Годин

Спорить еще и с институтскими Годину не хотелось. Тем более что, действительно, его же никто не принуждает учиться в этом институте после армии, и что там будет у него в голове через два года, один бог знает.

На обратном пути сфотографировался на пропуск («черно-белая, три на четыре, с уголком») и через несколько дней уже смело миновал заводскую проходную, предъявляя новенькие «корочки» с указанием должности – «нарядчик». То, что это женская профессия, узнал в первый же день от взрослых мужиков-работяг:

– Алексей, говоришь? Тут обычно Зои-Маши работают…

Смотрели они на него сверху вниз, что было не очень приятно. Однако подсмеивались не сильно злобно, потому что ошибка Алексея могла дорого им обойтись. Он выписывал наряды на работу, в которых указывал в том числе и стоимость производимых технологических операций. Мастер Григорич, оказавшийся старым добрым знакомым отца, подробно все объяснил и похвалил через несколько дней:

– Молодец, быстро схватываешь!

Работа была незатейливая и непыльная. Заполнял наряды, потом их раздавал-разносил исполнителям. Между делом прогуливался по территории завода и с любопытством разглядывал, как сырье, минуя несколько технологических этапов, превращается в конечные изделия, в том числе в облицовочную плитку. Было понятно, что все на керамическом производстве не так просто, как кажется, все продумано умными людьми. Годин не мог удержаться и расспрашивал рабочих: какие глина и вода идут в дело, откуда их берут, что добавляют, как смешивают, как обжигают и закаляют.

– На мое место метишь? – В шутку спросил заметивший интерес парнишки оказавшийся рядом инженер-технолог Драгунов.

– Нет, что вы, – засмущался Алексей. – Так, любопытно…

Вечером, после работы, когда он восторженно рассказывал Кате о том, как в глину добавляют кварцевый песок, полевые шпаты или карбонаты, та начинала зевать:

– У меня дома отец про эти шпаты недовезенные все время бухтит. А тут ты еще! Пойдем лучше сегодня в Дом культуры на «Анжелику»! Новая серия!

– Пойдем, конечно! Не «Карнавальную ночь» же с Гурченко и родителями по телеку смотреть.

– В пятый раз!

– «Кубанских казаков»!

– «Свинарка и пастух»!

– «Иван Бровкин на целине»!..

Они шли в Дом культуры то на Жана Маре, то на Челентано, то на Раджа Капура, а еще на синего «Фантомаса», на «Высокого блондина в черном ботинке», на «Зиту и Гиту». Иногда на новый советский фильм, но чаще в Доме культуры показывали индийские с двухсерийными песнями и плясками.

После кино Алексей провожал Катю домой. Расчувствовавшись от очередного фильма, она то молча вдохновенно щелкала семечки, то, немного фальшивя, напевала:

«Каким ты был, таким остался,Орел степной, казак лихой,Зачем, зачем ты снова повстречался,Зачем нарушил мой покой?..»

Или:

«Ой, цветет калина в поле у ручья,Парня молодого полюбила я,Парня полюбила на свою беду,Не могу открыться, слова не найду…»

Дойдя до ее дома, долго стояли на первом этаже подъезда под лестницей у батареи. Тискались, целовались взахлеб. Отпрянывали друг от друга, когда кто-то выходил из подъезда или, наоборот, входил в него. Проводить время вместе им больше было негде. На улице холодно. Дома чинно беседовать с нервно переглядывающимися родителями не хотелось. Друзей со свободной квартирой не имелось. Дом культуры после вечернего сеанса закрывают. В районные ресторан и кафе – не по карману, да и мест в них все равно нет, туда не каждый и с деньгами прорвется: надо иметь знакомого официанта или метрдотеля. «Стоячие» столики в помещении кулинарии при «кабаке» прочно оккупированы работягами, не спешащими возвращаться после окончания смены к семье, цедящими очередные двести грамм портвейна «Агдам» под конфетку «Ласточка», увязшими в вечных пьяных разговорах: «Нет, вот скажи: ты меня уважаешь?..»

С Катей они учились в параллельных классах школы. Жили в соседних домах. Так что, когда Алексей, не желая отставать от других пацанов, начал прикидывать, с кем бы ему «задружить», долго не раздумывал. Катя уже была по-женски очень развита: мощные бедра, обещавшие нарожать десяток ребятишек, и объемная грудь, чтобы всех их выкормить. На нее заглядывалось немало парней, и как-то раз Алексею – не самому сильному, но и не самому слабому – пришлось подраться так, что даже сломал руку. Месяц ходил в гипсе, но девушку свою отстоял. Между прочим, мирно победил Валерку – своего приятеля еще по детскому саду. Тот с восьмого класса играл на танцах в ансамбле Дома культуры. Пилил на соло-гитаре и иногда, когда всем уже не хотелось в сотый раз слышать «Поспели вишни в саду у дяди Вани», пел «Отель Калифорния», «Герл» или даже «Джулай морнинг». Валерка был высоким, стройным парнем, запросто выплевывавшим иностранные слова:

«Из зе энибади гоинг ту лисен ту май сториОл эбаут зе герл ху кейм ту стей…»

Он еще и прифарцовывал – с хорошим барышом перепродавал неизвестно откуда попадаемый к нему «импорт»: жевательную резинку Wrigley's Spearmint (рубль пластинка), полиэтиленовые пакеты Marlboro (пять рублей за штуку), фирменные «пласты» The Beatles, Pink Floyd, Black Sabbath (месячная зарплата инженера за один диск)…

Многие девчонки бегали за Валеркой. Катя, было дело, к нему приглядывалась, и ему она нравилась. Но Валерка после школы собирался поступать в техникум, а Алексей – в институт.

Годины-старшие вполне одобряли выбор сына – «хозяйственная девочка», а вот ее родители, кажется, были не слишком довольны: иногда проскакивало у них – «больно умный». На что дочь всегда резонно отвечала: «Так и я не дура вроде бы, не на помойке себя нашла».

Чем больше Алексей и Катя взрослели, тем меньше разговаривали и тем больше целовались, обнимались. Она, перебирая его кудрявые с бронзовым отливом волосы, дозволяла все. Кроме одного: «Вот это только после свадьбы…»

А про свадьбу уже думали и родители Алексея, и родители девушки, все чаще заговаривала сама Катя. Теперь она училась на кондитера в профтехучилище и частенько приносила оттуда «профильные» новости:

– Ленка Огарева, ну, ты помнишь ее – худющая, как гоночный велосипед, замуж выходит. Вроде по любви, не по залету. Представляешь, им после подачи заявления в ЗАГСе дали приглашение в магазин «Гименей». Там такие костюмы, рубашки, свадебные платья, туфли, колготки можно купить! Все дефицит сплошной и без очереди…

Родители и Кати, и Алексея откладывали с зарплаты деньги:

– Свадьба – штука недешевая. Гостей, конечно, не очень много будет, но все должно быть честь по чести… Да, надо предусмотреть денег и на коляску, пеленки-распашонки… Еще решить, где, на что жить будут, студенты…

Про свадьбу думали все, кроме Алексея. Он как-то и вовсе забывал о ней, когда в институте с однокурсницами спорил о «Как закалялась сталь», о «Романсе о влюбленных», о роли личности в истории…

Про свадьбу размышляли до того, как он бросил институт. Когда о новости узнали Катины родители, спросил ее:

– Что твои думают?

– То, что из института ушел, вроде спокойно пережили. Отец, правда, обозвал дураком, потому что отсрочку потерял и в армию пойдешь. Но одобрил, что на керамический устроился: там и зарплаты хорошие, и квартиру со временем должны дать, если туда же потом вернешься. А вот свадьбу и… все такое… ты же понимаешь, придется отложить… На два года.

– Понимаю. Придется, – сказал он и, как в последний раз, впился в пухлые, податливые Катины губы.

Нацеловавшись и наобнимавшись, разгоряченный, шел ночевать к тете Дусе. Только теперь вдруг заметил, как плохо живет его родственница. Дешевая, раз-два и обчелся, мебель. Старенький телевизор «Рекорд», каналы которого вместо рассыпавшейся ручки давно уже приходилось переключать с помощью пассатижей. Стены без обоев: по белой известке накатан валиком рыжий рисунок «листопад». На полу домотканая пестрая тряпичная «дорожка». Из-за пустоватых комнаты, кухни, ванной казалось, что в квартире холоднее, чем на самом деле. Но и на самом деле весьма ощутимо дуло из незаделанных щелей в оконных проемах. Сгущенка как-то очень быстро закончилась, голубовато подсвечиваемый изнутри холодильник был таким же пустым, как и кухня. Щи тетя Дуся варила без мяса – капуста да картошка.

Алексей вспоминал, как заботились дедушка и бабушка о «замечательном корнеплоде» в Потаповке:

– Спасибо Петру первому, что завез сей продукт в Россию. С картохой любые времена пережить можно, прокормиться с огорода, даже если ни денег, ни просто хлеба нет…

Новыми вечерами Алексей подолгу не мог уснуть. То возвращался мыслями к институту, то улетал ими к неведомой армии: что его там ждет… А то прислушивался: сквозь тонкие стены было хорошо слышно, что делают соседи. До него и дома частенько долетали отголоски чужой семейной жизни, усиливающиеся во время ссор, но за этой стеной люди не ругались, а просто так жили. Каждый вечер мужской голос орал одно и то же:

– Опять все холодное!!!

В ответ ему визгливое постоянное:

– Ты же сам с порога велел стол накрывать!!!

И еще голос потоньше, как на прокручиваемой снова и снова магнитофонной записи:

– Хватит уже! Разорались! Есть давайте!.. Хватит уже! Разорались! Есть давайте!.. Хватит уже! Разорались! Есть давайте!..

Проваливаясь в сон, вспоминал, что нечто подобное заставал и у Кати дома. Не придавал тогда значения…

Через несколько дней к нему на работе зашел отец, протянул:

– Вот деньги!

– Мне не нужно!

– До зарплаты еще не близко. Бери! Отдай половину Дусе: она тебя кормит, за свет, газ платит… Куришь?

Он уже полгода покуривал тайком от родителей – маме очень не хотелось, чтобы он дымил, как то и дело кашляющий отец. Алексей удержался от этой привычки в школе, из принципа не разделял страсть к табаку своих уже вовсю смолящих друзей детства в Потаповке. А вот в институте пристрастился под кофе с интересными разговорами и интеллигентными барышнями в очках, совместно дышали синим дымом.

Ответил с вызовом:

– Курю!

– Раз куришь, не проси у других, не «стреляй», не побирайся – ни себя, ни меня не позорь. Свое курево надо иметь! Покупай!..

У проходной почти каждый день встречала с сумкой грустная мама:

– Вот тебе кое-что из чистой одежды принесла. И вот еще, сынок, блинчики! И как ты, как ты без нас?

К тете Дусе забегала Лиля:

– Лешик, возвращайся уже! Без тебя дома тихо и скучно. Папа в газете сидит и курит, курит. Мама на кухне – и плачет, плачет…

Так продолжалось две недели. Но в начале третьей, в очередной раз встретив сына у проходной, мама светилась радостью. Цепко ухватила Алексея под руку:

– Все, пошли домой!

– Не пойду!

– Пойдем, сынок, пойдем!

– А отец?

– Отец ничего не имеет против.

– Так просто не имеет против?

– Я ему сказала, что сам виноват.

– Сам виноват?

– Ну, он же тебя так воспитал. Он же хотел, чтобы ты вырос самостоятельным. Идем, хватит по чужим домам ошиваться!

«Блудный сын» снова оказался дома. С узбекским ковром на полу в гостиной и румынской мебельной стенкой вдоль ее стены. С отечественной кухней «рогожка» на кухне. С набитым припасами холодильником: когда удавалось, всего покупали много и впрок. Алексей ел материны борщи со свининой, уминал голубцы с рисом и говядиной, запивал компотом из киргизских сухофруктов и не хотел обратно к тете Дусе.

Этого в семье никто не хотел. Снова, как и раньше, вечером выходного дня все вместе лепили пельмени: намораживали полную морозилку, чтобы, когда концу недели закончится огромная кастрюля борща, плова или макарон по-флотски, можно было за пять минут приготовить вкусный и сытный ужин.

Отец, чертыхаясь из-за попадающихся, стопорящих работу косточек, крутил фарш на ручной мясорубке. Мама месила крутое тесто. Алексей его раскатывал. Лиля мастерила первый секретный «счастливый пельмень», который потом затеряется среди пары сотен других слепленных уже всей семьей в восемь рук и найдется сваренным у кого-то во рту:

– Сегодня «счастливый» с перцем!

Или:

– С копеечкой!..

Пока лепили, пели на четыре голоса.

То:

«Один раз в год сады цветут,Весну любви один раз ждут.Всего один лишь только разЦветут сады в душе у нас.Один лишь раз, один лишь раз…»

То:

«Я живу на границе, где полярная мгла,Ветер в окна стучится, путь метель замела.К нежной ласковой самой письмецо свое шлю,Мама, милая мама, как тебя я люблю…»

А то:

«Виновата ли я, виновата ли я,Виновата ли я, что люблю?Виновата ли я, что мой голос дрожал,Когда пела я песню ему?..»

На душе у Алексея было одновременно и спокойно, и неспокойно. Вроде, как обычно, будними вечерами вся семья собиралась за ужином, делилась новостями и мелкими радостями дня. Но то неожиданно хмурился отец, то мать смахивала со щеки беспричинную слезинку. Лиля рисовала в альбоме на фоне синего неба огромный черный танк…

Продолжали встречаться с Катей. Она то была очень нежной, то раздражалась из-за пустяков. Неделя бежала за неделей. А потом из военкомата принесли повестку.

Получив ее, Алексей первым делом раскрыл синюю папку, перечитал все снова, хотя, казалось, уже давно выучил наизусть. Завернул свое сокровище сначала в газету, потом в целлофановый пакет и засунул поглубже в письменный стол: как ни хотелось, с собой ее не возьмет – дома будет сохранней.

Достал с антресолей свой зеленый брезентовый вещмешок, в котором, как и в отцовском, на случай войны или тюрьмы было все необходимое: миска, ложка, кружка, зубная щетка, мыло, спички, смена белья…

На проводы у Годиных, как полагается, накрыли большой стол. Собрались гости. Тетя Дуся со слезами на глазах обняла, поцеловала, подарила «на дорожку» носовой платочек. В нем – синяя пятирублевка.

Катя пришла с родителями, которые оказались у Годиных в первый раз. Они внимательно и, кажется, с некоторым разочарованием осмотрели квартиру: «Да, не больше, чем у нас…» Подарили платочек – красный «червончик».

Было несколько одноклассников и одноклассниц. Не было друзей. Алексей ни с кем особо не дружил в Дальнедорожном. Настоящие друзья имелись только в Потаповке: Митяй, Андрюха, Николай. Их самих сейчас также должны были провожать в армию.

Конечно, пришел Валерка, который, как и задумывал, учился теперь в станкостроительном техникуме и продолжал играть в ансамбле на танцах. Он имел отсрочку от армии и несколько взрослевших поклонниц, с которыми распивал то шампанское «Советское» за шесть пятьдесят, то вино «Яблочное» «по рупь семнадцать».

Мать металась с закусками и горячим с кухни в гостиную и обратно. Отец, сидящий рядом с родителями Кати, курил одну папиросу за другой. Голубоватая водка «Пшеничная» по четыре сорок две лилась в рюмки, из рюмок опрокидывалась в рты, закусывалась теми самыми хрустящими зелененькими, а еще соленой капусткой, сочными маринованными помидорчиками, жареной курицей.

Алексею желали достойной службы и своевременного возвращения домой. Он тоже уже выпил изрядно, но его смущали не беспокойные глаза матери, а взгляд Валерки, сидящего напротив них с Катей. После нескольких рюмок тот вроде как перестал замечать виновника торжества и все время пялился на упущенную им когда-то подругу. Так и елозил взглядом по всей могучей Катиной форме, даже когда взял в руки принесенную гитару и запел:

«Велкам ту зе хотел КалифорнияСач э лавли плейс, сач э лавли плейс…»

К такому интересу со стороны представителей своего пола Алексей вроде бы уже давно привык, но его задело то, что Кате сегодня, как показалось, понравился этот взгляд с другой стороны стола:

– Ты чего на него так смотришь?

– Вот еще! Ни на кого я не смотрю! Это тебе из-за водки кажется…

Наконец подвыпившие гости спели под Валеркин аккомпанемент:

«Через две зимы, через две весныОтслужу, как надо, и вернусь…Только две зимы, только две весныТы в кино с другими не ходи!»

Стали расходиться. Попрощавшись со всеми, Алексей увлек Катю к себе в комнату, обнял, прижал к двери, дыхнул водкой:

– Будешь ждать меня?

– Конечно!

– Два года?

– Что ж делать…

Она была притихшей, необыкновенно ласковой в этот вечер. Даже как будто не возражала против «этого». Только тихо заметила, когда он начал стягивать с нее одежду и дошел до синего нижнего белья:

– Может, не надо? Тебе же спокойнее там будет…

Несмотря на обуревающее его желание, Алексей согласился:

– Будет спокойнее.

Проводил ее домой. Снова долго целовались. Прямо под дверью ее квартиры, из которой кто-то смотрел в глазок.

Когда вернулся, в убранной квартире было тихо. Лиля спала. Отец, кажется, тоже. Только мама дождалась, обняла:

– Надеюсь, сынок, что ты все правильно решил, что не пожалеешь…

– Не пожалею!

– Не могу представить, как же мы без тебя… Как ты без нас…

Вспомнил каникулы в Потаповке, пионерской лагерь от керамического завода:

– Мы же и раньше расставались.

– Но не на два года! – Заплакала.

– Ну, мам! Все будет хорошо…

Был ли он в этом уверен? Про армию рассказывали разное. В книгах и на уроках в школе прославляли подвиги советских солдат. По телевизору показывали мощь отечественного оружия. Отслужившие же знакомые парни только усмехались, качали головами:

– Армия – это такая школа жизни…

Некоторые добавляли:

– Которую лучше пройти заочно.

Воевавший на Северо-Западном фронте дед Семен из Потаповки, когда внук бывал в деревне, ничего не рассказывал про армейские годы. Бабушка Зоя обычно оттаскивала Алексея от него:

– Лешенька, ну чего пристал? Видишь, не хочет дед об этом говорить.

Отец же теперь в ответ на его расспросы сначала повышал голос:

– Не хотел учиться в институте, так узнаешь, какова она – солдатская жизнь! – Потом смягчался и как мог серьезно объяснял, напутствовал: – Армия – это такая нелегкая работа… Следи за собой. Будь аккуратным. Не отставай, но и вперед сильно не суйся. Ни перед кем не пресмыкайся и никем не помыкай, не подличай, оставайся человеком. И помни, что бы ни случилось, это все равно пройдет. Понял?

– А что может случиться?

– Неважно. Но и это пройдет. Понял?

– Понял.

Уже с улыбкой:

– Знаешь, какая главная заповедь солдата?

– Какая?

– Держись подальше от начальства и поближе к кухне. Уяснил?

Алексей кивал:

– Уяснил. – И уточнял: – А этого всего достаточно?

Отец пожимал плечами и вздыхал:

– В мое время было достаточно. Как там сейчас, не знаю. В армии, наверное, как и в жизни, все постоянно меняется. Так что будь готов ко всему…

– К чему «ко всему»?

– Ко всему!..

Хочется спать и есть!

Их долго везли на поезде. Мелькали за окошком березы и сосны, голубоватые поля, уходящие за горизонт. Мало кто смотрел на то, что «за»: вагон раскачивала пьянка. Призывники прощались с гражданской жизнью водкой, вином, пивом, дикими воплями и завываниями под гитару, а также кровавыми соплями из разбитых не по злобе носов.

Выгрузили в Хабаровске. Пересадили и повезли дальше. Прошелестело:

– Танковая учебка… Будем танкистами… Ага, как «Четыре танкиста и собака»…

Алексей почему-то вспомнил огромный черный танк в альбоме сестренки.

Отобрали все гражданские вещи. Прогнали через баню, не дав толком помыться. Выдали непоразмерную форму. Бегом повели в столовую. Бегом поели: теплая водица с листиком капусты, каша из капусты и несладкий компот, вроде бы из той же капусты. Два тоненьких кусочка хлеба.

«Двуяростные» кровати в казарме. Потрепанные одеяла. Никто не жаловался: заснули мертвым сном.

– Рота, подъем!!! – Заорал какой-то идиот, и рослый сержант стал пинками сбивать молодых солдат с нижних коек, стряхивать, как орехи, с верхних.

Зарядка на улице. Невыспавшиеся, очумелые лица товарищей. Презрительный взгляд сержанта. Умывание по секундомеру, миска слипшейся синей овсяной каши и чай, отдающий содой.

Строевые занятия и, наконец, занятия в учебном классе. Кто-то безрассудно засыпает с закрытыми глазами и тут же получает подзатыльник от старшего «товарища». Кто-то научился дремать с открытыми, вставляя в них спички или вообще обходясь без «подпорок». Алексей изо всех сил пытался не схлопнуть ресницы и понять смысл пробивающихся к затуманенному сознанию слов: «Наводчик орудия танка обязан: знать вооружение танка, приборы прицеливания и наблюдения, постоянно содержать их в боевой готовности; знать правила стрельбы из орудия и спаренного с ним пулемета (правила пользования комплексом управляемого вооружения), уметь вести меткий и прицельный огонь на поражение противника с первого выстрела (безошибочно определять расстояние до цели, выбирать точку прицеливания, величину упреждения, правильно устанавливать исходные данные на шкале прицела, точно наводить орудие на цель и вовремя производить выстрел; систематически проверять состояние вооружения, прицельных приспособлений, механизмов заряжания и наведения, проводить их техническое обслуживание, немедленно устранять возникшие неисправности приборов и механизмов вооружения; помогать механику-водителю танка в проведении технического обслуживания и ремонта танка; знать обязанности командира танка и, при необходимости, заменять его…»

Вечером в клубе части – фильм «Побег». Новобранцы, рассевшиеся рядами, как воронята на проводах, счастливо засыпают под рев самолетов, визг тормозов, ругань героических героев… «Сынок, блинчики!», «Леша, пойдем сегодня на „Анжелику“! Новая серия!», «Сынок, блинчики!», «Леша, пойдем сегодня на „Анжелику“! Новая серия!», «Сынок, блинчики!», «Леша, пойдем сегодня на „Анжелику“! Новая серия!»…

– Не спать! – Трясет за загривок не знающий куда деть свои силы сержант.

День второй. День третий. День шестой, как день первый. Суббота. Баня. Наряд вне очереди за задержку роты на десять секунд. Чистка уличного туалета с десятком очков. Кучи дерьма, наваленного в спешке мимо дыры. Смрад. Сквозь втягиваемый в легкие синий дым сигареты напополам с товарищем.

Из разговора в столовой:

– Ты откуда?

– Наряд в сортире.

– То-то от тебя так воняет.

Даже два распределенных тоненьких кусочка хлеба, кажется, пахнут дерьмом.

Месяц первый. Все время хочется спать и есть!

– Подъем!.. На зарядку!.. На занятия!..

«Для успешного выполнения своих обязанностей наводчику необходимы следующие профессионально важные качества: дисциплинированность, исполнительность, ответственность, смелость и решительность, эмоционально-волевая устойчивость, самообладание и выдержка, находчивость, быстрое восприятие и понимание устной речи, быстрая реакция на движущийся объект, хороший глазомер, способность к оценке скорости и направления движения объекта, способность к быстрому выполнению сложных двигательных действий, точных и координированных движений обеими руками, способность длительно сохранять интенсивное внимание, несмотря на усталость и действие постоянных раздражителей, устойчивость к укачиванию, шуму, вибрации…»

Все расплывается в затуманивающихся глазах. Подзатыльник приводит в чувство. Ненадолго.

– Строевая подготовка!.. Выше ногу, выше, выше, вашу мать!..

Завтрак, обед, ужин: «За один год солдат столько съедает овсянки, что стыдно посмотреть лошади в глаза».

Какое счастье: наряд на работы вне воинской части. Новобранцы копают траншею. Подобревшие на воле сержанты дуют тайком прикупленное через гражданских пиво, дозволяют перекуры и затариться пряниками в придорожном магазинчике с синей вывеской.

– Отбой!

Месяц второй. Или третий? Хочется спать и есть!

«Место наводчика: …датчик количества зарядов, „туча“ – дымовая завеса, подсветка азимута, „баллистика“ (переключатель типа снарядов: осколочный, бронебойный, кумулятивный), рукоятка ручного поворота башни, рукоятка подъема и опускания пушки, кнопка выстрела, педаль выстрела, кнопка пулемета, ночной прицел, рычаг стропления башни при транспортировке, стопор пушки…»

Присяга:

– Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, вступая в ряды Вооруженных Сил, принимаю Присягу и торжественно клянусь: быть честным, храбрым, дисциплинированным, бдительным воином, строго хранить военную и государственную тайну, беспрекословно выполнять все воинские уставы и приказы командиров и начальников…

Теперь солдата можно ставить на дежурство, в караулы, доверить оружие и судить военным трибуналом.

Месяц третий. Или четвертый? Хочется спать и есть!

– Подъем!.. На зарядку!.. На занятия!.. Годин, к доске! Показывай и отвечай!

– Для запуска пушки сначала запускаю привод, разогреваем полторы минуты… Джойстиком-«чебурашкой» поворачиваю башню… Запускаем зеркала, башня начинает фиксировать свое место в пространстве, и как бы ни поворачивал танк, башня будет смотреть в одну и ту же точку… Запуск червячной пары – пушка стабилизируется по вертикали… Запуск стабилизатора… Прогрев окуляра прицела от запотевания… Погодная поправка…

Наконец учебный полигон – поле с разодранным, превращенным танковыми гусеницами в месиво дерном. Имитация сложного рельефа местности, площадки фигурного вождения, площадки отстоя техники. Полоса препятствий: горка, макет колейного моста, поворот между столбами, водная преграда, надолба, еж, эскарп…