«Белый шум: 17920, 14814…». «White Noise: 17920, 14814…»

Николай кивнул. Фриц Фогель, тот самый немец, который два года назад завербовал его, теперь работал главным инженером на маслозаводе и по совместительству консультировал колхозы по американской технике. Они встречались редко — раз в месяц, иногда реже. Фриц передавал задания, Николай — информацию. Ничего особенного — настроения в райкоме, планы заготовок, фамилии недовольных. Всё, что можно было добыть, не рискуя.

Но в последнее время задания становились сложнее. Фриц просил копии документов с грифом «Секретно», списки мобилизационных резервов, даже схемы железнодорожных веток. Николай отдавал. И каждый раз после этого чувствовал, как шрам на совести зудит сильнее.

— Ладно, — сказал он механику. — Давайте я посмотрю.

Он залез в кабину, открыл капот. Карбюратор был старый, американский, ещё «Зенит», с регулировочными винтами, которые требовали тонкой настройки. Николай покрутил, послушал, как двигатель чихает, потом затянул винт качества на пол-оборота.

— Давай, — сказал он. — Заводи.

Механик крутанул ручку. Двигатель взревел, затарахтел ровно, без перебоев.

— Работает! — крикнул механик. — Товарищ Бережной, вы как Фриц Карлович — руки золотые.

Николай вылез из кабины, отряхнул костюм.

— Работайте, — сказал он. — План надо выполнять.

Он пошёл обратно к машине. Ветер дул с полей, принося запах пыльцы и полыни. Где-то в небе жаворонок пел свою бесконечную песню. И на секунду Николаю показалось, что он снова молод, свободен и не знает, что такое предательство.

Только на секунду.

Вернувшись в райком, Николай застал в своём кабинете неожиданного гостя. За столом, закинув ногу на ногу, сидел Фриц Фогель. Он был в лёгком костюме, без пиджака, с расстёгнутым воротом рубашки. На столе перед ним стояла бутылка нарзана и два стакана.

— Здравствуй, Николай, — сказал он, улыбаясь. — Я вернулся раньше.

— Здравствуйте, Фриц Карлович, — Николай закрыл дверь. — Я думал, вы в Краснодаре.

— Был. Быстро управился. — Фриц разлил нарзан по стаканам. — Присаживайся. Есть разговор.

Николай сел напротив, взял стакан, но пить не стал.

— Какой разговор?

Фриц посмотрел на него внимательно, по-отечески. За два года он изменился — поседел, похудел, под глазами залегли тени. Но взгляд оставался прежним — цепким, изучающим, как у охотника, который выслеживает добычу.

— Ты знаешь, что в Москве готовятся чистки? — спросил он.

— Слышал, — ответил Николай. — Убирают троцкистов, зиновьевцев, всякую сволочь.

— Не только их, — Фриц отпил нарзан. — Чистки затронут всех. В том числе и нас с тобой.

— Нас? — Николай напрягся. — При чём здесь мы?

— При том, Николай, что я — иностранец. А ты — тот, кто со мной общается. Уже этого достаточно, чтобы попасть в список подозрительных.

— Я общаюсь с вами по работе, — возразил Николай. — Вы консультируете колхозы. Это официально.

— Официально — да, — кивнул Фриц. — Но есть ещё кое-что неофициальное. Наши встречи. Наши разговоры. То, что ты мне передаёшь.

Николай побледнел.

— Вы меня предупреждаете?

— Предупреждаю, — сказал Фриц. — Чистки начнутся в следующем году. Может, раньше. Я уезжаю. В Германию. Там у меня дела.

— А я?

— А ты остаёшься. И должен быть готов. Если тебя вызовут на допрос — молчи. Ничего не говори. Не подписывай. Терпи. Мы тебя вытащим.

— Как вы меня вытащите? — спросил Николай с горечью. — Вы же в Германии.

— У нас есть люди, — ответил Фриц. — В Москве, в НКВД, в партии. Ты не один, Николай. Запомни это. Ты никогда не один.

Николай молчал. Он смотрел на свои руки — мозолистые, с обломанными ногтями, руки рабочего, которые теперь подписывали бумаги и жали руки начальникам.

— Я боюсь, — сказал он наконец.

— Бояться надо не чистки, — ответил Фриц. — Бояться надо того, что после чистки останешься один. А ты не останешься. Мы позаботимся.

Он встал, надел пиджак, висевший на спинке стула.

— Я уезжаю завтра утром. Встретимся через полгода. Береги себя, Николай.

— Берегите себя, Фриц Карлович, — сказал Николай.

Они пожали руки. Фриц вышел. Николай остался один. Он допил нарзан — холодный, с газом, который щипал горло. Потом подошёл к окну.

На улице было лето. Пыль, солнце, женщины в ситцевых платьях. И где-то там, за горизонтом, начиналась степь — бескрайняя, золотая, свободная. Степь, которую он когда-то любил. Степь, которую теперь предавал.

Он закрыл глаза и прошептал:

— Прости меня, степь.

Чистки, о которых говорил Фриц, начались не в следующем году, а уже через три месяца. Первого сентября 1935 года в «Правде» появилась статья «Уроки злодейского убийства товарища Кирова», хотя Кирова убили ещё в декабре 1934-го. Но именно осенью 35-го волна арестов докатилась до Кубани.

Николай наблюдал за этим из окна своего кабинета. Каждый день мимо райкома проезжали чёрные воронки — «чёрные вороны», как их называли в народе. Каждую ночь кого-то забирали. Сначала — бывших кулаков, потом — «социально чуждых элементов», потом — просто тех, кто кому-то перешёл дорогу.

Он боялся. Каждый звонок телефона заставлял его вздрагивать. Каждый стук в дверь — холоде́ть. Ночи он почти не спал — лежал рядом с Марией, слушал её дыхание и думал: «Сегодня? Завтра?»

Мария родила второго сына в апреле — здорового, крепкого, назвали Петром. Теперь у Николая было двое детей — двухлетний Владимир и новорождённый Пётр. Ради них он работал. Ради них предавал. Ради них боялся.

Однажды, в конце октября, в райком приехала комиссия из края. Проверка. Три человека в чёрных кожанках — двое мужчин и одна женщина, сухая, с острыми глазами. Они ходили по кабинетам, проверяли документы, вызывали сотрудников «на беседу».

Николая вызвали третьим. Он вошёл в кабинет первого секретаря — Громова, которого тоже проверяли, но тот сидел в углу бледный и молчаливый. За столом — глава комиссии, мужчина с густыми бровями и тяжёлым подбородком.

— Товарищ Бережной, — сказал он, не предлагая сесть. — Расскажите о своей работе.

Николай начал рассказывать. О колхозах, о планах, о комбайнах. Говорил ровно, спокойно, без запинки. Чекист слушал, потом спросил:

— А как вы общаетесь с иностранцами?

— Только по работе, — ответил Николай. — Немецкий инженер Фогель консультирует наши колхозы по американской технике. Я с ним встречался несколько раз.

— Несколько раз? — переспросил чекист. — А говорят, что чаще.

— Кто говорит? — Николай почувствовал, как внутри всё сжимается.

— Говорят, — повторил чекист. — Знаете такую поговорку: «Нет дыма без огня»?

— Знаю, — сказал Николай. — Но у нас с Фогелем только деловые отношения. Я готов подтвердить документами.

Он достал из портфеля папку — заранее подготовленную — с актами приёмки комбайнов, с отчётами о консультациях, с приказами о командировках. Чекист полистал, кивнул.

— Ладно. Можете идти.

Николай вышел. В коридоре он прислонился к стене и выдохнул. Пронесло. Но он знал — это только первый раз. Таких проверок будет много. И когда-нибудь он может не пройти.

В ноябре Фриц уехал. В Германию. Через Польшу, с оказией, по поддельным документам. Перед отъездом они встретились в последний раз — на старом кладбище за городом, где не было живых, только могилы и ветер.

— Я вернусь, — сказал Фриц. — Через год. Может, через два. А пока ты будешь работать с новым связным. Его позывной — «Джон». Он приедет под видом журналиста. Из «Дейли Уоркер». Американской газеты.

— Коммунистической? — спросил Николай.

— Да. Это удобно. Коммунист, значит, свой. — Фриц усмехнулся. — Никто не заподозрит.

— А вы? — спросил Николай. — Вы-то кто на самом деле?

Фриц посмотрел на него долгим взглядом.

— Я человек, который хочет, чтобы мир стал лучше. Каким способом — не важно. Ты меня понял?

Николай кивнул. Он понял. Он давно понял, что Фриц — не просто инженер. И не просто коммунист. Он — агент. Как и сам Николай. Но чей — американский? Немецкий? Свой? Это уже не имело значения.

Они попрощались. Фриц ушёл в туман, а Николай долго стоял у могилы какого-то купца девятнадцатого века, глядя на покосившийся крест, и думал о том, что теперь он остался один. Совсем один. Без куратора, без поддержки, только с радиоприёмником и цифрами, которые ему предстояло слушать.

Ночью он включил приёмник. Поймал волну — ту самую, которую указал Фриц. Шипение. Треск. Потом — голос. Женский. Спокойный. На этот раз — по-русски. Голос читал цифры — ровно, без интонаций, как автомат.

«Пять — два — один — ноль — три. Восемь — четыре — ноль — один — два. Девять — три — один — ноль — пять. Семь — один — два — ноль — четыре. Конец».

Николай записал пять групп: 52103 84012 93105 71204. Выключил приёмник, достал из-под половицы книгу — первый том «Капитала» Карла Маркса, издание на немецком, которое Фриц дал ему для «изучения экономики». На самом деле это был шифровальный ключ. Каждая группа из пяти цифр означала координаты в книге: первые две цифры — страница, третья — строка, четвёртая — номер слова в строке (0 — десятое слово), пятая — номер буквы в слове (0 — пробел). Он открыл том, нашёл страницу 52, строку 1, слово 3, букву 0 — пробел. Затем страницу 84, строку 0 (десятую), слово 1, букву 2 — «о». Страницу 93, строку 1, слово 0 (десятое), букву 5 — «п». Страницу 71, строку 2, слово 0 (десятое), букву 4 — «е». Сложил: пробел о п е. Потом сообразил, что порядок другой. Переставив, получил «Связной Джон. Декабрь». Он выдохнул, сжёг листок.

.

Николай записал цифры — те, что продиктовали после — в маленький блокнот, который потом спрятал под половицей. Потом выключил приёмник и долго сидел в темноте.

За окном шумел ветер. Степной ветер, который пах полынью и свободой. Свободой, которой у Николая больше не было.

Он лёг рядом с Марией. Она спала, прижимая к себе Петра. Владимир возился в своей кроватке — маленькой, деревянной, сбитой из старых досок. Николай смотрел на сыновей и думал: «Ради вас. Всё ради вас».

И верил в это.

Потому что без этой веры нельзя было жить.

Декабрь принёс морозы и первого связного. «Джон» оказался молодым американцем лет двадцати пяти, с рыжими волосами и веснушчатым лицом. Он действительно приехал как корреспондент «Дейли Уоркер» — брал интервью у передовиков производства, писал о успехах колхозов, восхищался советской властью.

Встретились они в Краснодаре, в гостинице «Центральная», в номере, который «Джон» снял на сутки. В номере было душно — топили печку, и воздух казался спрессованным.

— Фриц рассказал о вас, — сказал «Джон», разливая чай. — Он высокого мнения.

— А вы кто? — спросил Николай. — Тоже инженер?

— Журналист, — улыбнулся «Джон». — Но это не важно. Важно, что я ваш новый контакт. Передавать будете через почтовые ящики. Адреса я дам.

— А если меня арестуют?

— Тогда вы нас не знаете, — спокойно ответил «Джон». — Правила те же, что и с Фрицем. Никаких имён. Никаких документов. Только устные сообщения и почта.

Николай кивнул. Он знал правила.

— Какое первое задание? — спросил он.

— Список недовольных в районе. Тех, кто критикует власть. Тех, кого можно использовать в будущем.

— Использовать для чего?

— Для перемен, — сказал «Джон». — Для перемен, Николай. Мир не стоит на месте. И Советский Союз тоже изменится. А мы поможем ему измениться в правильную сторону.

Николай взял чашку, отпил. Чай был горячим, крепким, с сахаром — «Джон» не жалел сахара.

— Я сделаю, — сказал он.

— Умница, — «Джон» похлопал его по плечу. — Мы не забудем вашей помощи.

Всю обратную дорогу в Краснодар Николай думал о том, что сказал «Джон». «Перемены». Какие перемены? Они хотят свергнуть советскую власть? Или просто изменить её изнутри? И какая разница — если он, Николай Бережной, помогает врагам?

Он вспомнил отца, который сидел в лагере за то, что «критиковал колхозы». Он вспомнил мать, умершую от голода. Он вспомнил брата, расстрелянного в тридцатом. И подумал: «А кто мои враги? Те, кто уничтожил мою семью? Или те, кто хочет уничтожить мою страну?»

Он не знал ответа. И знал, что никогда не узнает.

Вечером, дома, Мария спросила:

— Ты какой-то грустный. Что случилось?

— Ничего, — ответил он. — Работа.

— Работа, — повторила она. — Всё работа. Ты забыл, что такое семья?

— Не забыл, — сказал он, обнимая её. — Я всё делаю ради семьи.

Она посмотрела на него — долго, пристально, как будто видела насквозь.

— Я знаю, — сказала она. — Но будь осторожен. Ради детей.

Он поцеловал её и пошёл кормить Петра.

А ночью, когда все уснули, он опять включил приёмник. И слушал белый шум.

Слушал и ждал.

Ждал следующего задания.

Следующего предательства.

Следующего шага по лестнице, которая вела вверх — к власти, к деньгам, к безопасности. И вниз — в ад, из которого нет выхода.

На следующий день Николай пришёл в райком с новым списком. Сто три фамилии. Сто три человека, которые сказали лишнее слово. Сто три потенциальных врага. Сто три судьбы, которые он отдал «Джону».

Он положил список в конверт, заклеил, опустил в почтовый ящик на углу Красной и Октябрьской. И пошёл на работу, делая вид, что ничего не случилось.

В кабинете его ждала телеграмма из края: «Тов. Бережного утвердить первым секретарём райкома».

Он прочитал три раза. Первый секретарь. Глава района. Человек, от которого зависят тысячи судеб.

Он сел в кресло, положил ноги на стол — не из нахальства, а от усталости — и закрыл глаза.

«Вот она, цена предательства, — подумал он. — Власть. И страх. И белый шум, который никогда не смолкает».

Он открыл глаза, посмотрел на портрет Сталина, висевший на стене, и сказал вслух:

— Я тебя переиграю. Или ты меня. Но игра только начинается.

Вождь молчал. Только улыбался — тонко, загадочно, как будто знал то, чего не знал Николай.

А за окном шумела степь. Бескрайняя, золотая, свободная. Степь, которую он предал. И которую любил больше жизни.

— Конец восьмой главы —

Глава 9. Свердловск, 1936. Кукушка выходит замуж

Весна 1936 года на Урале выдалась ранней и шумной. Снег сошёл ещё в марте, обнажив чёрную, мокрую землю, по которой тут же побежали ручьи — весёлые, звонкие, как будто радовавшиеся свободе. На деревьях набухли почки, и воздух наполнился запахом прели и молодой зелени — тем особенным запахом, который бывает только в апреле, когда зима окончательно сдаёт позиции и природа делает свой первый, робкий вдох после долгого сна.

Зинаида стояла у окна своей комнаты в коммуналке и смотрела на двор. Там, под старой берёзой, дворовые мальчишки играли в лапту — бегали, кричали, смеялись. Обычные дети, обычная игра, обычная жизнь. Та, которой у неё не было. И никогда не будет.

Она провела рукой по стеклу — холодному, ещё не прогретом весенним солнцем. На подоконнике стояла банка с букетом вербы — пушистой, серебристой, которую она сорвала вчера на окраине города. Верба пахла горьковато и свежо, напоминая о детстве, о доме, о матери, которая каждую Пасху ставила такие же веточки в красный угол.

Мать умерла пять лет назад. От тифа. В лазарете, где не хватало лекарств и врачей. Зинаида не успела попрощаться — её не пустили, боялись заразы. Она помнила только записку, переданную через санитарку: «Зина, молись за меня. Я тебя люблю». Зинаида не молилась. Она разучилась молиться. Но иногда, по ночам, когда никто не видел, она крестилась на икону, оставшуюся от бабушки. И просила прощения. За что — сама не знала.

— Зинаида! — крикнули из коридора. — К тебе пришли!

Она вздрогнула, поправила платье — простое, ситцевое, с белым воротничком — и вышла.

В коридоре стоял Дмитрий Козырев. Майор государственной безопасности, тридцать восемь лет, высокий, широкоплечий, с тёмными, чуть тронутыми сединой волосами и лицом, которое могло быть красивым, если бы не шрам над левой бровью — след от финки в гражданскую. Он был в новой гимнастёрке, при ордене Красной Звезды, и пахло от него одеколоном «Шипр» — дорогим, французским, каким в Свердловске ни у кого не было.

— Здравствуй, Зина, — сказал он, улыбаясь. — Готова?

— Здравствуй, Дмитрий, — ответила она. — Куда мы идём?

— В ЗАГС, — сказал он. — Сегодня наша свадьба. Забыла?

Она не забыла. Она старалась не думать об этом, но не забыла.

Они познакомились три месяца назад, на партийном собрании, где обсуждали «чистку рядов». Дмитрий выступал с докладом о «выкорчёвывании врагов народа». Говорил жёстко, убеждённо, с металлом в голосе. Зинаида сидела в первом ряду и машинально записывала его речь — для отчёта. После собрания он подошёл к ней, представился, пригласил на ужин в ресторан «Урал».

Она согласилась. Не потому, что хотела — потому что майор госбезопасности не принимает отказов. Особенно от секретарши обкома, которая перепечатывает секретные документы.

Ужин был скромным — по тем временам роскошным: суп-пюре, отбивная, компот. Дмитрий рассказывал о службе, о борьбе с «контрой», о том, как он лично арестовывал «врагов народа». Глаза его горели фанатичным огнём. Зинаида слушала и кивала, а внутри всё холодело. Она знала, что этот человек — её билет наверх. И её тюрьма.

Через месяц он сделал предложение. Стоя на колене, с кольцом — золотым, с маленьким рубином. Зинаида сказала «да». Потому что так велел Джеймс. «Выходи за него, — сказал он в последнюю встречу. — Он будет нашим человеком в НКВД. Через него мы получим доступ к самым секретным документам».

Она выходила замуж не за Дмитрия. Она выходила замуж за его должность. За его сейф. За его связи.

И сейчас, стоя в коридоре коммуналки, глядя на его счастливое лицо, она чувствовала только пустоту.

— Я готова, — сказала она, надевая пальто. — Пойдём.

ЗАГС находился на Ленина, в бывшем купеческом особняке, перестроенном под «дворец бракосочетаний». Внутри пахло хлоркой и цветами — живыми, настоящими, привезёнными из оранжереи специально для партийных свадеб.

Свидетелей было двое — от Дмитрия его сослуживец, капитан с такой же каменной физиономией, и от Зинаиды — её подруга Клава, тоже секретарша, но из другого отдела. Клава была в новом платье, накрашена, волновалась больше, чем сама Зинаида.

— Ну ты, Зинка, даёшь, — шепнула она, когда они остались одни. — За майора замуж! Теперь ты дама!

— Дама, — повторила Зинаида без выражения.

— А чего ты такая грустная? Свадьба же!

— Грустная? — Зинаида заставила себя улыбнуться. — Нет, я счастлива.

Она не врала. Она была счастлива — счастьем предателя, который знает, что делает правильный шаг. Не для себя — для Джеймса. Для операции. Для белого шума.

Церемония была короткой — расписались, обменялись кольцами, поставили подписи в книге. Дмитрий поцеловал её — крепко, по-хозяйски, как будто ставил клеймо.

— Теперь ты моя, — сказал он, глядя в глаза.

— Твоя, — ответила она.

Потом был ужин — в том же ресторане «Урал», с шампанским, с тостами, с речами. Сослуживец Дмитрия говорил о «боевом товарище», о «верном страже революции», о том, что «такая жена, как Зинаида, — надёжный тыл». Клава плакала от умиления.

Зинаида сидела во главе стола, улыбалась, кивала, пила шампанское, которое казалось ей горьким. И думала о том, что этой ночью она ляжет в постель с человеком, которого должна будет предать. И что он никогда не узнает об этом. Или узнает — и тогда убьёт её.

— Тост за молодых! — крикнул кто-то.

— Горько! — заорали все.

Дмитрий поцеловал её. В губы. Долго. Она не сопротивлялась.

Их квартира находилась в центре города, в бывшем доме партийной номенклатуры — высокие потолки, лепнина, паркет. Дмитрию выделили её за выслугу лет — три комнаты, кухня, ванная. Для Свердловска тех лет это была роскошь, доступная только избранным.

Зинаида вошла впервые. Прошла по комнатам, трогая стены, подоконники, дверные ручки. Всё было новым, чистым, пахло краской и деревом. В спальне стояла огромная кровать — с никелированными шариками на спинке, с пуховыми подушками, с шёлковым покрывалом.

— Нравится? — спросил Дмитрий, стоя в дверях.

— Да, — ответила она. — Очень.

— Это теперь наш дом, — сказал он, подходя к ней. — Наш. Твой и мой.

Он обнял её. Она прижалась к нему — не потому, что хотела, а потому, что так надо было.

— Дмитрий, — сказала она тихо. — Я хочу, чтобы ты знал: я буду тебе верной женой.

— Я знаю, — ответил он. — Я проверял.

Она похолодела.

— Проверял?

— Проверял, — повторил он, не разжимая объятий. — Твоё прошлое, твои связи, твои разговоры. Я же чекист, Зина. Я не мог жениться на женщине, которой не доверяю.

— И что ты узнал? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Что ты — хорошая, — улыбнулся он. — Верная. Преданная партии. И мне.

Он поцеловал её в лоб.

— Всё, хватит разговоров. Сегодня наша ночь.

Он повёл её в спальню.

Ночью, когда Дмитрий уснул, Зинаида лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. Тело болело — он был грубым, нетерпеливым, как и Смирнов. Но она терпела. Она привыкла терпеть.

Мысли метались: «Он проверял меня. Он знает про моё прошлое. Но он не знает про Джеймса. Иначе я была бы уже в подвале. Значит, моя легенда чиста. Значит, можно работать дальше.»

Она повернулась на бок, посмотрела на Дмитрия. Во сне он выглядел моложе, спокойнее, почти беззащитным. Шрам над бровью белел в темноте. Она протянула руку, хотела погладить его по щеке, но отдёрнула.

Нельзя. Нельзя привязываться. Он — враг. Или не враг? Она уже не понимала.

Она закрыла глаза и попыталась заснуть. В ушах звучал белый шум — тот самый, из приёмника. Шипение, треск, голос. Цифры, которые никто, кроме неё, не слышал.

Она заснула под этот шум. И во сне ей приснилась степь. Бескрайняя, золотая, свободная. По которой она бежала босиком, как в детстве. И догоняла бабушку — ту, которая научила её молиться. Но бабушка уходила всё дальше, растворялась в воздухе, оставляя после себя только запах вербы и полыни.

Зинаида проснулась в слезах.

Утром Дмитрий ушёл на работу рано — в шесть, затемно. Поцеловал её в щёку, сказал: «Жди, к вечеру вернусь». Зинаида кивнула, дождалась, пока хлопнет дверь, и сразу встала.

Она подошла к окну. За окном был Свердловск — серый, просыпающийся, с дымом из труб и редкими прохожими. Где-то там, на окраине, стоял её старый барак, её прошлая жизнь. А здесь, в этой трёхкомнатной квартире, начиналась новая. Ложь. Предательство. И белый шум.

Она достала из-под половицы — в спальне, под кроватью, была тайная щель — маленький плоский радиоприёмник, тот самый, который передал ей Джеймс. Включила. Наушники — чтобы не услышал кто из соседей.

Шипение. Треск. Потом — голос. Женский. Спокойный. На этот раз — на русском, с лёгким иностранным акцентом.

Зинаида включила приёмник. Шипение. Треск. Потом — голос. Женский. Спокойный. На этот раз — на русском, с лёгким иностранным акцентом. Голос читал цифры:

«Четыре — один — два — ноль — три. Пять — два — ноль — один — семь. Три — один — ноль — четыре — два. Шесть — ноль — три — один — пять. Семь — два — четыре — ноль — один. Девять — один — три — ноль — два. Конец».

Она записала группы: 41203 52017 31042 60315 72401 91302. Достала с полки роман Чернышевского «Что делать?» — подарок мужа, но на самом деле шифровальный ключ. Она знала: первые две цифры — страница, третья — строка, четвёртая — слово, пятая — буква. Перелистывая книгу, она получила: «Скопируй личные дела сотрудников НКВД. Срок две недели». Она сожгла лист с цифрами.