Детство Безликой

— Доброе утро, дочь, надеюсь, ты хорошо спала этой ночью...

— Как всегда, матушка... рада видеть тебя в добром здравии сегодня.

Моя мать, Сесиль Рихтер, невысокая женщина, которой почти сорок лет, с каштановыми кудрями, завитыми по южным манерам. Ее солнечно-светлые глаза скрываются под играюче блестящими стеклышками очков, которые, впрочем, она носит не из-за плохого зрения, а следуя моде. Мать чувствует себя в присутствии бывалого воина неуютно, словно не в своей тарелке, прижимаясь к дубовым шкафам и укрываясь от его взгляда своей шалью, сотканной из серебряных нитей. Я почтительно киваю ей, нерешительно переводя взгляд на Годрика, который протягивает мне шляпу. Мне не по себе от его стального света души. Это кажется фальшивым, неправильным. Глядя на него, по спине бежит холодок и дыхание смерти, будто глубоко в душе Несломленного что-то разлагается, постепенно умирая… Это, и его странное, бодрое поведение, вызывают во мне смесь непонимания и смятения, которого я не испытывала уже давно. Я с легкостью могу разгадать характер слуг, видя в них простых болванчиков, знаю, как думает собственная семья, но понять магистра стало для меня испытанием куда более сложным, чем все, что было прежде. Я не вижу взгляда, интонация не сочетается с характером, ход его мыслей малоизвестен… Еще никогда я не чувствовала себя столь беспомощной перед приезжим человеком.

— Твоя дочь такая же бесстрашная, как и сыновья, Тиер… Но то и неудивительно, ведь вам приходится вертеться в войне еще более жестокой, чем наша. — Мои пальцы все же берут шляпу из его рук, я надеваю ее на голову, пытаясь увидеть во взгляде Несломленного что-либо, кроме серости. Мне не удается. — Демоны не завелись, Лизастрия?

Годрик, хрипя, смеется, поправляя на мне шляпу отца и приподнимая козырек так, чтобы видеть мой взгляд. Его глаз сверкает кровавой россыпью и странным, серебристым сиянием. В сознании начинают полыхать чужие мысли и видения, рокот колоколен, молитвы, что текут словно кровь, гулкие удары. Вены на шее магистра напрягаются, та дымка, которую я приняла за слепоту, оказывается чем-то иным… на мгновение туман рассеивается, и я могу узреть истинные зрачки Годрика, но…

— Н-нет, сэр… Я не одержима… не одержима!

Я отчаянно пытаюсь отойти назад, но взгляд магистра оказывается сильнее, чем моя воля. Беспомощно оставшись стоять перед ним, я чувствую полное повиновение и бессилие. Клекот внутри разума становится сильнее, я не хозяйка собственных мыслей, он роится в них, ищет, стараясь не причинять мне боль. Мне приходится терпеть, я мужественно стою пред магистром, не скрывая от него ничего, но все же покачиваясь от этой проверки. Быть чьей-то куклой так мерзко… Я не способна даже поднять руку, но при этом все еще могу мыслить. Вскоре, отец резко берется за плечо и выходит вперед, прерывая связь. Его взгляд мрачен и наполнен раздражением, который тот пытается скрыть. Я чувствую облегчение, тут же прижимаясь к нему и обнимая, опасливо пряча взгляд от магистра. Внезапно по телу словно бьют хлыстом, я вздрагиваю и расправляю плечи, ощущая, как горят огнем рубцы на плечах. Тиер не мигая поглаживает мои плечи, прожигая взглядом сухую ухмылку Годрика. Я сильнее прижимаюсь к отцу, не желая больше выходить вперед и геройствовать. Мне слишком страшно смотреть на Годрика, чувствовать ту пустоту и отчуждение, что таится в самом его естестве.

— Прошу, не дави на нее, друг, — голос отца полнится тяжкой, еле сдерживаемой злостью. Словно то, что сотворил Годрик, действительно сильно разозлило его. — Она не покидала этого места всю жизнь… Когда дети в этом возрасте уже работают или учатся в кругу своих сверстников, ей и без того сложно. Не надо лишний раз искать предательства там, где его нет. Мы храним чистоту нашего дома.

— Знал бы ты, Тиер, сколько людей наивно верили в благостыню, которой их кормили демонические выродки. Ваши жрецы не столь могущественны, чтобы видеть скверну в глубинах души. Я просто не хочу, чтобы участь сестричек Аэрта постигла твой дом.

При упоминании неизвестной мне фамилии, отец вздрагивает и, выдохнув, чертит молитвенный символ на своей груди. Годрик протягивает ему руку, ухмыляясь жестоко и с наслаждением, словно то, что приводит отца в ужас, для него интересная история, которую вспоминать можно только с теплотой и смехом. Взгляд магистра становится жестче в миг, когда за вернувшейся серостью проступает рябь воспоминаний, я вижу два размытых детских облика и пламя, пламя, которое горит очень ярко. Заметив мой взгляд, Годрик хмыкает себе под нос и склоняет голову набок. Я словно слышу его мысли: он удивлен и рад тому, что мой страх отступил, он хочет провести со мной побольше времени. Но в интересе этом нет теплоты… нет, я интересна ему как нечто диковинное, нечто, чего за свою долгую жизнь не видел даже он. Впрочем… даже это лучше того, что было прежде. Я делаю робкий шаг вперед, надеясь узнать, чего хочет Несломленный. Зрачки мужчины загораются.

— И чья же это вина, мой друг? Ты заточил ее в клетку из бетона и стекла… воспитал в ней страх, хотя должен воспитать гордость! За свой род и то, чем она станет. Погляди, ей тринадцать зим… Имперские лерии начинают обучение с одиннадцати, не хорони ее талант, пока не поздно. Эй, Лиз, Отец рассказывал, что ты обожаешь военные байки, хочешь послу…

— Нет, Годрик, ей достаточно. Лиз не стоит впитывать еще больше ужасов, тем более… от тебя, — Сессиль недовольно поглядывает на магистра. В ее взгляде я без труда читается предупреждение, опасение и злость. Тиер, напротив, задумчиво глядит вникуда, даже не реагируя на то, что меня назвали магом. — Лизастрия, госпожа Грау ждет…

— Но я хочу послушать, меня позвали сюда, чтобы встретиться с Несломленным, и если магистр хочет рассказать мне что-то, я с удовольствием послушаю. А почему вы назвали меня лерией? Я не владею магией… Или… — Я устремляю взгляд на мать, начиная хмуриться, они ведь не могли… сокрыть это? Не могли же?…

— Ты слышала ее, Сессиль, девочка-то с характером. Так вот, жили в столице две сестренки…

— Годрик, нет, — не отступает мать, отдаляясь от шкафов и выступая вперед, ее тело слегка дрожит, но это ее ничуть не смущает. Взгляд уверен и полон неприятия, разделенного напополам со страхом. — Ты здесь не для этого.

— Думаешь, что старина Несломленный самый ужасный человек, что встретится ей на жизненном пути? Обижаешь… Ты ведь знаешь, что ей уже закрыты всякие дороги в дворянство, ее не примут, и ты понимаешь это не хуже меня, Сессиль. Вы оба обязаны осознавать, что путь остается только один, или вы уже придумали что-то другое? Отдадите ее в церковь против воли? Посмотрите правде в глаза… перестаньте бежать от очевидного конца. Примите его, пока еще вы не загубили в ней жизнь, которую она может прожить.

В ответ делает свой выпад магистр Ревнителей, оборачиваясь к матери и начиная взглядом искать в ее хладнокровии прореху. Брешь, через которую можно вывести женщину из равновесия и спокойствия, никак не угрожая ей и не давя. Отец задумчиво смотрит в никуда, порой поглядывая то на меня, то на Годрика. Сессиль раздраженно поджимает губы, пальцами нервно поправляет очки и отходит назад, словно опасаясь удара. Взгляд Годрика в очередной раз сталкивается с моим, на этот раз – восхищенным и полным воодушевленного интереса, который так и молил его продолжить. Слова… они должны были ранить меня, но я всегда знала, что мне нет места среди аристократии и их напыщенного фальша, что скрывает сложные, непонятные мне вещи. Я проклята Близнецами, уже этого было достаточно для того, чтобы забыть о роли примерной жены. Высший свет не даст мне осквернять благочестивые рода своим присутствием, никто не согласится заключить союз с брошенной… Он понимает это. У Годрика была для меня другая судьба, я желала ее услышать и понять, пусть в глубине души, ответ я знала и так. Но лерия… Я поднимаю руку, осматривая скрытые под перчатками ладони, неужели я владею силой? Может, проблема в этом? Но почему они молчали? Почему?!

— Довольно. — Тиер выходит вперед, голос его спокоен, но в то же время в нем чувствуются семена сомнения, которые породил Годрик. Отец становится рядом с матерью, берет ее под руку и приобнимает. Годрик смотрит на это беззлобно, но на лице мелькает тень боли, которую тот не пытается скрыть. — Мы здесь не для этого… Давайте не будем лишний раз спорить. Где твоя внучка? Мне бы хотелось, чтобы они с Лиз познакомились до того, как начнется сегодняшний званый ужин.

— Гвин практикуется со слугами на улице. Один из мелких конюхов заявил, что умеет фехтовать, моя девочка решила показать ему, что он ошибается. Ему неповезло бахвалиться перед нашим караулом… Теперь все дружки увидят, как он будет побит девчонкой. — Годрик самодовольно усмехается, явно испытывая за внучку гордость. Гвин на год младше… но уже умеет фехтовать, всего в двенадцать лет. Я не могу даже представить себе это… Насколько она хороша в этом? Почему я в своем возрасте еще не умею делать ничего полезного!?

— Гвин умеет сражаться? Правда? Она уже была в битвах?

Я не могу не спросить об этом, зная, что Годрик ответит правдиво. Мне так отчаянно хочется увидеть ее, впервые в жизни близко познакомиться с кем-то, способным сражаться… Но еще сильнее я хочу узнать от Гвин о мире вокруг, она, небось, видела то, что я не могу даже представить. Мне страстно хотелось, чтобы она задержалась здесь подольше, чтобы смогла рассказать мне обо всем, что происходит за стеной из деревьев, которыми окружено наше имение. Я готова сделать что угодно, лишь бы Гвин стала мне подругой и проводником в новый, неизвестный прежде мир.

— Конечно, и с радостью обучит этому тебя… Ты без труда найдешь ее, они около дома, только не забудь надеть свою чудесную маску… Пока мы с твоим отцом обсудим положение на севере. Что же касается боя… Я избегал сражений с ее рождения, нельзя, чтобы она погибла.

Взгляд Годрика блестит так хитро, что на секунду, к зрачкам возвращается родной темно-бордовый цвет, словно вдыхая в мужчину потерянную жизнь. Но спустя мгновение, всё возвращается обратно, улыбка надламывается, и магистр опускает взгляд, пальцами сжимая рукоять моргенштерна. Матерь недовольно отводит взгляд в сторону, стискивает пальцы на своих предплечьях и оставляет грубые следы на коже. Отец ободряюще улыбается мне, но никак не отвечает и ничего не говорит, его глаза заняты другими мыслями, чем-то особенно важным, чего я не могу понять. И не хочу понимать, все, что я желала, это найти девушку, узнать от нее все на свете, впервые в жизни подружиться с кем-либо.

— Можно? Прошу, я буду аккуратна… У меня есть маска, и я возьму плащ, со мной точно ничего не случится, правда-правда. — Я поворачиваюсь лицом к Тиеру, вожделенно глядя на него и не обращая внимания ни на пронзительный взгляд матери, ни на ухмылку Годрика, который определенно был собой доволен.

— Я думаю, что это хорошая идея. Всё же Лиз не сможет сидеть всю жизнь взаперти, здесь ты прав, мой друг. Только прошу, не подставляйся лишний раз.

— Тиер не обращает никакого внимания на недовольство собственной жены, уверенно кивая на дверь и похлопывая меня по плечам. В порыве счастья я вновь прижимаю его к себе, обнимая что есть силы. Наконец-то, спустя столько лет, тягучих и безобразно одинаковых годов, проведенных в одиночестве, апатии и единообразии, я получила свой шанс на изменения, на новые возможности, скрытые за одной лишь входной дверью, отделяющей меня от принципиально новой жизни.

— Спасибо, спасибо, спасибо…

Я быстро выбегаю из кабинета, не желая задерживаться слишком долго под тяжелым и осуждающим взглядом матери, которая вновь бессильно сжимает пальцы на предплечьях, грустно глядя мне вслед. Я убегаю, не попрощавшись и ничего не сказав ей. Возможно, ей обидно или больно, но мои мысли поглощены лишь предстоящей встречей. Плутая по коридорам в сторону гардероба, избегая столкновения со слугами и стараясь не поскользнуться, я несколько раз смахивала легкую россыпь слез, пытаясь подавить в себе волнение. Бежать, пусть и на весьма небольших каблуках, очень неудобно и, возможно, опасно, в особенности учитывая мою спешку и с раннего детства отсутствие развитой координации. Я никогда не была обременена тяжелыми физическими упражнениями ввиду недомогания, что становилось проблемой при длительных нагрузках, из-за чего легко и часто падала, порой не в силах переставить запутавшиеся в самих себе ноги. Я надеялась, что Гвин не станет… потешаться надо мной, но такой вариант был до грусти реалистичным. Годрик точно не мог игнорировать физическую подготовку своей внучки, раз она умеет фехтовать, а значит, я буду намного хуже ее в любой физической активности. Остается надеяться, что это не станет проблемой.

Перед выходом из дому я всегда была обязана производить один и тот же ритуал, который совмещает в себе как духовную составляющую, так и практическую, цель которой — не дать мне сгореть под солнцем. Для начала я меняла одежду на закрытую. Как пример — рубахи с длинными рукавами и высоким воротником, под которыми находилось легкое платье, чья роль была в защите кожи при каких-либо ситуациях, что ставили меня в опасность оказаться сожженной. Поверх всегда обязательно надевался жилет, все так же обязательно застегнутый на все пуговицы. Было просто жизненно необходимо, чтобы одежда плотно прилегала к телу, иначе легкий всполох ветра мог нечаянно оголить часть тела или даже сорвать одежду. Спину и голову скрывал плащ с капюшоном, который я намеренно прижимала к голове с помощью шелковой ткани, повязанной около шеи или возле скул. На руки надевались перчатки, иногда с открытыми ладонями, если я хотела потрогать природу или погладить животных, с которыми порой приезжали гости. В своей жизни я видела множество удивительных питомцев… великолепных оленей и ланей с белой шерстью, на которой блестели пятнышки сапфирового цвета. Целые семейства ласковых, высокомерных котов, что путешествовали вместе с купцами для защиты тканей и провианта от крыс. Энергичные, порой даже чересчур, домашние собаки, веселые и беспечные, так и просящие погладить их или покормить. Но были среди животных и более практичные в применении. Могучие военные лошади и ручные боевые волки, которых разводили Волкодавы и род Вир на далеком Севере. Некоторые из приезжающих воителей даже позволяли мне прокатиться верхом, когда я была младше и могла не стеснять их движений. Часто слышался лай гончих псов, закованных в доспехи, которые агрессивно дергались на привязях у центурионов Пепла. Они обычно пугали меня своим жестоким, наполненным кровью взглядом, который показывал всю их сущность, сущность убийц и охотников, алчущих крови. Хитрые лисицы, ютящиеся на руках своих хозяек, радовали меня сильнее всего, будучи наиболее покладистыми и просто милыми. Многие птицы, начиная от жаворонков и заканчивая массивными, сонными совами, что красиво ухали по ночам, раздражая слуг и мою семью, мне доставляли особый покой и предлог, чтобы не спать. Это стало одной из немногих возможностей не возвращаться к кошмарам. Я любила животных, почти всех, кроме ворон. Это были единственные, кого я презирала и боялась, ведь образ того, как они клюют глазницы павших воинов, навсегда поселился во мне, лишив символичных птиц шарма, что рисовали им некоторые мелкие ордена. Несмотря на все это, я отказывалась от любых предложений отца о собственном питомце… ведь понимала, что животное попросту будет чахнуть в стенах особняка, ровно как и я. Не в моих силах подарить ему ту ласку и заботу, которую хотелось бы, и которой животное было бы достойно.

Вторая часть, духовная, — неизменная молитва Близнецам, просьба сохранить и простить меня… Неизменно одни и те же слова, одна и та же молитва, которая никогда, никогда не дает никакого результата. Обман, слепая надежда… они не смогут даровать мне прощение только из-за молитвы… мой грех куда глубже, куда серьезнее, слова не могли исправить его. Это знали все в нашем доме, но продолжали верить в чудодейственные последствия этих текстов… зря. Я уже давно утеряла надежду, но знала, что родителям так спокойнее, и мне, что сложно признать, это тоже приносило некое удовольствие. Я настолько привыкла к этому, казалось бы, глупому действию, что даже когда рядом никого не было, я не могла нарушить обещание, данное семье, и выйти из дому, не прочитав молитву. Тем более, что подобное не отнимало слишком много времени… И позволяло забыться, не думая о том, какой же грех я совершила и почему так отчаянно страдаю за него.

— Вознесенные к небесам, преданные миром вокруг, рожденные для царствования, всемогущие сыны божьи… Прошу, услышьте молебный плач вашей покорной слуги, вверившей в ваши ладони свою кровь и слезы, ничего не прося взамен и жаждущей лишь вашего света, отчего-то отнятого с рождения. Сохраните во свете мою душу, избавьте от тьмы мысли мои, не дайте дрогнуть перед ликом смерти… И да будет царствование ваше вечно, варти.

Опустившись на колени, мне уже не осталось никакого выбора, кроме как сложить руки на груди, сжимая сердце, и шептать заветные слова, про себя ощущая ту ложь, что сочилась с каждого моего слова. И ведь я не желала лгать им, все мое неверие вызвано лишь болью и непониманием, обидой на богов, которые даже не знают моего имени, которые даже не могли услышать и узнать, как больно мне было жить. Но которые зачем-то прокляли меня, сломав судьбу на части… Обычно, в ритуалах используются яды или ритуальные лезвия, но поскольку я не намеревалась ожидать ответа… мне позволялось не возносить им дары. Я была уверена, что никакой разницы не будет, ведь и их ненависть ко мне куда глубже, чем непослушание, и раз годы мучений ничего не исправили, то уже поздно менять традиции.

Покончив с молитвой, я поднимаю глаза, ничего не ожидая увидеть и в итоге ничего и не находя. Каждый раз… Каждый раз одно и то же. Секунда пламенной веры, надежды, такой яркой, что в ночи она могла бы заменить костер. И спустя мгновения, словно удар по затылку, жестокая, несправедливая реальность, оставляющая тебя в быстро гаснущем гневе, после которого на языке играет привкус горчицы и перца. Впрочем, для меня подобное было далеко не впервые… Всю жизнь я словно испытывала одно и то же, но сегодня, сегодня я могу это исправить, найти новый путь в нескончаемом лабиринте. Отряхнув колени от пыли, я быстро бегу к дверям, выскальзывая на улицу.

Глава 4

За окном уже вовсю бушевала осень, пришедшая в этом году необыкновенно рано. Деревья как и всегда медленно чахнут и погибают под сквозными ветрами, безвольно роняя на землю свои жухлые и ломкие листья, что устилают наш двор сотканным из разных кусков ткани ковром: разноцветным, но неизменно грязным и неровным, словно его шили дрожащими руками. Я не люблю осень, она даже немного пугает меня своей бессмысленной жестокостью… медленное гниение мира вокруг, ранние ночи, которые заставляли меня раньше возвращаться во тьму кошмаров, порой даже быстрее, чем я успевала опомниться после них. Отчаянные звери, часто бродящие за забором в поисках еды или тепла, порой воют так отчаянно, жестоко и злобно, что мое сердце сжимается от бессилия и страха. Особенно в те моменты, когда, выглянув поутру из окна, я вижу, как их мертвые, тощие и побелевшие от холода тела тащат к нам в имение рабочие, готовясь пустить их на мясо и шкуры. И все это во время дождливых дней, зато практически нет солнца... Это радовало. Именно осенью мне чаще обычного позволяли гулять, но прогулки эти заканчивались быстрее, чем я успевала насладиться ими.

В Империи холода наступают резко, одномоментно и беспощадно, поражая своей природной жестокостью не только нерасторопных животных, но и многих людей. В столице порой не успевают сжигать бездомных, которые так и не решились вступить в легионы или стать церковными монахами, чтобы согреться и послужить своей стране на зиму. Впрочем, дым крематориев куда чаще поднимался зимой. Осенью, когда повсюду властвовали болезни, с особой жестокостью вгрызавшиеся в южные регионы Империи, мертвые тела использовали для баррикад и в качестве подопытных образцов. Из наиболее здоровых делали воск, из самых гноящихся — чучела и пепел, которым раскрашивают церковные иконы. Только на юге тела расходовались менее прагматично. Чтецы о смерти выжигали очаги заражения вместе с больными, не имея ресурсов, чтобы бороться с эпидемиями. Лекарей берегли для легионеров, мало кто осмеливался отправляться на ничейные территории, чтобы рисковать жизнью в попытках вылечить несколько деревень. Только редкие церковные "Крестные ходы милости" были надеждой для пораженных чумой крестьян, но чем глубже продвигались в своей войне Чтецы, тем реже Церковь великого Змия посылала на юг паломнические шествия. Лично мне повезло, я не болела ни разу за свои тринадцать лет жизни, даже обычный кашель не посещал меня. Возможно, боги посчитали мои проклятья уже достаточным испытанием и потому, из милости, не решались приносить в дом Рихтер новые огорчения и проблемы в лице болезней, настигших мое тщедушное тело. Мать тоже болела крайне редко, но всегда тяжело. Братья… в основном так же, подолгу пребывая в постелях, окруженных слугами, но слишком редко, чтобы это стало проблемой. Помню, когда семью сразила хворь, здоровыми остались только мы с отцом. Пожалуй, в те месяцы мы провели вместе времени больше, чем за всю остальную прожитую мною жизнь. Мои шаги рассекают листья, словно суда, режущие водную гладь, на несколько секунд вздымая их над землей. Я намеренно иду именно так, мне всегда казалось это по меньшей мере забавным… Мне нравится представлять, будто таким образом я борозжу океан, продвигаясь сквозь бесконечную гладь вод… Пусть никогда и не видела чего-то крупнее озера. Да и то, внутри моего имения, весной туда слетаются утки, а несколько лет назад в нем жили прекрасные чернокрылые лебеди. В остальное время водная гладь покрыта тиной, а внутри стоячей воды резвятся мальки. Торговцы на приемах отца часто делились рассказами о великолепии и огромных размерах коралловых рифов южных островов, возле которых слышится странная песнь, тянущаяся с самого дна и зовущая за собой, в морские глубины, где обитает богиня южан, Матерь Близнецов, Вессила, проклятие рода человеческого. Я не знала ни преданий, ни того, что она совершила… Мне не позволяла читать подобные трактаты, вернее, запрещала читать их мне матушка, словно чего-то опасаясь. Из-за этого приходилось лишь догадываться, что могла совершить Мать Богов Наших, за что ее прокляли в Империи. Но даже несмотря на отсутствие книг, я знаю, что ей поклоняются южане, заменившие матерью чудовищ веру в Их свет. И даже несмотря на подобную темную сторону, рассказы моряков никогда не полнились страхом, напротив, практически все моряки, вспоминая ту песнь, лишь с улыбкой вздыхали, будто скучая по зачарованным рифам. С улыбкой на лицах и блаженным взглядом, моряки воодушевленными голосами рассказывали, как ветер раздувает окрашенные в золотые цвета паруса, позволяя за считанные на пальцах одной руки дни пройти полмира, как качается на волнах корабль, и как отличаются рыбы в океане от тех, что живут в пресных водах рек и озер. Пусть я и не хочу связывать свою жизнь с морским делом, предпочитая твердо стоять на ногах, но не восхищаться красотами мира, что кажется отсюда слишком далеким, таким небывалым и далеким, не могла. Все же… это кажется для меня каким-то чудом, которое не поддается объяснению. Ведь как можно поверить, что где-то нет конца воде? Что не видно дна, и где-то далеко, среди мглы, обитает богиня… По силе равная Им. Матерь Их.

Удары дерева о дерево слышатся со стороны конюшен, которые находятся справа от главного входа в наше имение. Скрываясь от солнца под одеждой, я стремительно двигаюсь в нужную сторону, все отчетливее слыша звуки боя, что манят своей дикой, неизведанной природой. В нашем имении строго запрещены дуэли, и даже свирепые Волкодавы и их покровители не решались обнажать оружие в наших владениях, из-за чего даже детская дуэль привлекает мое внимание и будоражит воображение неизвестностью. Звук боя становится все ближе… Я подбегаю к конюшням и замираю, глядя на группу детей, вставших в круг. В их руках деревянные мечи, связанные грубыми веревками и раскрашенные древесным углем и соком ежевики. Их узоры напоминали подобие крови на моей маске, только менее реалистичные. Звуки ударов становятся все ожесточеннее, словно бой ведется на смерть, хотя очевидно, что проигравший ничего не потеряет. Я останавливаюсь и немигающим взглядом слежу за единственной девочкой, что кружит среди парней, которые старше ее на несколько лет.