
– Ты моя сладкая, – ещё больше рассмеялся Еркен, обняв меня, как младшую сестру.
– Еркенчик, хватит, сынок, – попыталась я успокоить его, боковым зрением глядя на своего растерянного мужа.
– Ты моя русская уйгурочка! – не унимался сын. И вновь он стал прыгать как ребенок вокруг отца, рассказывая ему о тонкостях разговора с Ахатом, о напряжённой Халиде, и о странной даме, по имени Бота, которая, не сказав ни слова, выгнала нас всех.
Еркен только дома был таким. На работе только при его виде все вытягивались в струночку, его очень боялись, и всем вокруг он казался очень уж суровым Еркеном Тлековичем. А здесь, в своём доме, он всегда был дурачок. Игривый, ласковый баловень, прыгающий так, что половицы пола едва выносили это дитятко.
Я закрыла глаза. Где-то далеко гудел ветер, сильный и порывистый, он почти сбивал с ног ребёнка, чуть присевшего на корточки в пустынном поле. Девочка крутила головой по сторонам и искала глазами хоть кого-то, кто услышал бы её. А рядом с ней развалилась на чёрной промерзшей земле высохшая намертво чёрная коряга. Тогда Девочка встала и, слегка покачиваясь, подошла к этому иссохшему во времени своего прошлого корню мёртвого дерева. Затем она снова посмотрела по сторонам и беспомощно присела на колени, опираясь на корягу маленькими ладонями.
Тлек взял тонометр, и Еркен, быстро сообразив, измерил мне давление.
– На сегодня хватит впечатлений, – слегка нахмурившись, сказал Тлек, глядя на цифру сто восемьдесят на сто.
Сын сразу притих, дал мне лекарство, сложил тонометр, положил мне под голову подушку и укрыл пледом.
На следующий день Халида улетела в Стамбул по работе, а я осталась домысливать нашу довольно странную встречу.
Мы все думаем, что живём, как нам нравится. А вот и нет. Мы все создаём себе то, что как нам кажется, спасёт нас от наших страхов. Боясь одиночества, я создала себе крепкую и сильную семью. Тлек, среднего роста пожилой человек, старше меня на семнадцать лет. Он казах, глубокий, думающий, с круглым благородным лицом и копной серебряных прядей на большой голове. Сын Еркен. Дочка Эрика. Она среднего роста, стройная, длинноногая, с высокой грудью и кудряшками вокруг круглого миловидного личика. В день смерти моей биологической матери она вышла замуж за низкорослого коренастого спортсмена с маленькими зелеными глазами и кучей комплексов. Влад – добродушный и тихий, на фоне её был как младший братишка, но она выбрала его, и я настояла на свадьбе. Они хотели съехаться и просто так жить вместе. А я испугалась, что Эрика чуть позже будет покинута им, и мне не хотелось, чтобы она жила с мужчиной без брака. Скорее всего я чувствовала, что их связь не будет долгой. В день их скромной свадьбы 11 октября 2019 года около одиннадцати часов по полудню было довольно пасмурно, и я вышла самостоятельно наряжать лентами свою машину, так как молодые захотели ехать в ЗАГС на моей машине. Несколько раз я с недоумением повертела в руках яркие ленты, прикидывая, как их крепить и ощутила дикую тоску. Что-то глубокое и горестное разрывало в то утро мою душу, и я подумала, что мне так горько за скорую свадьбу. На часах было одиннадцать двадцать и там, в другом измерении моей жизни Халида в слезах каталась меж стен в коридоре больницы, где только что умерла наша мать. Но я этого не знала и медленно стягивала розовые ленты на высоком белом капоте, старательно крепя к ним могучие коралловые розы степлером. А Халида трясущимися руками набрала номер Ахата и сквозь слёзы сухо сказала: