Крейсер «Суворов»

«Пройти незамеченными!»

«Суворов» миновал Патрокл, Ольгу – все бухты, в которых обычно отстаивался рядом с Владивостоком. Вышел за боны – плавучие заграждения военно-морской базы. Дальше было открытое море.

По кораблю разнеслись три продолжительных звонка:

– «Отбой…»

Все обитатели КДП вылезли друг за другом на площадку. У кого-то громко забурчало в животе, и Белаш, закрывая «броняшку» на замок, заметил:

– Да, почифанить бы не мешало, а? По времени ужинать пора. Никто не видел, что в корабельную провизию перед выходом загружали? Только бы не «сухач»…

Так они называли сушеную, порошкообразную картошку, которую корабельные коки превращали в несъедобную жижу.

– Да я бы даже и сухача съел, – подал голос Шуша.

Старик на это поморщился:

– Тебе любую дрянь давай – сожрешь.

– Конечно, один «сухач» – это дрянь, а вот «сухач» с капустой или цибулей…

– О-о-о, – тут уже поморщились все, кроме Шуши.

Когда в картофельную жижу закладывают еще и разваренную капусту, то чаще всего эта бурда идет прямым ходом в помои. И тогда оставшиеся голодными матросы добывают себе еду, кто как может.

Пасько вспомнил:

– Мне земеля с камбуза доложил, что свежую картошку загрузили. И еще куриные желудочки. Много. Теперь недели две будем их на второе есть…

Белаш кивнул:

– Уж лучше желудочки. И салатик бы какой на закуску – капустки свежей, а то красная рыба просто достала. Уже две недели подряд дают.

– Угу, – согласился Пасько, – могли хотя бы селедки для разнообразия дать. Помните, какая жирная, вкусная была в прошлом месяце. Как мы ее с лучком…

Все сглотнули, а Шуша опять возразил:

– Не, красная рыба тоже ничего. Соленая только дюже…

И тут Старик сообразил:

– Да не будет сегодня уже ни салата, на рыбы! Обед-то был, а на ужин закуску не дают…

– Эх, – глотнул свежего морского воздуха и потянулся Белаш, – котлет давно не было.

– И до Нового года не будет, – «успокоил» его Старик.

– Но я-то Новый год буду дома встречать, за нормальным столом: огурчики-помидорчики, омлет из настоящих яиц, а не из порошка… – усмехнулся Вадим, потом вспомнил про Морозова, и улыбка сошла с его лица. – Может быть…

Тут оживился Пасько:

– А не пожарить ли нам картошки? Договорюсь с земелей, отсыплет…

– Что ж, хорошая мысль, – согласился Белаш, стараясь снова забыть про особиста.

Одобрительно переглянулись и Шуша со Стариком:

– Подсолнечное масло у нас еще с прошлого раза осталось, под поелами стоит. Хоть сейчас жарь. Карабас уже точно в КДП не припрется.

– Давайте после ужина, – предложил Белаш, – че-нибудь перекусим по-быстрому, чтобы слюной не захлебнуться, пока картошку будем жарить. А потом уже здесь от пуза почифаним.

– Заметано! – согласился Пасько, – Айда в кубрик?

Минуя площадки других постов, обсуждали: жарить только картошку или еще и тушенки к ней раздобыть. Белаш почти не участвовал в разговоре и мысли о картошке его сегодня не очень радовали.

Только спустились на верхнюю палубу, как раздался новый сигнал: один короткий звонок и один продолжительный. Повторился. И еще раз. И еще.

– «Большой сбор!»

– Поужинали… – чертыхнулся Вадим.

Все обреченно пошли на ют. Подразделения выстроились вдоль бортов в линию: впереди молодые матросы, за ними «годки», поплевывающие за борт. С правого шкафута спустился командир корабля капитан первого ранга Дынин. Он подошел к старшему помощнику, капитану третьего ранга Хайлюку, взял из его рук мегафон, усиливающий громкость голоса.

Моряки не часто видели и слышали своего «папу». Повседневной жизнью корабля тот руководит через старпома, который летает по всем палубам, надстройкам и помещениями, заставляя подразделения и механизмы исполнять то, что они обязаны исполнять. Командир корабля тем временем в своей каюте обдумывает приказы, поступающие из штаба флота, встречается со своим заместителем по политической линии, с помощником, с тем же старпомом, отдельными офицерами, мичманами и матросами, разбирая проблемы и конфликты. Иногда «папа» обходит корабль, чтобы своими глазами увидеть его состояние, глянуть на экипаж. Но чаще командир все-таки у себя в каюте или на мостике, в ходовой рубке, если «Суворов» вышел в море.

Многим матросам кажется, что командир корабля – такой добрячок, к которому по случаю можно прийти пожаловаться. Однако члены экипажа порой даже не задумываются над тем, что Дынин – сам бывший старпом. Чтобы стать командиром корабля, «добрым папой», нужно сначала несколько лет отслужить старшим помощником – «злой собакой». Тем не менее, матросам, живущим в суровых условиях, нужно верить во что-то светлое. Поэтому они с особенным теплом относятся к своему командиру корабля, которого видят редко. Если «папа» появляется на построении, значит, происходит что-то очень важное. Все замерли, глядя на Дынина.

Щелкнув кнопкой мегафона, командир корабля обратился к экипажу:

– Наш корабль принимает участие в учениях флота. Отрабатывается задача поиска вражеских кораблей и скрытного выхода на обозначенные позиции. Весь Тихоокеанский флот будет искать «Суворов». Наша же задача обратная – не дать себя обнаружить и выйти незамеченными к Советской гавани, где продолжится боевая подготовка корабля.

Услышав эти слова, все офицеры, мичманы и матросы оживились, радостно запереглядывались. Еще бы: никакого завода и консервации – идут в море, на учения…

Дынин тем временем продолжил:

– Как вы понимаете, задача у нас очень сложная. Крейсер – не шлюпка: с помощью современных надводных и подводных электронных средств, с привлечением авиационной и космической разведки его не так уж сложно обнаружить. Но… – командир сделал паузу и улыбнулся, – мы пойдем на хитрость. Как только стемнеет, корабль резко изменит курс. Мы выйдем на традиционный морской путь гражданских судов, уберем затемнители из иллюминаторов в кубриках и каютах, включим на палубе свет и музыку, пойдем обычной для гражданского судна скоростью. Ночью нас, скорее всего, примут за круизный корабль и просто не обратят внимания. Чтобы спрятаться, порой надо быть на виду… Разойтись! Команде ужинать!

Все в приподнятом настроении, обсуждая новость, разошлись с юта по кубрикам и каютам. Матросы, как и положено, передвигались по левому борту, офицеры – по правому.

Пасько усмехнулся:

– В какой раз замечаю: толковый у нас командир. Далеко пойдет.

Старик показал пальцем вверх:

– Говорят, в академию собирается.

– Лишь бы штабного взамен не прислали.

– Да, уж, – снова усмехнулся Пасько, – помнишь, как предыдущий в Совгавани швартовался? Бросил якоря через всю бухту у самого города, и к стенке в Бяудэ встать не смог – цепи не хватило. На глазах у города и всех поселков по берегу перешвартовывались. Не командир крейсера был, а позорище Военно-морского флота!..

Белаш чуть притормозил и вгляделся в удаляющиеся по другому борту спины офицеров. Морозова среди них не было. Никому не подчиняющийся на корабле особист, конечно, может себе позволить не выходить на общие построения. Сидит себе в каюте, перебирает бумажки, вызывает. И долбит, долбит, долбит:

– Комсомолец? Поможем в партию вступить… Комсомолец? Поможем в партию вступить…

Вадим покачал головой. Ведь он же мог избежать встречи с Морозовым. Мог вообще не попасть на военную службу. Сейчас бы уже окончил в родном Красноярске геодезический техникум, из которого в армию не призывают. Работал бы, возвращался спокойно вечером домой, садился ужинать вместе с родителями и сестренкой. Отец рассказывал бы о том, как прошел его день на станкостроительном заводе, где он был не последним человеком – мастером токарей:

– Наряды сегодня закрывал. Хорошие деньги в этом месяце мои орлы получат…

Мать – младший инспектор отдела технического контроля, как всегда жаловалось бы на качество работ:

– Брак опять гоним. С военным заказчиком только уладили, а тут еще и экспортную продукцию пришлось заворачивать на разбраковку. Только для внутренних «покупателей» и удалось партию протолкнуть. Даже не знаю, как наш начальник сбыта с заказчиком договаривался, чуть ли не половина продукции – брак… Такая безответственность, такая безответственность… Каждый день брак гоним, чтобы повышенные обязательства выполнить. Мы-то, конечно, получим по итогам года и грамоту, и, наверняка, премию, а вот заказчики комплектующих будут нас на чем свет костерить за бракованную продукцию, мне выговаривать: «Ах, Галина Ивановна, что ж вы нам отгрузили»… Капиталисты так, наверное, не работают, небось, каждую копеечку берегут. А у нас столько материала в стружку, в лом уходят, брака сколько на свалку вывозим…

Отец, спина которого ссутулилась от продолжительной работы за станком, начнет распрямляться, возражать:

– Дорогая моя, Галина Ивановна, ну, не все у нас бракоделы. Мои ребята, как и положено, в точных допусках работают. Я сам все проверяю…

Мать вздохнет:

– Ну, разве что только твои и не бракоделы…

Отец ее подбодрит, качнув головой в сторону сестры:

– Не расстраивайся: Лилька институт окончит, станет инженерно-техническим работником, и враз порядок на заводе наведет. Да, Лилия Петровна, будешь «итээршей» за сто сорок рэ на работе пластаться?

Сестренка, услышав это, разулыбается, тряхнет косичками, которые все грозится остричь и заменить их на «Сассун», как у французской певицы Мирей Матье:

– Деньги в жизни не главное. А порядок-то уж я наведу, поверьте. Ничего с завода не утащите. Несуны… Плохо государство с вами борется!

И следом заулыбаются все за столом, отец немного виновато опустит глаза, спрячет под стол свои руки со шрамами от горячей стружки. Да, приносит он с завода то карман болтов с гайками, то баночку краски, то моток проволоки, накрутив ее на себя под широким пальто. Выкладывает дома добычу и оправдывается:

– Так ведь в магазинах хозяйственных на полках – пусто, ничего нет. Все несут: кто для квартиры, кто для дачи – кому сколько совесть позволяет. Кто только болты в карманах или проволоку на себе, а кто и на машине под стружкой целые заборы или секции для дачных стен вывозит…

Вадим вздохнул, представив себе за столом всех своих родных: мать, отца, сестру Лиличку. Надолго они засидятся сегодня после ужина: будут разговаривать, спорить… Без него. Мог бы и он быть с ними, но не долго продержался в геодезическом техникуме. Потому что после школы пошел туда не по большому желанию, а просто за компанию с Федором – другом детства. Тот рассказывал, как интересно и полезно для страны делать карты: геологические, строительные.

Красиво все расписал Федор и про тайгу, и про новые города, но учиться в этом техникуме Вадиму было скучно. Девчонок нет, одни парни вокруг, потому что работа у геодезистов предполагается тяжелая. К тому же Белаш зевал на топографическом чтении и картографии. Его просто изводили все эти методы съемок местности, обработка аэрофотоснимков на стереоприборах, создание стереомоделей изучаемой местности. В профессии геодезиста нужно быть точным, аккуратным и педантичным. Все замеры повторяются десятки, сотни, тысячи раз…

Вадим как-то вытягивал нудную учебу несколько первых месяцев, но потом совсем затосковал: Федор разболелся и ушел в академический отпуск. А из сокурсников общительный Белаш почему-то так ни с кем близко и не сошелся.

От скуки решил организовать в техникуме дискотеку. Директор не возражал, но поставил условие:

– Если еще и встречу с ветеранами Великой отечественной войны проведете. Нам для отчета о проделанной патриотической работе нужно.

Чего не сделаешь во имя дискотеки, на которую можно пригласить девчонок из соседнего швейного училища?

Для того чтобы загнать на встречу с ветеранами побольше народу, Белаш объявил, что входные билеты на дискотеку будут раздаваться только тем, кто посетит обязательное мероприятие. Так что актовый зал на встрече с ветеранами был набит под завязку. Директор техникума, всех впускающий на мероприятие и никого не выпускающий, пребывал в полном восторге:

– Ну, Белаш, у тебя такие организаторские способности!

Конечно, Вадим и сам был на той встрече. Ветераны рассказывали о боях с фашистами на фронте, о работе в тылу. Некоторые плакали, вспоминая о том, как у них на руках умирали раненные друзья или как приходилось голодать, если теряли хлебные карточки. Их было несколько – пожилых, очень усталых людей. Особенно запомнился Вадиму один бывший моряк, пришедший в увешенной орденами и медалями форме. Он слушал других, а сам не сказал ни слова. Только уже выходя из зала, презрительно бросил стоявшим в проходе учащимся техникума, среди которых был и Белаш:

– Салаги! Отсиживаетесь в своем техникуме. Думаете, с геодезической линейкой по лесу тяжело бегать? Ерунда! Я вот пять лет на флоте отслужил. Такое видел, что рассказать невозможно. И выжил… Человеком остался….

Никто не придал особого значения словам стареющего человека. Только Белаша задело услышанное. Он почувствовал вдруг свою ущербность. Вадиму показалось, что это про него сказано: и «салага», и «отсиживается в техникуме». Именно отсиживается, потому что даже толком и не учится. Успеваемость у него – хуже некуда: фамилия попала в списки отстающих.

Вскоре Вадима вызвали на учебную комиссию. Директор техникума, глядя на него, разводил руками:

– Белаш, вы же умный парень. У вас организаторский талант есть. Возьмитесь, наконец, за ум, а то ведь отчислить придется…

А он выпалил вдруг:

– Ну и отчисляйте. – Именно на этой комиссии Вадим понял, что не ту профессию выбрал для себя на будущее. – Я подаю заявление…

А члены комиссии – и даже сам директор техникума – вдруг испугались:

– Что так сразу? Не спешите с решением? Вас же в армию заберут.

Он только пожал плечами. Что ж такого? Все ходят в армию, и он пойдет. Автомат разбирать и собирать на занятиях по военной подготовке научился. На тренировочные сборы после девятого класса школы ездил, жил в палатке. И вообще в слабаках не числился – боксом в спортивной секции занимался. Пошел туда, потому что в районе, где жил, нужно было обязательно уметь за себя постоять. В соседних домах обитало немало «неблагополучных» семей, дети из которых шли по накатанному «маршруту»: начальная школа – спецшкола для малолетних преступников – «зона» для взрослых. Целыми днями приблатненные пацаны, пропуская уроки, играли на улице в трясучку-орлянку. Каждый стремился, размыкая ладони и показывая монеты, обмануть другого:

– Орел!

– Решка была! Ты повернул! Я видел!

– Че ты гонишь?!

– За фраера меня держишь?!

Копируя своих отсидевших или продолжающих сидеть отцов и страших братьев, пацаны плевались, матерились, угрожали. Часто перепалки кончались драками. Нередко в ход шли ножи, и кто-то прямым ходом убывал в больницу, а кто-то в спецшколу.

Детская комната милиции трудилась на всех парах, но количество мелких хулиганов на улицах не убывало. Возле дома Белаша постоянно отирались Фугас с Горилкой. Звали их так по фамилиям. У первого была Фугасов: коротко Фугас. У второго – Горелов. Горилкой его звали за безобразную рожу. Но так как фигурой на гориллу не тянул, то дали кличку Горилка, был он на подхвате у крепкого Фугаса.

Еще в детском саду схлестывался Белаш с этой парочкой из-за игрушек. А как в школу пошли, Фугас с Горилкой стали с местных пацанов по двадцать копеек себе на игру в трясучку собирать. Вот, чтобы не быть битым и не оставаться голодным в школе, отдавая деньги, выделенные на обед, Белаш пошел в боксерскую секцию. Отправив Фугаса пару раз в нокдаун, а Горилку просто напугав боем с тенью, Вадим завоевал себе авторитет и жил достаточно спокойно в своем неспокойном дворе.

В боксерской секции он, правда, себя не сильно проявил. Не рвался получить спортивный разряд, победить на соревнованиях, да и на тренировках больше внимания общей подготовке уделял, чем спаррингам. В них часто разбивали нос, а он, как оказалось, не мог видеть крови. Только у кого закапает из носа, так в голове Вадима начинает шуметь, перед глазами кружиться. К тому же, когда бил противников на ринге, то чувствовал их боль. Ему становилось жалко своих сверстников, и он частенько проигрывал, теряя концентрацию. Хотя и был крепок физически, но не сильно продвинулся в спорте. И во дворе избегал нарываться на драку. Однако если она оказывалась неизбежной, то всегда с успехом применял бескровную «двоечку»: один удар в челюсть, другой – в печень. После них у любого противника пропадало желание продолжать драку.

Нет, армии Белаш не боялся и потому спокойно ждал вердикта. Члены комиссии, пошушкавшись, предложили:

– Мы, конечно, не можем оставить вас в техникуме против вашего желания. К тому же статистику портить не стоит… Давайте отчислим вас с правом восстановления. После армии вы наверняка будете относиться к учебе серьезнее, а при таком раскладе поступать, снова сдавать экзамены уже не нужно будет, просто восстановитесь и окончите техникум… Вы же умный парень. Потом еще и в институт поступите, хорошим специалистом станете…

Вадиму было все равно: с правом восстановления или без права.

Когда дома объявил о своем решении, то мать сразу расплакалась. Отец своего недовольства не высказал:

– Что ж, и дед мой служил, и отец. И я был в армии.

Мать эти слова распалили еще больше, на ее широком лице даже выступили красные пятна:

– Тогда другое время было! Теперь знаешь, как в армии, говорят, бьют, калечат…

Отец, однако, был тверд. Он сжал свои небольшие, но очень крепкие кулаки:

– Ничего, постоит за себя. Жизнь вообще суровая штука. В восемнадцать лет надо уже начинать это понимать, готовиться, что б тебя потом во взрослой жизни ничто испугать, сломать не могло.

Мать продолжала, приложив руку к груди, к сердцу:

– В Афганистан пошлют – обратно в цинковом гробу вернется. У твоего же токаря Валехина сына совсем недавно похоронили.

Это было правдой: в тот год погиб Мишка Валехин из соседней школы. Он был единственным ребенком в семье, мать чуть не сошла с ума от горя. Толковый парень, спортсмен-дзюдоист. На далеком горном перевале пуля оборвала жизнь в восемнадцать лет.

– Да, может быть, и на войну… – не уступал отец, махнув сжатым кулаком, – но и мой батя был на войне. Там действительно калечили, убивали… Но он же вернулся. И я из армии вернулся. К тебе… Каждому выпадает свой век, свои трудности: кто-то воюет, кто-то в гнилые времена тащит службу. Да, там не все приятно. Но если никто не пойдет служить, если все «умные» разбегутся, кто тогда тебя, твою семью защищать будет?

Слезы текли по теперь уже полностью красным щекам матери:

– Ну, зачем, зачем бросил техникум? Что она дает, армия?

При этих словах в отце как будто какая-то пружина сработала, он распрямился так, словно никакой сутулости у него никогда и в помине не было:

– А почему она что-то давать должна? Армия берет в первую очередь. Это наш священный долг – Родину свою, тебя вот, дочку, родителей защищать. Ну, еще и всех других граждан: друзей, соседей…. Антошу твоего Васильевича. Он ведь живет, язву свою лечит, язви его душу, работает в институте, детей растит, потому что я в армии был… – отец задумался недолго, разжал кулак, почесал пальцами подбородок. – Но, однако, и дает она, наверное, что-то. Галя, дорогая моя, Галина Ивановна, ну, скажи, пожалуйста, почему ты за меня вышла замуж? За меня, а не за этого Антошу твоего Васильевича…

Мать перестала плакать, вздохнула и обняла отца, прижалась к нему всем телом:

– Ты у меня сильный, надежный. Если вдруг что случится, то справишься с любой бедой…

Отец в свою очередь обнял мать, улыбнулся, хотя и у него заблестели глаза:

– Вот и Вадик, Вадим Петрович Белаш, должен быть таким – сильным, надежным. Чтобы жизнь знал, чтобы справиться смог, как ты говоришь, с любой бедой. И чтобы его полюбила настоящая женщина. Такая, как ты…

Вадим смотрел на прижавшихся друг к другу родителей и сам чуть не плакал…

Устроили проводы. Он уже знал, как все проходит – попрощался с уходящими в армию одноклассниками. Все ребята на проводах веселились, провожающие же их девчонки плакали и обещали ждать. А ему никто ничего обещал. На проводы пришли только одноклассницы. Его белокурая, кудрявая, невысокого росточка «Кнопка» была далеко. Ничего у них с ней не вышло. «Дружили» – держались за руки и целовались – два года: то ругались, то мирились, то сходились, то расходились. После школы пошла «Кнопка» в торговое училище, а потом уехала на Севера – в Норильск – вместе с матерью на заработки. Перед самым ее отъездом окончательно разругались. Пока же учился в техникуме, так постоянную подругу себе Белаш не успел завести: никто из окружающих девушек и близко не был похож на его добрую, умную, «с характером» маму. Наверное, спутницу жизни искать ему нужно было не в его дворе, не в техникуме и не соседнем швейном училище – где-то в другом месте.

Так и ушел Вадим на военную службу, не оставив на гражданке ту, что обещала ждать. Стал переписываться сразу с несколькими девушками – приходят на корабль письма «Самому лучшему матросу», а то и «Самому веселому солдату». Неизвестно где взяв адрес их военного почтового ящика, девушки пишут: ищут, кто – развлечений, кто – свою судьбу. Просят фото. И хотя никто из подруг по переписке особо не нравился Вадиму, он не сомневался, что где-нибудь рано или поздно найдет ту единственную, ту самую лучшую девушку в мире. Которая скажет: «Ты у меня сильный, надежный…»

На призывном пункте в военкомате спросили:

– Есть пожелания по роду войск?

Ему было все равно. Офицер покачал головой и что-то вписал в бумаги:

– В Афганистан пойдешь интернациональный долг выполнять… Сначала – в учебке в Казахстане, а потом – туда, на войну…

На войну – так на войну. После армии уже никакой ветеран не скажет ему: «Салага, отсиживался в техникуме». И отец произнесет с гордостью: «Дед служил, отец. И я служил в армии. И сын мой с честью свой долг выполнил. – И может быть добавит: – Благодаря ему сейчас у нас мирная жизнь в стране…»

Так что спокойно ждал Вадим среди пьяных призывников, когда приедет «покупатель» – представитель воинской части – и увезет их из Красноярска в казахские степи. Но все пошло не так, как должно было. Во дворе сборного пункта построили каких-то ребят, долго пересчитывали. Потом кто-то крикнул:

– Не хватает одного человека!

Ему ответили:

– Возьми любую карточку!

Через минуту крикнули еще раз:

– Вадим Белаш! С нами убываешь.

Он подошел к строю:

– Куда?

Появившийся из-за спины человек в черной форме подмигнул:

– В морфлот, братишка.

– На три года?! – изумился Вадим. О такой перспективе он как-то даже и не задумывался. Готов был два года провести в Афганистане под пулями, но еще один лишний год…