Детство Безликой

Её сражение кажется завораживающим, удивительно красивым выступлением, которое достойно показов в театрах. Движения элегантны и быстры, они похожи на танец, который, судя по количеству ушибов, фингалов и даже открытых ран у стоящих вокруг детей, был весьма хорошим стилем ведения дуэли. Её короткие волосы, остриженные резкими движениями чьего-то кинжала, трепыхаются от заученных годами тренировок движений. Видно, что Гвин уже устала от поединков, но продолжает кружить, тратя силы на то, чтобы смахнуть волосы и пот с лица. Ветер сильно мешает ей, чего нельзя сказать о парне напротив. Это рослый сын конюха, пятнадцати лет, с лысой головой, который тоже изрядно выматался, но продолжает сражаться, вероятно, стыдясь поражения. Гвин отступает по краям их самодельной арены, балансируя на краю. Рискованно, она готовится обманом и скоростью заставить оппонента заступить за край и проиграть бой. Тактика кажется разумной: парень крупнее её практически в два раза и сильно запыхался, отчего двигается из стороны в сторону практически рывками. Хватка меча у девушки до странного неудобная, я впервые вижу, чтобы кто-то держал меч вот так — словно нож или кинжал. Из-за этого её быстрые удары всё равно кажутся неудобными и медленными; впрочем, её противник и вовсе машет мечом как обычной палкой, из-за чего девушке остаётся просто пригибаться или отступать в противоположную сторону, играясь с противником. На второй руке, прижатой к груди, виден свежий синяк и несколько небольших порезов, наверно от чьих-то ногтей. Около губы — следы стертой крови. Одна штанина порвана, и под ней виднеется медленно кровоточащая, неглубокая рана. Но даже несмотря на боль, Гвин по-прежнему использует левую руку в качестве своего искусственного щита, видимо, веря в свою нечувствительность к боли. Правда, при первом же ударе деревянного клинка о её кисть, около переносицы выступают небольшие слезы, которые девушка пытается смахнуть резкими движениями головы. Изящный нос с уродливым шрамом у переносицы болезненно дёргается из стороны в сторону. Странно… Но рана удивительно чёткая, практически выверенная, а сама кожица внутри приобрела подозрительный, синеватый оттенок с вкраплениями зелёного. Словно какая-то болезнь… или отметина. Гвин часто всхлипывает, но, несмотря на это, продолжает дальше вальсировать вокруг парня, проявляя то упорство, что восхищает меня…

Ее аккуратный берет из холщовой ткани, с узорчатым изображением змеи около кожаного ремешка, сбивается ударом конюшего сына и падает в нескольких метрах от места стычки. На теле девушки болтается из стороны в сторону блестящая от серебряных чешуек жилетка, несколько пуговиц которой уже отвалились и потерялись в листве. Под ней я вижу украшенную кожаными подкладками бесцветную рубашку. На ней видны кровавые капли, стекающие к поясу. Около шеи, закрытой высоким воротником, можно было увидеть блеск серебряной цепочки, уходящей своим тусклым сиянием и висящей под одеждой. Наверное, подарок Годрика… Возможно, фамильное украшение. Волосы чисто-серые, лишь некоторые пряди украшены вкраплениями русого оттенка, они доходят до середины ушей, в то время как мои локоны опускаются аж до середины спины и спокойно собираются в косы по любой моей прихоти. Брюки Гвин не отличаются и каплей мешковатости, как то было у большинства рабочих в нашем имении. Они плотно прилегают к тонкой голени и бедрам, около коленей блестят стальные пластины с символом птицы, такие же около икр, из-за чего именно ноги кажутся наиболее защищенной частью тела. Ноги ударяют о землю практически военными сапогами, которые имеют пусть и не сильно длинные, но достаточно острые носы, способные ранить при ударе в незащищенное тело. Обувь держится на кожаных пряжках, под подошвой виден небольшой каблук, сделанный из дорогого, качественного дерева, которое имеет стальной оттенок.

Ее лицо совсем непроницаемо и сурово, совсем не под стать юному возрасту. Я вглядываюсь в него, совсем забыв о бое, в котором участвует девушка. Прилагая все силы, я пытаюсь понять хоть частичку ее мыслей и жизни, надеюсь заметить нечто особенное… нечто, что расскажет мне, кем же приходится миру вокруг Гвин Грау. Но в итоге… только пустота бесконечно серых, глубоких глаз, в которых нет и следа личности, лишь нескончаемый покой, который абсолютно не сочетается с резкими действиями ее тела. Рваные, непоследовательные движения, яростные броски вперед, смешанные с взмахами деревянного оружия, которые не могут достичь цели ввиду странной хватки, но при этом открывают пространство для маневра, которым девушка умело пользуется, то ударяя по ногам своими военными ботинками, то пытаясь подманить соперника ближе, вот-вот готовая оттолкнуть его за пределы круга и одержать победу. Гвин не перестает дрожать, но это не боль и не страх, а порывы возбужденных чувств и пьянящее ощущение схватки, о котором я слышала из уст практически всех воинов, что когда-либо останавливались в нашем имении. Иногда с ее губ срываются тихие проклятия, которые я не слышу из-за стука и криков парней вокруг, но злость без труда читалась в движениях и метаниях зрачков из стороны в сторону. Они словно жаждали увидеть возле себя нечто, способное в мгновение ока закончить бой, но не находили этого. Кажется, что одновременно я вижу перед собой две абсолютно разные личности, несовместимые и одновременно сшитые воедино. Такая, казалось бы, ожесточенная, пламенная ярость боя, что градом ударов теснит сына конюха, но при этом спокойствие и расчетливость, которые напоминают о защите и порой отводят девушку назад, не давая пылкому бою поглотить все ее мысли. И вот уже взгляд, который раньше искал быстрой победы, и гневные слова на устах сменяются чистотой разума и покоем, покоем таким необычным и даже пугающим, что я действительно начинаю верить, что внутри живет два разных, непохожих на друг друга человека.

Наши взгляды соприкасаются лишь на одно мгновение. Через секунду весь покой Гвин развеивается: она видит мою маску, практически замирает, слегка опустив оружие. Вспышка страха, пробежавшая по её лицу, заставляет её неуверенным шагом отступить. Опустив руки, она лишает себя всякой обороны. Это даёт её противнику возможность наконец сделать выпад, который бьёт девушку в бок и выталкивает за пределы круга. Я вижу, как боль сотрясает тело Гвин. Левая рука сжимается в кулак от злости. Ей удаётся зависнуть на краю арены, удерживаясь на цыпочках. Наконец взяв меч в пальцы так, как держат его все солдаты, которых я видела прежде, девушка, игнорируя боль, бросается в атаку, нанося серии рубящих ударов по плечам юноши и отгоняя его от себя. Но неизменно, проводя атаку и уклоняясь от ответных выпадов, она не мигая смотрит на меня – с враждебностью, опасением, страхом и даже, кажется, презрением. Я боязливо отступаю назад, стыдливо прячу взгляд и натыкаюсь каблуком на её отброшенную шляпу. Аккуратно опустившись на колени, я подбираю её и отряхиваю от грязи, озираясь на пока ещё не оконченный бой. Гвин уверенно теснит парня, сражаясь ещё ожесточённее, чем прежде, видимо, твёрдо решив отомстить за прошлый удар. Но в какой-то момент тот резко кричит, поднимая руки и роняя меч. Но вовсе не для того, чтобы признать своё поражение.

— Ты вышла из круга! Вышла! Я победил! — громко кричит юноша, быстро отбрасывая от себя оружие, словно опасаясь, что Гвин попытается избить его. Нога девушки действительно мнёт листья за пределами арены, я удивлённо вздыхаю, сжимая пальцами шляпу и глядя, как резко начинает краснеть лицо Гвин, что бросает свой меч на землю, убирая ногу обратно. — Все же видели, да?

— Она отвлекла меня, нечестно! Из-за неё я пропустила удар и оступилась сейчас, я требую реванш. — Девочка указывает на меня, злостно пиная в сторону игрушку. Её владелец — сын нашей кухарки — недовольно бредёт подбирать свой меч. На его теле множество синяков и ссадин, губа и вовсе разбита. Хмурый взгляд впивается в девушку, парень бережно поднимает свою игрушку, начиная вытирать прилипшую к ней грязь.

— Обойдёшься. Добрый день, госпожа Рихтер! Простите, что мы… В общем, простите нас и не рассказывайте родителям, пожалуйста… Ни нашим, ни своим. — Обиженно шепчет себе под нос ещё один проигравший парнишка, утирая колено листьями. Замечая меня, он тут же меняется в тоне и пытается поклониться, но я не обращаю на него никакого внимания. В душе всё стынет, я практически начинаю задыхаться, обвинения приносят ужасную боль, я ведь не виновата! Я даже не успела представиться… В то же время мне кланяется ещё один слуга, а за ним и остальные, видя появление своей хозяйки. — А ну и да... Извините еще раз. Слава роду Рихтер!

— Да, госпожа, Эйван прав, не рассказывайте, пожалуйста!

— Просим! Молим вас!

— Тихо! Я никому ничего не скажу… — Мне повезло, голос не дрожит, но я чувствую, как внутри всё сжимается. Гвин даже не смотрит на меня, пиная ногами куски грязи и листья. Правда, после слов о госпоже что-то в ней напрягается и меняется, словно… Ей стало ещё обиднее, и злость только усилилась.

— Ура! Слава госпоже Рихтер! А теперь айда в лес, пацаны! Адлер рассказал, что неподалёку есть поляна с ягодами и грибами, если соберём достаточно, мама испечёт пирог.

— Сейчас, только отнесу их к нам в комнату… Можете пока идти, я вас нагоню. — Отвечает сын кухарки, бережно заворачивая в тряпки свои игрушки, пока остальные разбегаются кто куда, на последок кланяясь мне.

Гвин отчаянно бросает взгляды на расходящихся противников, но ничего не говорит, внутри сгорая от гнева и заламывая самой себе пальцы. Меня бросает в дрожь, я неуютно жмусь на месте, пытаясь понять, что делать. Вокруг меня проходят глядевшие на поединки девочки-одногодки и старшие сестры сражавшихся, которые бросают неодобрительные взгляды на Гвин и приветствуют меня, делая аккуратные поклоны по пути к дому. В следующую секунду, когда вокруг не осталось никого, Гвин подскакивает ко мне, практически подбегая. От неё приятно пахнет клёнами, и кажется, будто я слышу в её душе музыку певчих птиц. Но всё это перекрывается тяжёлым дыханием, практически слезами, которые вот-вот польются по краснеющим щекам. Я пытаюсь сделать шаг назад, но девушка преследует меня, разглядывая маску и сверля зрачками мои практически полностью скрытые глаза. Я тихо вздыхаю, пытаясь не заскулить от страха и неприятия.

— Ты! Из-за тебя я проиграла! Какому-то простолюдину, деревенщине! Ты хоть понимаешь, как это позорно? Понимаешь, как страшно отдать свою победу кому-то… Вроде него!?

Гвин грубо вырывает из моих онемевших рук свою беретку и злостно нахлобучивает её себе на макушку, продолжая злостно смотреть на меня сквозь щели для глаз. От былого спокойствия и грации не осталось ничего, её губы предательски дрожат, выдавая внутренний страх, зрачки мечутся из стороны в сторону, подрагивают руки и плечи, иногда сами подаваясь вперёд. Окончательно теряя власть над ситуацией, я чувствую, как дышать становится всё труднее и трудней, руки до сих пор остаются в той же позе, что и несколько секунд назад, сжимая в пальцах воздух, тело бросает в жар. Но… я ведь не виновата… да?…

— Я… П-прости, я… В-в-вот, принесла т-т-тебе твою… — Слова отказываются складываться в предложения, к горлу подступает ком страха и сомнения. Её злое лицо пугает меня, мне с трудом удаётся сдерживать эмоции, и кажется, что я вот-вот заплачу. Делая через усилие каждый новый вздох, я пытаюсь успокоиться, но в итоге лишь сильнее подрываю саму себя, осознавая, что не могу сдержать эмоций. Ещё немного, одно неаккуратное слово — и я разрыдаюсь… Лишний раз доказав ей свою слабость.

— Чего еще было ожидать от тебя… Тебе ведь непонятно, как обидно проигрывать в честном бою. Зачем тебе эта маска? Пугать людей?

Слова задевают меня за живое. Но мне удается сдерживаться. Разум сам по себе ищет ей оправдания, пытается не реагировать на грубость, хотя и хочется сказать, возразить. Наступает пауза, девушка наконец делает небольшой шажок назад, давая выдохнуть. Слезы постепенно отступают. Меня спасает только то, что она не видит того, что происходит на лице. Моя родная, теплая маска из дерева… которая и стала виновницей этого положения, сейчас отчаянно спасает меня от позора и страха, собой скрывая слабость от пронзительного и злостного взгляда Гвин. Впрочем, неуверенный, ломкий голос, наверное, выдает мою слабость, которой пропитана моя душа. Да и заметить дрожащие пальцы, наверно, нельзя. Я сжимаю пальцы, пытаясь не показать Гвин, как сильно я дрожу за одеждой и деревом, но меня не покидает ощущение, что она видит меня насквозь.

— Мне нельзя показываться солнцу… оно жжет меня и может убить. Маска защищает мое лицо. Меня зовут Лизастрия, ты ведь Гвин, да?

Постепенно приходя в себя, я наконец опускаю свои руки, медленно возвращая себе утерянное в моменте самообладание. Но я все еще нахожусь на краю этой бездны разочарования, чувствуя, что теряю возможность подружиться с ней. В душе переплетается чувство всепоглощающего страха, боязнь быть непринятой и текучий, постепенно нарастающий гнев, который пока еще не набрал силы. Все не задалось с самого начала, я уже успела все испортить, даже толком не начав общение… неужели, я действительно настолько бездарна?

— Да, мы с дедом остановились у вас в поместье, после чего отправимся на передовую Северного фронта… Они сами бросили мне вызов, я не калечила ваших слуг, если ты пришла из-за этого. Ты больна? Мне позвать слуг?

Кажется, девочка не знает о планах взрослых. Но в голосе слышится искреннее беспокойство. Я вновь замираю, осознавая, что именно мне придется сказать ей это. Снова по телу проходит дрожь и волна страха. Более того, я четко вижу, что ей здесь не нравится, да и отношение к моей семье не кажется хоть сколько-нибудь доброжелательным. Нужно собраться с мыслями и подать это как можно аккуратнее, чтобы не разозлить и не расстроить ее. Хотя, казалось бы, куда больше… все и так очень и очень плохо. Видя, что я почти перестала двигаться и дышать, Гвин склоняет голову набок и делает аккуратный шаг назад, словно опасаясь заразиться. Но сейчас я была слишком занята, подбирая слова, чтобы обращать на это внимание.

— Нет, просто хотела сказать… что наши родители решили оставить тебя здесь, пока не разрешится опасная ситуация. Я надеюсь…

Теперь уже на месте замирает Гвин, безвольно опуская руки и безостановочно шмыгая носом. Ее глаза опускаются и начинают смотреть в одну единственную точку, берет сползает с макушки, вот-вот готовясь упасть. На секунду я даже хотела поправить его, но рука сначала застывает в воздухе, а после и вовсе опускается обратно. Мне страшно, она словно… погасла, как свеча, на которую вылили воду. Спустя секунду я понимаю, что в Гвин одновременно закипают десятки эмоций. Они перемешиваются между собой, но так ни к чему и не приводят, не зная, как реагировать. Я тоже не знаю, что делать или как помочь ей, но больше глядеть на то, как падает ее берет, мне не удается. Моя рука, до этого испугавшаяся тишины, аккуратно тянется к ее макушке, пытаясь поправить берет, но внезапно Гвин вздрагивает и быстро отскакивает в сторону. Ее лицо искажено злостью и болью, она практически плачет.

— Не хочу! Почему я… Он обещал мне, что я поеду с ним! Что он будет рядом! — Гвин отпрыгивает от меня практически на полметра и все же роняет свой берет, дрожа словно кошка и дыша злостно, словно бык. На глаза, кажется, уже наворачиваются слезы, а прерывистое дыхание больше похоже на болезненные стоны и всхлипы. Аккуратно стряхивая с ее берета листья, я медленно иду в ее сторону. Желая вновь вернуть его, мне было больно видеть такую реакцию, но я молилась, чтобы все обошлось как можно лучше.

— Все хорошо, это ненадолго… Он просто заботится о тебе, на войне ведь опасно…

— Ты ничего не знаешь о войне! Никто из вас ничего не знает! — кричит Гвин, ногой ударяя о землю и начиная утирать лицо рукавом. Я подхожу все ближе, неся ей берет, но когда наконец остановилась прямо напротив и протянула берет, девушка что есть силы толкает меня в грудь, крутясь на месте от бессильной злобы и продолжая кричать. — Уйди от меня! Уйди! Не хочу тебя видеть!

Я не ожидала ни силы, что была у нее в руках, ни подобной подлости. Удар пришелся в центр груди, мне не очень больно, хоть я и ощутила резкое покалывание. Мое тщедушное тело даже слишком легко валится назад, я пытаюсь удержаться, но схватиться не за что. Ноги переплетаются между собой, глупо махая руками, я подскальзываюсь на мокрой листве и падаю на землю. Плащ срывается с меня, разворачивая собой часть воротника. Вся моя шея оказывается оголена и подставлена солнцу. Прежде, чем я успеваю понять это, до меня доносится тягучий запах гари. А потом…

Боль. Боль мгновенно охватывает мою голову, стоит только лучам коснуться незащищенной, ранимой кожи. Я вмиг ощущаю неистовый жар по всему телу, агонию и запах медленно загорающихся волос. Понимая, что я горю, сердце начинает биться быстрее. Руки закрывают голову и шею от солнечных лучей, но легкие зачатки резвого пламени уже начали жечь и распространяться по одежде и плоти, принося с собой слезы боли, помутнение разума и судороги, которые заставили меня позорно зарыться в кучи влажных, покрытых мерзкой слизью листьев. Они испачкали мой плащ и одежду грязью, а хуже того — испачкали лицо и тело, словно грязную скотину. Мне обидно до такой степени, что я уже даже не пытаюсь скрыть своих слез. Унижение, которое я испытывала сейчас, не могло сравниться ни с чем, что происходило со мною ранее, кажется, что весь мой мир сейчас пылает вместе со мной, и все это из-за того, что я хотела подружиться, что я просто надеялась найти себе подругу… все это из-за того, что осмелилась поверить, что все может измениться… Мне отчаянно хочется забиться в чулан и рыдать, хныкать… Жалея себя. Потому что я заслужила! Заслужила немного сострадания!

предпринимаю отчаянные попытки сбить пламя, но убрать руки от солнца не могу, рискуя тем самым разжечь пожар. Некоторые листья загорались подо мной, вмиг гаснув от постоянного движения тела, но пламя на шее никак не унимается, терзая меня. Нахлынувшая боль заставляет меня выть и всхлипывать. Плач становится все более отчаянным и злым. Я опять не могу ничего исправить! Я опять беззащитна и нуждаюсь в спасении, опять… опять кто-то должен мне помогать… Еще хуже становится от тяжкого осознания того, что это Гвин толкнула меня, намеренно, без какого-либо иного плана и желая этого. И я ведь просто… просто пыталась быть доброй, пыталась помочь, даже новости преподносила как можно мягче, рассчитывая понравиться ей своей учтивостью и мягкой добротой. Это убивает меня, страх захватывает сознание, я могу умереть… прямо сейчас, даже несмотря на то, что так близко к дому, и из-за кого? Из-за Гвин и самой себя… что поверила в сказки, в собственные мечты, в то, что вокруг меня люди, способные сострадать, способные к милосердию и принятию, но оказалось, что такие грустные и тяжелые осознания, как понимание того, что в мире есть только волки и овцы, оказались правдой. Я проклята ими на одиночество, моя семья доказала это… так глупо надеяться, что кто-то станет ко мне добрее… Кто-то из тех, что не знают меня, для кого я пустое место.

— Нет, нет… Прости меня, слышишь, прости… я не хотела, просто… не умирай, не надо, пожалуйста.

Гвин смогла оттащить меня в сторону, под навес конюшни, она помогает сбить пламя и отчаянно просит прощения. Она уже и сама плачет, но мне слишком трудно смотреть ей в глаза. Душа рвется от боли и обиды, боль медленно отступает, но я не хочу больше проводить с ней ни секунды своего времени. Вскочив на ноги, я быстро убегаю в сторону дома, по пути успевая накинуть плащ и спрятать горло под воротником. Нет… Достаточно. С меня достаточно! Я хочу побыть одна, хочу обдумать не только эту ситуацию, горькую и жестокую, но и попытаться сделать хоть какие-нибудь выводы. А также поплакать, не беспокоясь о том, что кто-то смотрит или будет смеяться надо мной за слабость.

— Подожди, пожалуйста, я… я не специально!

В догонку кричит мне Гвин, но я уже не слышу ее и не хочу слышать, рукавом утирая выступившие из разрезов в маске слезы. Меньше всего сейчас я хочу заново вспоминать о ней, о той, что казалась мне надеждой, а стала разочарованием, которого я не испытывала уже долгое время. Пробегая мимо слуг, я не обращаю внимания ни на один их вопрос, игнорируя всех вокруг и направляясь в единственное место, которое действительно давало мне то, чего я хотела. Тишину, покой, темноту и одиночество. Встреча, которую я ждала и на которую надеялась, оказалась провалом… Теперь мне хотелось бы, чтобы это был сон, чтобы у меня была еще одна попытка… Или ее уже не было никогда.

Глава 5

Я спряталась в своей комнате, не желая ютиться в складских помещениях или на кухне, в окружении десятков слуг, что будут вымученно, с неискренними лицами жалеть меня, только лишь из-за того, что я дочерь Тиера, которому они обязаны служить в жизни и смерти. Гвин все равно не знает где находится моя комната, я могла быть наедине с собой, как и всегда… Да и ей плевать насколько больно мне было, как отчаянно я хотела понравиться ей, насколько же ранили ее слова и действия, беспощадные, не имеющие за собой ничего, кроме безосновательной и глупой злости. А ведь я… я просто хотела помочь ей, пыталась казаться милой, дружелюбной, все ровно так, как учила меня мать, так почему… все закончилось вот так? Где я ошиблась? Неужели, мне было недостаточно даже вычурной доброты, всеобъемлющей учтивости, которая являлась в своей сути полнейшим самоуничижением, не имеющим ничего общего с гордостью, присущей нашему роду. Пытаясь следовать наставлениям матери, таким простым и от того преступно оскорбительным, я забыла, кем была. Но стало ли мне лучше от того, что я нашла лишь новый источник горечи, среди непроглядной, мрачной темноты, в которой блуждала? Нет…

Подобрав под себя ноги и прижав их к себе, я сидела за выставленными вперед подушками, опустив голову и сдерживая слезы обиды, которые все никак не переставали идти из опухших и покрасневших глаз. Я не заслужила этого… я не должна была испытывать эту боль, мне просто повезло, что на лице не осталось шрамов и что я вовсе не погибла, отделавшись только испугом и небольшим пламенем… Но на душе по-прежнему вилась целая буря эмоций, охватывающих все, начиная от ненависти и заканчивая страхом. Я не понимала, что пошло не так, уже не могла верить, что найду с Гвин общий язык или смогу подружиться, как бы сильно не хотела этого. Разве можно простить… Такое? Она знала обо всем, я предупредила ее, и Гвин должна была понять, что раз я вынуждена носить маску, то мои слова это не пустые отголоски истины, отраженные в испуганных и изнеженных сознаниях семьи Рихтер и воплощенные в виде столь извращенной опеки, как деревянная маска. Мы не были такими, наши подвиги ни чем не уступают жертвам ее семьи. Но наверное… я не могла ненавидеть ее так, как должна была. В душе горела злость на саму себя, на мать, на слова Гвин, но саму девочку… я была не в силах отвергнуть то желание дружбы, за которое так отчаянно хваталось мое сознание, в себе неся надежду на лучший исход и счастливый финал. Если она сможет извиниться, если сделает это искренне, так, чтобы раскаяние не было пустой формальностью и ложью, то я была уверена, что боль отступит… Но ждать извинения от Гвин казалось еще более бессмысленным занятием, чем вечные молитвы Близнецам, ни разу не откликнувшимся на мой зов. Почему меня заставляют оставаться одной? Чем я заслужила это отвратительное положение вороны, среди светлых журавлей и гордых орлов… Почему я была обязана оставаться одинокой, брошенной, нелюдимой и лишенной всякой радости, несмотря на все попытки найти для себя хоть одного человека, которого смогу назвать другом, кто не будет шептаться, пугаться и лгать мне. Может, вот оно, истинное проклятье? Отречение от мира, от людей вокруг, лишение человечности в самой себе… Но во имя чего? Ради какой цели небеса лишили меня детской жизни и радости, бросив в тьму страха и пелену кошмаров, ведь дальше станет только хуже. Время утекало, подводя меня к черте, после которой уже не будет спокойных, размеренных дней беззаботной жизни, лишенной забот мирских. Скоро я столкнусь с миром, будучи к этому не готова. И тогда… мне не останется выбора, кроме как сдаться на его милость, признав победителем того, кто должен был поплатиться за мою боль и отчаяние.

Мысли делали только хуже, оставляя душу в состоянии тревоги и грусти. Я несколько раз смогла успокоиться, убедить саму себя в том, что все хорошо, что я еще смогу исправить собственную жизнь, что все могло быть хуже. Но оставаясь одной, в темной комнате и беспросветной тишине, что оставляла только стук сердца и неровные, тяжелые вздохи, я опять оказывалась в ловушке чувств, начиная плакать и дрожать, заново вынужденная идти по нескончаемой тропе из ложащихся друг на друга мыслей, не имеющих конца в своей тягостной и темной природе. Такое отчаяние я не испытывала уже очень давно… возможно, никогда прежде. Томившиеся глубоко в душе надежды касательно людей вне особняка стремительно рушились, не найдя себе опоры и поддержки, а лишь противоречие, доказывающее мои худшие и самые скорбные ожидания. Неужели одиночество будет ждать меня повсюду? Отторжение, страх, презрение… мир ведь такой большой, такой разнообразный, так почему же везде одни и те же эмоции, слова и действия? И если всюду царит единство, то где же мне найти место для себя, непринятую даже в собственном доме… И что делать, если место я все же не найду никогда. Что вообще происходит с теми, кто оказывается, как говорят моряки, за бортом? Или же я единственная, кто так и не смогла приспособиться к жизни.