- -
- 100%
- +
Чапаем мы, значит, пять утра, лето, птички поют, солнышко светит. Тетя, как водится, нервничает, поклажа, да еще меня чуть не за шкирку тащит, я едва успеваю ноги переставлять. До садика далеко, видимо, опаздываем. Проходим мимо дровяников. Возле одного сидит мужичок в пижаме полосатой. Молодой такой, в теле, розовощекий. Сидит на корточках и ладошками землю прихлопывает, а под руками у него цветные лоскутки. Живописный пейзаж. Поворачивает дяденька голову в нашу сторону и кричит: «Ваши цветы? Ваши цветы?»
Впоследствии тетя, делясь с подругами, причитала: «Подумала, парень непрошеных котят с утра пораньше хоронит». Да не тут-то было. Гражданин в пижаме медленно поднимается, хватает здоровенное ребро от бочки с гвоздем на конце, и в нашу сторону. Тетка железной хваткой меня за руку, и к трамвайной остановке. Метров триста лечу над землей, время от времени едва касаясь подошвами земли. На остановке защиты нет, хоть и полно народа. Картина семейных разборок никого не удивляет и не цепляет. Со стороны как бы муж догоняет уходящую от него своенравную жену. Возле остановки спасительная пятиэтажка. На пятом этаже живет теткина начальница, заведующая дошкольным учреждением. Слава богу, в семидесятые подъезды не закрывались на замки. Влетаем, тетка швыряет меня, как кулек, на пять ступенек вперед, не выпуская из рук остальную поклажу, хрипит: «Стучи, звони!». Какое там, мне шесть с половиной лет, я и так зашугана, не понимаю, что случилось за короткие полторы минуты. Перед тем как дверь подъезда захлопывается, придурок успевает бросить нам вдогонку дугообразную деревяшку, торчащий из нее ржавый коготь впивается тетке в пятку. Слава богу, полосатый не пытается прорваться в подъезд. Меня опять хватают за шкирку, и мы, влекомые последним порывом, уносимся вверх по лестнице. Пролетаем пять этажей. Звоним, стучим в вожделенную дверь. Открывают быстро. Все еще дрожа от страха, вваливаемся в непроснувшуюся квартиру, двери закрываются. Перепуганные хозяева в трусах и ночнушках. Тетка оседает, ей несут валерьянки, воды. Я ступор. Нас трясет. Произошедшее стремительно и страшно.
После работы идем с тетей уже без узла и зонта в злосчастный двор прояснить ситуацию. Доходим до исходной точки. Жил человек, сошел с ума, лежал в больнице, вроде бы поправился и даже любовь в стационаре встретил. Женился, хозяйством обзавелся, дочку родил. И бац, опять переклинило, помутился рассудок именно в то самое утро, когда тетя ставила жирную точку в неземной любви.
Ну вот, парень побегал за нами, едва не грохнул, прибежал домой, жене утюгом к голове приложился, дочку трехлетнюю со второго этажа спустил, после чего его и увезли. Утюг прошелся по касательной, а девочку растительность спасла. Кажется, все остались живы.
Кто бы знал! Тетю через несколько лет познакомят с вдовцом из спасительного подъезда, и она обретет и кров, и дом, и семью, и надежного донора. И будет тетя с наслаждением пить кровь из хорошего человека долгих тридцать семь лет.
Несколько месяцев, прожитых с тетей, показались вечностью. Я бесила ее своим присутствием, мне хотелось ее задушить, я успокаивала себя тем, что вырасту и убью злыдню. Но выросла и забыла, пока не начала писать воспоминания.
Жадность и коварство тети красноречиво иллюстрирует случай (коих доводилось не сосчитать) с некупленными валенками.
Как только появилась возможность помогать родственникам, в том числе и тете Але, я стала это делать ненавязчиво и без просьб. А уж на зов о помощи бежала по первому свистку. Но тетя, зная мою отзывчивость и давя на жалость, не унималась. Звонила настойчиво и подолгу обливала помоями родню, знакомых, собственную дочку. После ее излияний я буквально заболевала. Не в силах тупо выслушивать ложь, пыталась оппонировать, защищая людей от беспочвенных нападок, превращаясь в выжатый лимон и мысленно ругая себя за невозможность прекратить телефонный терроризм, поставить барьер, возвести стену. Но однажды мое терпение лопнуло, и стену я таки возвела. Не пожалела, что заступалась за чужих и своих. Я – это я. Удивилась. Свои и чужие не только не оценили, но ни разу не протянули мне руку помощи и поддержки. Они – это они.
В общем, идея возведения стены еще только формировалась, тетя позвонила в очередной раз и запела песню про то, какая у нее скупая дочь, снега-де зимой не выпросишь, а мать ходит зимой как босиком по снегу, и чинить-то уж нечего, истрепались сапоги, страшно смотреть.
В том, что дочка скуповата и обеспечена вполне, я и сама не сомневалась. Многие годы, действительно, сестра материально жила лучше меня, и прижимиста с детства. В то время, когда мы с мужем еще только учились, они уже вовсю зарабатывали. Но я не смогла остаться безучастной, дала тете денег на полторы пары самокаток с запасом. Прошло недели две, тетя, видимо, уже забыла про то, что у нее ноги мерзнут, а скорее всего, причина забывчивости – отмороженная совесть. Звонит и радостно вещает, какая она замечательная бабушка и молодчина, дала внучке-студентке денежек на золотые сережки! Называет сумму, пожертвованную мной и умноженную на два! Я озадачилась, спрашиваю: «Ты обувь себе зимнюю купила?» Тетя огрызается: «Зачем мне зимняя обувь, скоро весна!» Я в ауте. Да, действительно, зачем в январе на Урале зимняя обувь?
Когда умер муж несчастной пенсионерки и отчим моей в прошлом горячо любимой двоюродной сестренки, доченька босой пенсионерши распотрошила стариковскую кубышку, и денежек там хватило на вполне себе стоящий домик в деревне. Однако когда старикан болел, «не было» денег на лечение. Увидев несчастного старика, лежавшего в грязном коридоре районной больницы, я оплатила отдельную палату… Они – это они.
С тех пор волков в овечьих шкурах, жалующихся на судьбу, давящих на сострадание и исподволь выклянчивающих монеты, обозначаю метафорой «босиком по снегу».
Как-то, гостя в моем доме, тетя разлилась откровениями. Прихлебывая чай, старая стерва с удовольствием вещала, какая она уникальная уродилась в семье дебилов и нищебродов. Как учиться всегда хотела и успевала в классе лучше всех, да не давали! Какая учеба, если от голода живот бурлит. Вот и таскала втихомолку от общего котелка скудное пропитание, пока другие рты ушами хлопали. Обманом вытаскивала у бабушки Натальи ключи от ларя с припасами кускового сахара, скупой разговей. Лакомилась в одиночку, посмеиваясь над остальными. Потихоньку обменивала дорогие во всех смыслах поповские молитвенники и просто книги на еду для себя единственной. В восемь лет!
…Бабушка рассказывала, как в тяжелые военные голодные годы отдала дочь Алю двоюродной сестре мужа, бездетной учительнице и ее семейному брату, жившим под одной крышей в соседнем районном центре. Материально родственники дедушки жили лучше, и по социальной лестнице выше. Нелегкое решение продиктовала необходимость выживания – знала я от бабушки. Оказывается, я ничего не знала.
Семью, уходя на войну, дедушка оставил большую, на семь едоков одна работница – моя бабушка, да в придачу свекровь, полупарализованная Наталья Николаевна, но по-прежнему хозяйка в доме. Вдобавок лишение собственного огорода вместе с урожаем по решению партии осенью сорок первого.
Аля вторая дочь, да расторопнее, умнее старшей сестренки. Семейные передряги Алю не касаются, пускай мать кусок хлеба добывает, батрача где придется, как до революции семнадцатого года, и старшая сестра слезами умывается на хозяйстве. «А да хоть бы и передохли все!» – вещает гостья. У меня глаза все шире от излияний тетушки, комок в горле, ступор. Но тетя, увлеченная рассказом, какая она молодец, не замечает во мне перемены. Право, совесть не что иное, как частица Бога внутри нас.
«Зачем так много рожать, зачем нищету плодить?» – возмущается она, прекрасно зная положение матери, полуграмотной, зависимой, глубоко верующей, боящейся греха. С гордостью продолжает дальше, как одни на все семейство целые лапти ей доставались, потому что вставала первая и сразу к обувке и фуфайке: «Мне в школу надо!» Ну, и без форса никак, пусть война и голод. Стащила из сундука бабушки Натальи лоскут дорогой материи царских времен да изрезала на сумку в школу бегать. Что сказать! С золотыми руками родилась! Чем больше увещевали словами и розгами, тем больше смелела: «Мне-де с вами, дураками, не по пути! Не убьете же! А авоська моя при мне и самая баская (красивая по-местному)!»
Бабушка Паня делилась, как они со свекровью почти всю утварь, оставшуюся от поповского дома, в первую голодную зиму выменяли на еду! И то весной крапиву, почки да лебеду дождаться не могли. Но бабушка Паня сберегла всех, от голода никто не умер, как бы тяжело ни было. И я поняла, почему бабушка отвезла Алю к деверю с золовкой – справиться с воровкой не могла. Как только дедушка демобилизовался, первым делом забрал шуструю дочку домой. А та затаила злобу на всю семью, кроме отца. Нелегко ей пришлось у родственников. Никто с оборотистым отпрыском не церемонился. Жаловалась мне, продолжая вспоминать в час признаний – кусок хлеба отрабатывала наравне со взрослыми. Будили ранешенько. Зимой по сумеркам ветки в лесу дрожа собирала, страшась повстречать волков. Под командованием учительницы младших классов (не тети Лели!) стирала, скребла полы, чистила посуду. И много чего. А про учебу ни слова. И все же сохранила восторженно-раболепное отношение к временным опекунам. К силе, власти, достатку. Со временем раболепие переросло в жадность и зависть ко всем, кто хоть чуть-чуть живет лучше. Чистоплотность и любовь к физическому труду также остались при ней, их она передала вместе с тумаками единственной дочери. А вот с учебой завязала, очень много времени тратила на приобретение и улучшение материального, необратимо подверженного тлену.
Прожив непростую жизнь, я поняла: трудности и ужасы детства не дают право ненавидеть мир, издеваться над слабыми, беззащитными, стяжать и угнетать. Они ничего не оправдывают и ничего не объясняют. Из фактов, произошедших с нами, только мы сами делаем выводы и решаем: любить или ненавидеть. К ненависти самый короткий путь, без душевных мук и потрясений. С любовью наоборот. Каждый решает для себя. Как говорится, один видит в луже грязь, другой отражения неба, облаков, солнце.
Квартирантки
С возвращением мамы встал вопрос, где жить. Когда переезжали на Ставрополье, отец остался в Свердловске собрать и отправить контейнер с мебелью и вещами. Комнатенку вернул цеху. Выписался для прописки на Кавказе, советские порядки строгие. Иначе на работу не устроиться, на новом месте не закрепиться. Он мог перед выпиской прописать кого-нибудь из многочисленной маминой родни, не сдавать комнату в цех. Не стал заморачиваться, напрягать мозги.
Так, вернувшись на Урал, мы остались на улице. С лета семидесятого по зиму семьдесят второго года скитались по съемным углам. Поначалу сняли комнатку в деревянном доме на Донской, недалеко от детского сада – места работы сестры Али. Старый деревянный дом скрипел, кишел мышами, клопами и тараканами. На лето мама отправила меня в деревню. Оставшуюся мебель договорилась и перевезла в очередной такой же скрипучий барак в районе Радиостанции, на задворки Уралмаша. Сама скиталась как придется. Хозяева снятого угла алкаши, жить с ними невозможно. Мама тогда к спиртному не притрагивалась. Приближалось первое сентября, мне в первый класс, я вернулась из деревни, а жить негде. Лихорадочно метались мы с ней в последние дни августа, ища, кто бы нас приютил. От места проживания зависело, в какую школу документы отдавать. Повезло, сняли комнату у приличного интеллигентного старикана в благоустроенном новом доме, и школа напротив. Но появился отец, и нас попросили.
В столовой №11 маму познакомили с веселой вдовой, сдающей комнату в трехкомнатной квартире. Женщина проживала двумя этажами выше над объектом советского общественного питания. Мы переехали без отца. К счастью, прожили там недолго, потому что хорошего вспомнить нечего.
Помню, как за год до нашего переселения к вдове и матери троих детей (о том, что кроме двоих сыновей есть дочь, я узнала после смерти Зои, хозяйки квартиры) около подъезда стояло два гроба, море людей и бабский вой. Я прыгала у соседнего дома на скакалке и не предполагала о близком знакомстве с семьей покойных.
Муж Зои трудился на стройке, Зоя в торговле. Приехал добрый молодец навестить сестру и товарища. Все трое из одной деревни. Рабочий день, дома никого, ломанулся на стройку к зятю. На радостях всей бригадой выпили с земляком. Кто принес технический спирт, следствие не установило, списали на умерших. Не откачали семерых, везунчики потеряли зрение.
После смерти родного брата и мужа прелестница Зоя недолго горевала. До бытовых забот не опускалась. Махнула рукой на парней-подростков четырнадцати и двенадцати лет и пошла в загул. А парни потянулись к криминалу и чудом сошли с кривой дорожки. Было бы счастье, да несчастье помогло. Примерно через год все дети Зои перешли на попечение ее матери, почтенной старухи-староверки, возможно, тем и спаслись.
На работах Зоя не задерживалась, как надоедало, скрывалась с выручкой. И со всего подъезда пятиэтажного дома денег назанимала. Долго старой Анне Степановне пришлось рассчитываться за веселую жизнь дочери, одолевали, угрожая, кредиторы. Бабушка с внучкой, выбиваясь из сил, отрабатывали Зоины долги. В столовой мыли полы, чистили овощи, дежурили по ночам. Моя мама, участливая к чужим бедам, помогала как могла столовским провиантом.
Не часто встретишь женщин, так одаренных красотой, как Зоя. Природа постаралась на славу! Невысокий рост, точеная фигура, высокая грудь. Жгучие карие очи, правильные черты лица, четко выраженные брови. Вытравленные перекисью локоны усиливали блеск глаз и четкие линии бровей. Ни дать ни взять – актриса. А как одевалась! Шелковые кокетливые фасоны, брошки! Платье не платье, туфли не туфли! Только на высоком каблуке и ридикюльчик лаковый с металлическими застежками! До полного шика не хватало достоинства, осанки, грации. Простецкую суть выдавала вертлявость, болтливость, безрассудное озорство.
Еще до нас Зоя поселила у себя шестнадцатилетнего мальчишку, приехавшего из районного центра учиться на часовщика. Миловидного спокойного, задумчивого паренька хозяйка из квартиранта быстренько перепрофилировала в любовники. Ни возраст не смутил, ни то, что сын на два года младше.
Когда надоедал мальчишка, аферистка таскала с рынка знойных усатых джигитов и устраивала грандиозные попойки, отправив молодого любовника подышать свежим воздухом. В один из таких фестивалей ночью объявился мой папаша.
К сожалению, с хозяйкой криминального борделя мама подружилась и принимала участие в разгуле. Невольно присутствуя при отвратительных сценах, не предназначенных для детских глаз, хотелось кричать: «Остановись! Посмотри на себя! Посмотри, кто вокруг тебя!» Стыд и обида за мать сжигали сердце, что неправильно. Дети ни в коем случае не должны стыдиться родителей. Но так было. Теперь появился термин «испанский стыд», как раз в точку. Прошу прощения у собственных детей, если по моей невольной вине испытали подобное.
Если бы только я могла, подожгла бы гадкую квартиру. Но, к счастью, зимой мы уехали в свою комнату. Меньше чем через год Зоя трагически погибла. Хорошо выпившая, не могла попасть домой и уговорила соседей сверху разрешить ей спуститься по бельевой веревке на свой балкон. Веревка оборвалась. Вот тогда я и познакомилась с девятилетней дочерью Зои, жившей до смерти матери с бабушкой Анной в деревне. Но то, как говорится, уже другая история.
Первый раз в первый класс
К школе меня никто не готовил. Лето пролетело у бабушки Пани и дедушки Мити в раю, любви, заботе и неге. Мама собирала дочку в первый класс впопыхах, параллельно решая вопрос о крове. Так мы переехали из района Радиостанции, со второго пристанища, на третье, улицу Ильича в дом номер сто, и я пошла в школу №122 метрах в двухстах от нашего дома. В самую новую модерновую школу района, возможно, города. Ее только-только построили. Для семидесятых космическая! С кино- и спортивным залом, гигантской столовой, современной мебелью. Светлые холлы именовались важно – рекреациями. Во дворе шикарная площадка для спортивных мероприятий. Первые саженцы по периметру здания высаживались на моих глазах.
По ощущениям маленькой привезенной из деревни девочки атмосфера внутри школы напоминала хаос многомиллионного Бомбея. Неуютно и боязно. Классы набрали по сорок пять человек. Некоторые ученики сидели по трое за партой. Учителка лет тридцати пяти- сорока представлялась злобной старухой. Тетенька быстро выделила полезных детей, рассадила за первые парты. Бесперспективных в плане учебы и материальной выгоды определила на задние ряды. Я подходила под последние критерии. Моя мама не заискивала перед «Марией Ивановной», не дарила подарки, абсолютно не интересовалась моими успехами. Меня привели первого сентября тысяча девятьсот семидесятого года в школу и забыли на восемь лет. Впрочем, и потом вряд ли вспомнили. Совершенно самостоятельно после восьмого класса я поступила в педагогическое училище, приятно удивив родителей.
Попав в новую, непривычную среду, я долго не могла выражать, произносить мысли и желания, будто парализованная или глухонемая. Сейчас бы про такого ребенка сказали не то что интроверт – аутист. Но тогда ни таких слов, ни диагнозов не знали. Сейчас предполагаю, внутренний ступор явился следствием перенесенных передряг, особенно житье у «доброй» тети.
В неполных восемь лет я четко понимала: в школу меня собирают не папа с мамой, а инопланетяне. Родители где-то достали очень красивый и очень огромный профессорский портфель из черной искусственной кожи с двумя большими карманами на фасаде и никелированными защелками. Мало того что он пустой был тяжеловат для ребенка, так еще и доставал до земли. Как они гордились приобретением! Я хотела обычный ранец, но до моих хотений дела никому не было.
Дитем я росла не просто худым, дистрофиком. Маму любили подкалывать доброжелатели: «В столовой работаешь, а ребенка не кормишь!» Что поделать, такая конституция, с возрастом вес пришел в норму. Тогда портфель плюс учебники, сменка (в смысле сменная обувь), физкультурная форма поспособствовали развитию лордоза, искривлению позвоночника, сопровождающего меня всю жизнь. В юношеском возрасте, осознав уродство, я пыталась выправиться, мучила тело физическими упражнениями, старалась прямо держать спину. Жаль, не имела возможности плавать и носить корсет. Родители недуга не замечали, какие мелочи! Я оправдываю маму голодным военным детством, главный приоритет в заботе о чаде – наполненность желудка. Сыто дитя, и порядок!
Кроме ненавистного портфеля, просуществовавшего до седьмого класса, дочку снабдили внушительных размеров красочной азбукой, видимо, для усиления эффекта обернув газетой. С азбукой они опоздали года на два. Про букварь, единый учебник советского школьника, похоже, не слышали, поинтересоваться, что первокласснику необходимо – не посчитали нужным. Буратино отдыхает! На первом уроке первая учительница перед сорока пятью учениками подняла первоклашку на смех и за азбуку, и за обертку из газетной бумаги.
Первая встреча с педагогом еще больше способствовала замкнутости. Я едва не умерла от страха и стыда. После беглого знакомства и уничижения мне, как и другим ученикам, вручили чистый тетрадный лист, попросили что-нибудь написать и нарисовать. Тест на подготовленность и интеллект, так сказать. Дети с удовольствием принялись за дело. И я что-то рисовала, рисовать у меня получалось очень хорошо, а вот писать… Я не знала ни одной буквы! Я написала «СССР», то, что на плакатах от Москвы до самых до окраин. Меня опять подняли на смех. Потом что-то спрашивали. Я ничего не могла ответить. Паралич. Я здесь и меня нет. Так и пошло. Учителка со мной недолго маялась. Быстренько пересадила на камчатку, то есть на заднюю парту, чтоб глаза не мозолила, повесила ярлык умственно отсталой и забыла о моей персоне.
Надо сказать, в процентном отношении против любимчиков я принадлежала к большинству безнадежных. На камчатке еще хуже: ничего не слышно, не видно, не понятно. Постоянные отметки – колы и двойки, тройка – радость. Во второй класс переревели по инерции, не портить же картину успеваемости!
Встреча с первой учительницей состоялась через восемнадцать лет. Знаменательная встреча! И какие обстоятельства!
Сто двадцать вторая новейшая школа будущего нравилась мне исключительно кинотеатром. Один раз в неделю в настоящем большом кинозале с несколькими проходами и рядами бархатных кресел, уходящими под потолок, показывали за пять копеек детские фильмы. Представляете, цветные на огромном экране! О работающем телевизоре из-за бедности мы только мечтали. В школьном кинозале давали сказки великого Роу, «Приключения желтого чемоданчика», «Королевство кривых зеркал», мультфильмы. Чудо и счастье! Страсть отрока к кинематографу продолжилась в другой школе, и гонял отрок при первой возможности с Индустрии на Кировградскую в кинотеатр «Знамя».
В конце первого учебного класса, как положено в мае, провожали выпускников. Случилось событие, после которого и фильмы в модерновой школе стали не нужны. Класс собирался на торжественную линейку, одноклассники пришли нарядные, в том числе и я – белые фартуки, бантики, гольфики. Первоклассникам поручили подарить выпускникам цветы и ветки сирени. Школьники, переполняемые волнительными чувствами ожидания всеобщего праздника, едва сдерживали рвущуюся наружу энергию, галдели, егозили.
Почему-то учительница попросила меня остаться в классе, под руку я ей, что ли, подвернулась? Кто-то зачем-то должен был прийти в течение нескольких минут. Классная пообещала тут же вернуться и забрать меня на линейку. Меня разобрало от гордости: мне доверили целый класс охранять! Все ушли, про меня забыли. Я просидела в классе одна, совесть не позволила уйти. Осталась без долгожданного праздника. Вернувшись, педагогиня выпучила удивленные глаза: «Как, ты здесь, что ли? Ой! Ай!» Не извинилась, не объяснила. Как с гуся вода. Мне собаку жалко, перед кошкой стыдно. Прибежав домой, я долго плакала, забившись в шкаф. Мать поинтересовалась, чего реву. И тут первый раз в жизни я ей, как в детсадовской кухне, четко выговорила: «Больше никогда не пойду в эту школу». То, как я это произнесла и произнесла вообще, стало серьезным сигналом для родительницы, потому что она уделила мне время! Долго уговаривала, что так не получится, выхода нет.
Слава богу! Выход нашелся через шесть месяцев. Похлопотала заведующая маминой столовой, и нам дали от второго треста столовых комнату. Мы переехали подальше от ненавистной школы. И для меня ненадолго началась совсем другая счастливая школьная жизнь. Ненадолго.
Мои первые кавалеры… На обязательном фото, сделанном в фотоателье, худенькая первоклассница, втянувшая голову в плечи, чужой портфель, простенький белый фартук без кружев и оборок, тонюсенькие светлые косички переплетены белыми бантиками, завитки локонов на концах, косой пробор, смущенная полуулыбка. Это я.
Но мальчикам я нравилась. Таким же тихим и скромным. В отличие от меня мальчики учились хорошо. Да и вообще дети, пришедшие в первый класс, почти все читали, некоторые и писали. Мальчики опекали, помогали в учебе и даже провожали до дома. Из первых школьных подруг помню одну. Девочка по имени Анжела жила в той же пятиэтажке, где мы снимали комнату. Возможно, в честь популярной Анжелы Дэвис дали ей редкое имя. Удивительное дело, Анжела жила в отдельной квартире с благополучными родителями. Я удивлялась, не представляя, как люди могут просто жить счастливой семьей, не ища приключений на задницу.
Уралмаш
Так вот, маме дали ордер на комнату. Не хоромы, но снова собственная крыша! Тот, кто скитался по чужим углам, поймет. Наша радость не знала границ! Комната двадцать один квадратный метр, на три соседа (говорили «на три хозяина»).
Целый микрорайон из нескольких улиц, частью расходящихся лучами и прилегающих к центральной проходной «Уралмашзавода». Рабочая слобода. Построенные после победы сорок пятого пленными немцами, нарядные двухэтажные каркасно-засыпные дома с жилыми чердаками (считай, трехэтажки) и двумя подъездами чередовались длинными лабиринтами дровяников и живописными помойками. Летом дворы утопали в зелени акаций, тополей и боярышника. Замысловато смастряченные пролетариями-романтиками голубятни украшали почти каждый двор. А оборудованных площадок для детей не помню. Площадки для сушки белья – да. Хозяйки, увешанные бусами из деревянных прищепок, приходили со своими веревками и развешивали круглый год белье на улице. Ох и хорошо же принесенное с мороза белье! Парфюмерам на заметку! Если место сушки пустовало, детвора использовала его для игр. Зимой белоснежный пейзаж дополнялся дымом труб и ледяными горками-катушками. Ответственные родители (мои в их число не входили) возводили ребячью радость около каждого дома.
А в общем, кошмар моего детства во всех отношениях. Только после пятидесяти перестали сниться уралмашевские триллеры.