Тупик

Еще в шкатулке лежит волчок, Римма пытается неуклюжимыми пальчиками раскрутить его. Когда ей это удается, она весело хохочет. Вообще, она смешливая девочка, хоть и бывает иногда слишком обидчивой. Бабушка, зная такую ее черту, говорила, что Римме тяжело будет в жизни с таким характером.

Римма была участливым ребенком, всех жалела, всем помогала. И профессию выбрала, где ее качества нужны. Конечно, со временем Римма огрубела, и от усталости может быть черствой с пациентом, но это редкость.

Ещё в детстве Римма хотела быть мальчиком. Ей казалось, что отец бы больше любил ее, бросил бы пить. Она думала, мальчишкам жить гораздо легче. Можно быть чумазым, драчливым, крикливым, и никто не скажет тебе: «Фи, какая неопрятная и невоспитанная, ты же девочка!» Мальчишку за проступок, конечно, и побить могут. Но хотя бы нотаций длительных читать не будут. Они для Риммы были хуже всего.

И как назло, у отца ее уже в другой семье, с другой женщиной сын родился. Римма страшно к мальчику ревновала. И завидовала. У мальца папа есть, а у нее – нет. И отец тогда повзрослел, стал серьезнее, пьянки ушли в прошлое.

Ну почему Римма родилась девочкой? На крестинах Римме дали подержать малыша за крохотную ручку. От волнения Римма сжала ее чересчур крепко, малыш заплакал. Испуганно она оглянулась, никто не заметил? Больше она к нему в тот день не подходила. Боялась показать свою ревность к нему и зависть. Какой он маленький, чистенький, как папа качает его в своих большущих руках. Ну почему такая несправедливость? Одним – всё, а другим – ничего! Раз-два в год отец навещает её, на день рождения да после нового года.

Конечно, сам праздник ему и в голову бы не пришло провести с ней, с родной дочкой. А вот теперь у него еще сын родился, вообще про Римму забудет. Ну ничего, она ещё отомстит и папочке и его малышу. Покажет им, что они ей без надобности. Тем сильнее было ее удивление, когда мама велела на крестины собираться.

– Не дуйся, дочка, он – твой маленький братик. Папа сам тебя пригласил. Как увидишь малыша, так сразу полюбишь его! Я и сама бы с какой радостью подержала бы его на руках! Малютки такие нежные. Так и хочется их тискать, одевать в маленькую одежку. Ты уже вон какая вымахала. Теперь только внуков ждать мне, чтобы понянчить.

– Не думаю, что мне понравится держать орущее дитя. Тем более у меня двоюродный брат есть, зачем мне еще один?

– Это не чужой тебе ребенок, а единокровный брат. Нужно держаться своей родни. Ты ведь хочешь отца чаще видеть? Будешь помогать с малышом, так оно и будет. Ты у меня уже взрослая, иди, расскажешь потом про крестины.

Римма неловко повязала голову платком и отправилась в церковь. На улице ранняя осень, еще тепло, но дороги от дождей размыло, туфли вмиг облепились грязной каемкой по бокам, на подошвы налипли пласты жирной скользкой земли. Идти надо было аккуратно, того и гляди в лужу скатишься.

Римма держалась за забор, чтобы не упасть. Спешила. Еще издалека увидела у церкви группку людей, в которой узнала и отца и его жену с торжественным свертком в руках. Вроде и мельком взглянула на них, но потеряла равновесие и угодила ногой в глубокую лужу. Намочила ногу по колено, белые колготки на ноге стали цвета ржавчины, как будто на одну ногу Римма одела гольф. В туфле неприятно захлюпало и зачавкало. На секунду Римма остановилась, не зная, что делать дальше. Решимости повернуться и идти домой переодеваться не было. А тут еще отец помахал ей рукой, и Римма продолжила свой путь к церкви. «Сколько народу пришло, чтобы посмотреть окунание мальчишки в воду, а меня небось, когда крестили, и смотреть никто не пришел!»: с обидой подумала Римма.

Вот и бабушка со стороны отца приперлась, вырядилась как на свадьбу. Стоит, мучается в узких туфлях на каблуках, бедняга. Неужели она думает, что такие неудобства делают ее красивее. Волосы взбила в высокую прическу, и под косынкой кажется, что на голове огромная шишка. Дед рядом с ней стоит, глупо улыбается, с Риммой здоровается. «Хорошо, хоть имя моё помнит»: думает Римма.

И все вокруг суетятся в предвкушении обильного праздничного стола. А пока нужно пережить церковную церемонию. Молодых мамочек отправляют к батюшке, который произносит для них очищающие молитвы. «После родов женщины считаются „нечистыми“, и поэтому без благословения батюшки зайти в церковь не могут. Как у вампиров, наверное, без молитвы у мамочек задымиться и сгорит все тело. Даже в церкви лучше быть мужского пола, чем женского.»: хмуро размышляет Римма.

Про нее все забыли. И она почувствовала себя обделенной. Сегодня крестили много детей. Храм наполнился разноголосым плачем. Юные крестные матери сами со слезами на глазах были не в силах унять младенцев. Чужой плач был заразен. И скоро в церкви возникла уже эпидемия из тонких голосов и визга.

Римма с одной мокрой ногой в сырой туфле слушала эту какофонию звуков и боролась с желанием заткнуть уши руками. Скорее бы все это закончилось. Эти умиления, когда малыш писает после окунания в серебряную купель. Эта масса белых одежек с кружевами, куда пытаются засунуть влажного кричащего малыша. Эта духота в церкви.

«Придти бы домой, снять эти ненавистные туфли, уткнуться маме в живот и разрыдаться, высказать ей свои претензии. Ведь к отцу теперь, вообще, не подступиться! Вон он стоит, сияет, рядом с молодой женой, как будто первенца крестит! А ведь это она первенец, она, Римма!».

Но вот молитвы ее были услышаны, ребенка окружили, начали одевать, пеленать, кудахтать над ним, лишь бы дитятко поскорее успокоилось и заснуло.

Римме всучили полотенце с пеленками, велели сложить всё в пакет и, вообще, помогать взрослым, «а то, чего она пришла, углы подпирать?».

Отец к ней даже не подошёл, зато подошла его новая жена, молодая, вроде улыбчивая и приятная. Но Римма запретила себе думать про нее хорошо. Ей казалось это предательством по отношению к матери.

– Спасибо, что пришла, мы тебе очень рады.

– Я к отцу пришла, – буркнула Римма и отвернулась.

Молодая женщина растерянно пожала плечами и поспешила к своему сыну, который от усталости уже спал и даже не реагировал на то, что его одевают.

Выйдя на улицу, Римма тут же замёрзла, но уйти ей было неловко. И она поплелась за толпой на другой конец деревни. Люди шли, рассказывали смешные истории, веселились, фотографировались. У всех было приподнятое настроение.

Небо синее, солнце светит, листья разноцветные, красивые. Это вам не город, воздух чистый, машин мало. Люди в деревню приезжают, первое время мучаются, дышать не могут, голова кружится с непривычки. Привыкли дышать в мегаполисах выхлопными газами.

Вопреки своим обидам и мокрой ноге Римме передалось всеобщее веселье, и она с любопытством смотрела, как раздевали малыша в отцовском доме, какой он краснокожий, лысый и беззащитный. Его голосок был похож на кошачье мяуканье по весне, когда животные затевают свои брачные игрища.

Поход на крестины закончился для Риммы сильным жаром под вечер. И ближайшую неделю она провела в постели, отпаиваемая чаем с малиной. Линейку в школе на первое сентября пришлось пропустить. Жаль. Римме хотелось увидеть подружек, посмотреть, как все изменились. И себя показать. Впоследнее время Римма похорошела, и свое отражение в зеркале ей было приятно и ново. Прыщиков на лбу стало гораздо меньше. Волосы выгорели за лето, и Римма почти блондинка. Еще она научилась тоненько подводить глаза. Посмотрела, как мама проводит аккуратную линию на верхнем веке, сама потренировалась, и теперь каждое утро клянчит у матери жидкую подводку для глаз. Ладно, Римма скоро поправится и с новыми силами и надеждами пойдет в школу.

Мама была права, когда говорила, что своим появлением на крестинах она покажет, что хочет и может приглядывать за малышом. Конечно, цель у нее была эгоистическая – побольше бывать с отцом.

Так и случилось, Римму частенько звали погулять, посидеть с мальчиком. И она всегда соглашалась. А скоро и привыкла к тому, что у нее есть младший брат. Ревность и зависть к нему никуда не исчезли, но были уже не острыми, а просто существовали, как существует горизонт на заднем плане картины.

Однажды, когда Римме было лет 15, а брату 5, ее попросили сходить с малышом на речку, уж больно жаркие стояли деньки. Мальчика снарядили как для длительного похода. Уложили ему в большой туристский рюкзак всё, что только может понадобиться. Крем от комаров, крем от загара, несколько смен трусиков и маечек, бутылку с водой, с соком, яблоки, вареные яйца, помидоры, огурцы, хлеб, печенье, надувной круг, мяч, детскую пластмассовую посудку, одеяльце, полотенце, салфетки. И всё это должна нести Римма! А она накануне легла за полночь, ездила с девчонками в город кино смотреть.

И вот теперь по жаре нужно тащить огромный рюкзак и развлекать парнишку. Но она настолько привыкла быть безотказной для отца, что ей и в голову не пришло сослаться на усталость и остаться дома.

Стараясь идти в тени деревьев, брат и сестра двинулись в путь. Дорогой Римма молчала, от жары не хотелось говорить и тратить на это свою энергию. Чего не скажешь о брате. Он же не умолкал, пересказывал грандиозные события в своём детском саду, не менее грандиозные – в своём дворе, в семье, на работе у мамы, у папы. Кем он собирается стать, когда вырастет. Какой мультик его самый любимый и какое варенье сейчас делает бабуля.

От непрекращающегося потока речи, горлышко его пересыхало, и они то и дело останавливались и выуживали из рюкзака бутылку воды, чтобы мальчик попили снова продолжил болтать.

Римма с трудом выдавливала из себя односложные реплики: «Да что ты говоришь! Не может быть! Вот здорово!»

До речки было недалеко, но под ярким солнцем расстояние будто удваивалось. Малец-то в панамке, а Римма без головного убора, и у нее на волосах будто стоит кипящая кастрюля. От вида синеватой воды в речке силы прибавились, и последние шаги они преодолели почти бегом. Ворвались с разбега, не раздеваясь, вода теплая, бережок пологий с желтым речным песком. Не зря они пришли сюда, купаться – это лучшее занятие летним знойным днем. Начали брызгаться друг на друга, хохотали, падали. Речка в этих местах мелкая, чистая, народу никого, день будний.

«Ну вот и славно!»: в тенечке Римма расстелила одеяло, разложила еду и велела брату вылезти из воды и перекусить. Аппетит после купания отменный, съели почти все, в ход даже пошли вареные яйца, которые дома никто из них и есть бы не стал.