«Белый шум: 17920, 14814…». «White Noise: 17920, 14814…»
- -
- 100%
- +
Второй — ниже ростом, плотный, с тёмными курчавыми волосами и быстрыми, цепкими глазами. Джеймс Кук. Торговый атташе? Сорокин не помнил его должности. Но знал, что этот человек никогда не смотрит в глаза слишком долго.
— Садитесь, господа, — Сорокин указал на два стула перед столом. — Чай будете?
— Благодарю, — Спенсер сел, положив портфель на колени. — У нас мало времени, Михаил Савельевич. Альберт Кан ждёт ответа до полудня.
— Знаю, — Сорокин прошёл за стол, сел, поправил манжеты. — Он всё ещё настаивает на двух миллиардах?
— Два миллиарда — это минимум, — вмешался Кук. — Пятьсот заводов. Сто тысяч чертежей. Шестьсот чертёжников в три смены. Альберт Кан — единственный, кто может сделать это за шесть недель.
— Шесть недель, — повторил Сорокин. — Москва дала месяц.
Спенсер улыбнулся — коротко, без тепла.
— Москва может дать месяц. Но физику не обманешь. Чертёж — это не приказ Сталина. Ему нужно время.
Тишина повисла в кабинете. Слышно было, как за стеной стучат пишущие машинки — пять штук, все «Ундервуд», все куплены вчера. Сорокин вдруг подумал, что эти машинки — символ их работы. Американские, но работают на советскую идею. Как и все они.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Шесть недель. Но цена?
— Два миллиарда — это только оборудование и чертежи, — Кук достал из внутреннего кармана сложенный лист. — Плюс обучение персонала. Плюс командировочные для наших инженеров. Плюс страховка. Плюс…
— Я понял, — Сорокин взял лист, но не развернул. — Москва даст столько, сколько сможет. Но вы должны понять: у нас нет валюты в неограниченном количестве. Мы будем платить золотом. И лесом. И нефтью.
— Золото нас устраивает, — сказал Спенсер. — Лес — тоже.
Сорокин посмотрел на него. На мгновение ему показалось, что американец сейчас скажет что-то ещё — что-то важное, не из их деловой переписки. Но Спенсер молчал, только пальцы его лежали на портфеле слишком спокойно.
— Тогда договорились, — Сорокин встал. — Я подпишу контракт сегодня вечером. Альберт Кан может начинать.
Они тоже встали. Кук уже взялся за ручку двери, но Спенсер задержался.
— Михаил Савельевич, — сказал он, — можно вас на минуту?
Сорокин кивнул. Кук вышел, притворив дверь за собой.
Спенсер подошёл к карте, висевшей на стене. Карта СССР — огромная, от Балтики до Тихого океана. На ней красными флажками были отмечены строящиеся заводы: Сталинградский тракторный, Днепрогэс, Уралмаш, Челябинский тракторный. Сотни флажков. Тысячи.
— Вы знаете, что мы строим, Михаил Савельевич? — спросил Спенсер, не оборачиваясь.
— Индустрию. — Сорокин подошёл к нему. — Мы строим индустрию, Артур. Без неё мы погибнем.
— Вы строите не просто индустрию. Вы строите машину, которая через двадцать лет будет угрожать моей стране.
Сорокин усмехнулся.
— Ваша страна не признаёт нас даже дипломатически. О какой угрозе вы говорите?
— О той, которую вижу сейчас, — Спенсер повернулся. Его лицо было серьёзным, почти печальным. — Я инженер, Михаил Савельевич. Я не люблю политику. Но я вижу цифры. Пятьсот заводов — это не просто заводы. Это танки. Самолёты. Сталь. Через десять лет у вас будет армия, равной которой не знала Европа.
— А через десять лет, — Сорокин посмотрел ему в глаза, — у нас будет страна, где люди не умирают от голода. Вы знаете, что у нас сейчас в Поволжье? Дети едят лебеду. Кору. Землю. А вы говорите об угрозе.
Спенсер молчал. Потом кивнул.
— Я понимаю. Поэтому я здесь. Помогаю вам строить.
— Поэтому вы здесь, — повторил Сорокин, но в его голосе не было благодарности. Была усталость.
Часом позже, в соседней комнате, Джеймс Кук пил кофе с двумя молодыми советскими инженерами. Комната была маленькой — стол, четыре стула, карта мира на стене. Из окна было видно, как грузчики разгружают ящики с оборудованием. Внизу, на авеню, толпились безработные — их стало больше за последние месяцы.
— …и вот этот станок, — говорил один из инженеров, молодой, с умными глазами и тёмными волосами, — он требует регулярной калибровки. Если делать её по инструкции, получите плюс тридцать процентов к сроку службы. Если пропустите — встанет через год.
Кук слушал краем уха. Он смотрел на этого инженера — Николай Бережной, двадцать три года, из Краснодара, отличник, член партии с девятнадцати лет. Прибыл на стажировку три недели назад. Живёт в общежитии, питается в дешёвых забегаловках, шлёт письма домой каждый день.
— Вы хорошо знаете технику, Николай, — сказал Кук, ставя чашку. — Где учились?
— В Краснодарском политехническом, — ответил Бережной. — А потом два года на заводе. Практика.
— И как вам Америка?
Инженер замялся. Второй — его звали Сергей, постарше, с бородкой и усталыми глазами — усмехнулся:
— Скажи ему правду, Коля. Он же свой.
— В Америке хорошо, — сказал Бережной осторожно. — Машины хорошие. Дороги. Еды много.
— Но?
— Но, — Бережной помолчал. — Но у нас будет лучше.
Кук улыбнулся.
— Уверены?
— Должны быть уверены, — сказал Бережной твёрдо. — Мы строим социализм. А вы строите капитализм. Наша система справедливее.
— Справедливее, — повторил Кук. — А как же голод? Как же чистки?
Тишина повисла в комнате. Сергей отодвинул чашку и встал.
— Я пойду, — сказал он. — У меня ещё чертежи.
Он вышел, оставив дверь открытой. В коридоре кто-то громко говорил по-английски — ругался. Потом хлопнула дверь.
Бережной смотрел в окно. Кук ждал.
— Вы не понимаете, — сказал наконец Бережной. — Вы смотрите на нас сверху. Для вас мы — дикари, которые пытаются строить заводы. Но вы не знаете, что такое жить в стране, где всё разрушено. Где каждый кирпич — это кровь. Где…
Он замолчал.
— Где? — мягко спросил Кук.
— Где я должен был украсть мешок пшеницы, чтобы моя жена не умерла с голоду, — выдохнул Бережной. — Где моего отца посадили за то, что он сказал правду. Где…
Он закрыл лицо руками.
Кук не двигался. Он ждал. В таких моментах нельзя торопиться. Человек должен сам принять решение. Только тогда оно будет крепким.
— Николай, — сказал он через минуту. — Я понимаю вас. Правда. Я тоже не всегда согласен с тем, что происходит в моей стране.
— Вы американец, — глухо сказал Бережной. — У вас всё есть.
— У нас есть безработица. И расовая ненависть. И люди, которые умирают от голода в Аппалачах. И дети, которые работают на фабриках. — Кук наклонился ближе. — Разница не в системах, Николай. Разница в людях. Есть хорошие люди и плохие. И есть те, кто хочет жить просто — спокойно, без страха.
Бережной поднял голову. Глаза его были красными.
— Чего вы хотите?
— Ничего, — Кук откинулся на спинку стула. — Просто поговорить. У меня здесь нет друзей. А вы — умный человек. С вами интересно.
Бережной долго смотрел на него. Потом кивнул.
— Ладно. Поговорим.
Кук улыбнулся.
— Тогда приходите завтра в семь. В кафе на Сорок седьмой улице. Знаете такое?
— Знаю.
— Отлично. Поговорим о технике. И о жизни.
Он встал и вышел, оставив Бережного одного. В коридоре он столкнулся со Спенсером.
— Ну? — спросил тот тихо.
— Первый контакт, — ответил Кук, не останавливаясь. — Он наш. Через месяц.
— Не торопись.
— Я никогда не тороплюсь, Артур. Ты знаешь.
Они разошлись в разные стороны. Кук спустился на лифте, вышел на улицу и закурил. Нью-Йорк шумел, дышал, жил. Где-то в этом шуме были его агенты, его источники, его будущее. Но сейчас он смотрел на небо — голубое, чистое, — и думал о том, что через месяц он сядет на пароход и поплывёт в страну, о которой знает только по книгам. Страну, где люди умирают от голода и верят в светлое будущее.
Он выдохнул дым и пошёл вниз по авеню, растворяясь в толпе.
В тот же вечер, когда Сорокин подписывал контракт с Альбертом Каном, в маленькой комнате общежития на Брайтоне сидел молодой инженер Иван Каганович и чинил американский радиоприёмник.
Он купил его у матроса за пять долларов — все свои сбережения. Приёмник был старый, «Телефункен», ещё немецкий, с большими лампами и потрескавшимся корпусом. Но Иван любил возиться с техникой. Это было единственное, что успокаивало его после длинного дня на стройке — там, где он помогал собирать конвейер для Сталинградского тракторного.
Он сидел за столом, подкручивал конденсатор, слушал шипение. Лампы грели воздух, пахло пылью и канифолью. Из динамика доносились обрывки голосов — английских, немецких, иногда итальянских. Он не понимал большинства слов, но ему нравился сам ритм. Как будто весь мир говорил одновременно, а он, Иван, сидел в центре и слушал.
— Иван! — крикнул кто-то из соседней комнаты. — Выключи свою шарманку! Спать не даёшь!
— Сейчас, — ответил он, не оборачиваясь.
Он нашёл настройку, где шум был минимальным. Оттуда доносился голос — женский, медленный, почти сонный. Она читала цифры. Иван не знал, зачем. Может, шифровка. Может, просто тренировка диктора. Он слушал ритм: четыре, два, … четыре, два… четыре, два… семнадцать, девять, два, два, ноль, четырнадцать, восемь, четырнадцать… Он не запоминал. Просто слушал, 4, 2, … 4, 2 … 4, 2 …17, 9, 2, 0, 14, 8, 14…
Читка цифр продолжалась минут семь или восемь, потом голос смолк, и динамик заполнился треском — белым шумом, который так напоминал Ивану дождь. Дождь по крыше. Дождь по листьям. Дождь, под которым он стоял на перроне, когда уезжал из родного Днепропетровска.
Он выключил приёмник и долго сидел в тишине. За окном горел Нью-Йорк — миллиарды огней, миллиарды жизней. А он был один. Совсем один. И только этот приёмник связывал его с чем-то большим — с миром, который он не понимал, но чувствовал каждой клеткой.
Завтра будет новый день. Завтра он снова пойдёт на стройку, где американские инженеры будут учить его, как собирать конвейер. Завтра он снова увидит Артура Спенсера — высокого блондина, который смотрит на него с каким-то странным интересом.
Иван лёг на кровать, закрыл глаза и стал думать о доме. О жене, которая ждала его в Днепропетровске. О сыне, которого он ещё не видел. О будущем, которое казалось таким близким — и таким далёким.
Радиоприёмник молчал. Но белый шум всё ещё звучал у него в голове.
Глава 2. Поезд через океан
Сентябрь 1931 года
Пароход «Манхэттен» отчалил от причала в полдень. Нью-Йорк провожал его гудками и дымом — тысячи труб, тысячи заводов, которые ещё дышали, но уже понимали, что скоро задохнутся. Великая депрессия добралась и до этого города, но сегодня, в час отплытия, казалось, что Америка всё ещё сильна. Пассажиры третьего класса стояли на нижней палубе, прижавшись к поручням, и смотрели, как статуя Свободы медленно тает в дымке.
Артур Спенсер стоял у правого борта, заложив руки в карманы пальто. Рядом с ним, перегнувшись через перила, курил Фриц Фогель — немецкий инженер, с которым они познакомились вчера в порту. Фриц был ниже ростом, коренастый, с жёсткими рыжими волосами и лицом, которое казалось вырезанным из сосновой коры. Ему было сорок пять, но выглядел он на все шестьдесят — война, эмиграция, смерть жены и двое детей, оставшихся в Германии, сделали своё дело.
— Смотри, — сказал Фриц, выпустив струю дыма. — Они думают, что мы везём им счастье.
Он кивнул в сторону двух молодых советских инженеров, которые стояли чуть поодаль и оживлённо о чём-то спорили. Один из них был тот самый Николай Бережной — Артур узнал его по описанию Кука. Второй, постарше, с чёрной бородкой и быстрыми глазами, называл себя Сергеем, но Артур подозревал, что это псевдоним. Слишком уж правильная у него была биография — партийный стаж с восемнадцати, два ордена, командировка в Америку как награда.
— Мы везём им станки, — ответил Артур, не отрывая взгляда от горизонта. — А счастье они построят сами. Если смогут.
Фриц усмехнулся.
— Ты циник, Артур.
— Реалист.
— Реалисты не едут в Россию в тридцать первом году, — Фриц бросил окурок за борт. — Реалисты сидят дома и считают деньги. А мы с тобой — авантюристы. Идеалисты. Дураки.
— Ты не веришь в то, что делаешь?
Фриц помолчал. Ветер трепал его волосы, и он пригладил их рукой — привычное движение, от которого на лбу оставалась белая полоса.
— Верю в деньги, — сказал он наконец. — И в то, что мои дети не умрут с голоду. А остальное… остальное пусть философы решают.
Артур ничего не ответил. Он знал, что Фриц тоже работает на них — на УСС, хотя тогда организация называлась иначе и даже не имела официального имени. Но они никогда не обсуждали это напрямую. Так было безопаснее.
Пароход шёл семь дней. Семь дней качки, запаха солярки и дешёвой тушёнки, которую подавали на завтрак, обед и ужин. Семь дней, в течение которых Артур почти не спал — он боялся упустить что-то важное, какой-нибудь разговор, какой-нибудь жест, который потом, через годы, мог стать ключом к вербовке.
Он вёл дневник. Не настоящий — в кожаном переплёте, который можно было бы найти при обыске. Нет, его дневник был шифром, вписанным в поля технических отчётов, которые он якобы составлял для «General Electric». Цифры, знаки, намёки. Любой, кто прочитал бы эти бумаги, увидел бы только сухие расчёты — напряжение, силу тока, коэффициент полезного действия. Но Артур знал: через двадцать лет, когда этот дневник извлекут из архива, в нём прочитают историю целой операции.
«7 сентября 1931. — писал он, сидя в своей каюте третьего класса. — Бережной Н. проявляет интерес к политическим дискуссиям. Сегодня за ужином спорил с Сергеем П. о коллективизации. Бережной: „Мы убиваем крестьянство“. Сергей: „Мы создаём новый класс“. Бережной замолчал и больше не проронил ни слова. Потенциал высокий. Но нужен рычаг. Жена? Дети? Брат? Проверить.»
Он закрыл блокнот и спрятал его под матрас. В каюте было душно — маленькое помещение на четверых, с двумя двухъярусными койками и одним иллюминатором, выходящим на корму. Сейчас в каюте никого не было — его соседи ушли играть в карты в общий салон. Артур мог бы пойти с ними, но ему нужно было побыть одному.
Он вынул из кармана маленький радиоприёмник — карманный, с тонким шнуром для наушника. Включил. Поискал частоту. Сквозь шипение и треск пробился голос — далёкий, почти неразборчивый. Диктор читал новости на английском: «…президент Гувер объявил о новых мерах по борьбе с кризисом…»
Артур выключил приёмник. Новости его не интересовали. Ему нужна была тишина. Тишина, чтобы подумать о том, что ждёт их в России.
Он вспомнил свой первый визит в СССР — пять лет назад, в двадцать шестом. Тогда он был просто инженером, который приехал налаживать оборудование на заводе в Ленинграде. Никакой разведки, никаких заданий. Он просто работал, смотрел, слушал. И постепенно понял: эта страна станет главным врагом Америки. Не сейчас, не завтра, но через двадцать-тридцать лет, когда она поднимется на ноги.
И тогда он сам пришёл в УСС. Предложил свои услуги. Сказал: «Я знаю их технику. Я знаю их психологию. Я знаю, как с ними говорить.» Его взяли. И вот теперь он плывёт в Днепропетровск, чтобы строить завод, который через десять лет будет выпускать танки для Красной армии.
Но его задача — не строить. Его задача — искать. Смотреть, слушать, запоминать. И находить тех, кто через двадцать лет будет принимать решения.
На четвёртый день плавания Артур вышел на палубу ночью. Ветер стих, море было спокойным — чёрное, маслянистое, с серебряной дорожкой от луны. Он смотрел на воду и думал о доме. О жене, которая осталась в Нью-Йорке. О сыне, которому было два года и который, возможно, забудет его лицо к тому времени, как он вернётся.
— Не спится?
Он обернулся. Из темноты вышел Фриц, держа в руке две кружки с чем-то горячим.
— Кофе, — сказал он, протягивая одну. — Поганый, но горячий.
Артур взял кружку. Кофе действительно был отвратительным — горький, с примесью цикория. Но тепло разлилось по телу, и это было приятно.
— Спасибо.
Они стояли молча, глядя на луну. Потом Фриц сказал:
— Я думал о твоих словах. О том, что мы строим им империю.
— И что ты решил?
— Я решил, что это не моя забота. — Фриц отпил кофе и поморщился. — Я инженер. Я строю заводы. Что на них будут делать — танки или трактора — это не моё дело.
— А если танки? — спросил Артур. — Если через десять лет эти танки поедут на Берлин? Или на Париж? Или на Нью-Йорк?
Фриц усмехнулся.
— Ты слишком много думаешь, Артур. Это плохо для сердца.
— А ты слишком мало.
— Может быть. — Фриц допил кофе и бросил кружку за борт. — Но я хотя бы сплю спокойно.
Он ушёл, оставив Артура одного. Артур долго стоял, глядя на луну. Потом достал радиоприёмник, включил и поймал знакомую частоту. Голос диктора — женский, спокойный — читал цифры. Артур не запоминал — это был не его код. Просто слушал ритм. Белый шум, который помогал ему забыть, зачем он здесь.
На шестой день Артур заметил, что Бережной часто смотрит на него. Не прямо — исподлобья, как будто украдкой. Но взгляд был тяжёлым, изучающим. Артур сделал вид, что не замечает.
Они встретились в коридоре, когда Артур шёл в уборную. Бережной стоял у иллюминатора и смотрел на море.
— Товарищ Спенсер, — сказал он, когда Артур поравнялся с ним.
— Мистер Спенсер, — мягко поправил Артур. — Я не коммунист.
Бережной усмехнулся.
— Извините. Мистер Спенсер. Можно спросить?
— Спрашивайте.
— Зачем вы едете в СССР?
Артур остановился. Вопрос был неожиданным — не из тех, что задают случайным знакомым на пароходе.
— Работа, — сказал он. — Я инженер. Мне заплатили — я поехал.
— Только работа?
— А что ещё?
Бережной помолчал. В его глазах было что-то — сомнение? Надежда? Страх?
— Я думал, — сказал он медленно, — что, может быть, вы верите в то, что мы строим. В социализм.
— Я верю в технику, — ответил Артур. — Техника не обманывает. А политика… политика меняется каждый день.
— Но вы же американец. У вас капитализм. Вы должны ненавидеть нас.
— Должен? — Артур улыбнулся. — Я никому ничего не должен, молодой человек. Я просто делаю свою работу.
Он хотел уйти, но Бережной схватил его за рукав.
— Подождите. Я хочу… я хочу понять. Вы видели Америку. Вы видели наш Союз. Что лучше?
Артур посмотрел на него. Молодой, наивный, запуганный. Таким был он сам двадцать лет назад.
— Знаете, — сказал он тихо, — лучше всего там, где ты можешь говорить правду и не бояться, что за это посадят. А где это — в Америке или в СССР — решайте сами.
Он ушёл, оставив Бережного стоять у иллюминатора.
Вечером того же дня Артур сидел в общем салоне и слушал, как группа советских инженеров обсуждает предстоящую работу. Они говорили громко, с азартом, перебивая друг друга. Артур понимал только половину — его русский был ещё слабым. Но он вслушивался в интонации, в паузы, в то, что не договаривали.
— …американцы дадут нам станки, — говорил Сергей, тот, с бородкой. — А мы дадим им золото. Справедливый обмен.
— Справедливый? — возразил кто-то. — Они дерут втридорога!
— Дорого — не дорого, — сказал третий. — Главное — скорость. Сталин сказал: «Мы должны пробежать расстояние от сохи до трактора за десять лет». И мы пробежим.
— А что потом? — спросил Бережной. Он сидел в углу, закинув ногу на ногу. — Пробежим. А дальше?
Все замолчали.
— Дальше будет светлое будущее, — сказал Сергей. — Коммунизм.
— Коммунизм, — повторил Бережной. — А вы видели коммунизм? Я нет.
— Увидишь, — отрезал Сергей. — Если доживёшь.
Тишина повисла в салоне. Кто-то кашлянул. Артур встал и вышел.
В коридоре он столкнулся с Фрицем.
— Слышал? — спросил Фриц.
— Слышал.
— Бережной — опасный человек. Слишком много думает.
— Именно поэтому он нам нужен, — сказал Артур. — Думающие люди легче вербуются.
Фриц усмехнулся.
— Ты циник, Артур.
— Реалист.
На седьмой день они увидели берег. Сначала тонкую полоску на горизонте, потом серые скалы, потом зелёные холмы. Пароход вошёл в Финский залив, и вода стала спокойнее, зеленее, прозрачнее.
Артур стоял на носу и смотрел на приближающуюся землю. Ленинград был ещё далеко, но уже чувствовался запах — не Нью-Йорка, не моря, а чего-то другого. Земли, воды, лесов. И горечи.
Рядом встал Бережной.
— Красиво? — спросил он.
— Да, — ответил Артур. — Красиво.
— Это моя родина, — сказал Бережной. — Я родился в ста верстах отсюда. В Краснодарском крае. Там степи. Там воздух… другой. Пахнет полынью.
— Вы скучаете?
— Всегда.
Они молчали, глядя на берег. Пароход гудел, чайки кружили над мачтами, и в этом шуме Артур слышал что-то ещё — что-то, что он не мог объяснить. Может быть, это была надежда. Может быть, страх.
— Мистер Спенсер, — сказал вдруг Бережной. — Вы сказали, что лучше там, где можно говорить правду. А вы говорите правду?
Артур посмотрел на него.
— Не всегда, — признался он. — Но я стараюсь.
— Я тоже стараюсь, — сказал Бережной. — Но иногда правда стоит дороже, чем я могу заплатить.
Он отошёл, оставив Артура одного.
В Ленинграде их встречал оркестр. Духовой, с медными трубами и большим барабаном. На причале стояли люди в пиджаках и кепках — представители партии, наркоматов, профсоюзов. Они улыбались, жали руки, говорили правильные слова.
Артур шёл по трапу, таща за собой тяжёлый чемодан. Впереди него шёл молодой человек в выцветшей гимнастёрке — помогал грузить ящики с оборудованием. Артур зачем-то посмотрел на него. Высокий, худой, с тёмными волосами и серыми глазами. Лицо уставшее, но взгляд живой, цепкий.
— Простите, — сказал Артур на ломаном русском. — Вы не поможете с чемоданом?
Молодой человек обернулся. Улыбнулся.
— Конечно, товарищ.
Он легко подхватил чемодан и понёс к машине. Артур пошёл следом, замечая, как ловко парень управляется с тяжёлой ношей. Рабочие руки — мозолистые, сильные.
— Как вас зовут? — спросил Артур.
— Иван, — ответил парень. — Иван Каганович.
Артур мысленно отметил фамилию. Каганович. Не родственник ли того самого Лазаря?
— Вы работаете здесь?
— Да, на стройке. Помогаю монтировать оборудование. А вы, наверное, инженер из Америки?
— Да, — сказал Артур. — Из Америки.
— Хорошо, — сказал Иван. — У нас таких, как вы, много. Мы рады вам. Будете учить нас работать по-новому.
— Будем, — сказал Артур, забирая чемодан. — Обязательно будем.
Он достал из кармана маленький блокнот и сделал пометку: «Каганович Иван. Высокий, худой, смекалист. Глаза грустные. Потенциал».
Потом сел в машину и уехал в гостиницу.
За окном проплывал Ленинград — гранит, вода, колонны. Город, построенный на костях. Город, который должен был стать столицей нового мира.
Артур смотрел и слушал белый шум — шипение приёмника, который он включил в кармане. Голос диктора читал цифры. Артур не запоминал — это был не его код. Просто слушал ритм.
Ритм будущей войны.
Часть вторая. Вербовки (1931—1933)
Глава 3. Днепрогэс, сентябрь 1931
Дождь начался на рассвете и не прекращался до самого вечера. Он шёл ровно, без порывов, как будто кто-то на небе открыл кран и забыл его закрыть. Вода стекала по крышам бараков, собиралась в лужи, растекалась по глинистой земле, превращая стройку в месиво из грязи, бетона и человеческих сил.