Сказки хвойного леса

Запах тишины..

Жил-был один дядька. Мирон. Жил он в старом загородном деревянном домике, где из окна видно большое, широкое поле, с левой стороны упирающееся в лес. Он существовал, как серый камень на дороге – незаметно, безучастно, равнодушно. Но настоящая его жизнь начиналась там, где кончался асфальт. Его душу лечили вода и лес.

Каждый год, с приходом весны, лишь только сойдёт лёд с таёжных рек, он грузил в старенький внедорожник свою надувную байдарку, вёсла, спальник, палатку и уходил .. В глухие места, водными маршрутами.. Не от людей уходил, а к себе. Сибирские реки и водоёмы манили своим невероятным неповторимым букетом запахов . Где-то тихие, спокойные, молчаливые, задумчивые .. Где-то быстрые, с бурными перекатами. Тайга встречала туманами . Он знал язык ветра, любил звук воды под веслом.. и суровую сказочность таёжных ночей.

В тот год он сплавлялся по одной небольшой но протяженной реке. Вода холодная, как сталь, и прозрачная, как космос в тихую, безоблачную ночь. Он шёл вниз по течению несколько дней, не встречая ни одной души. И в этом была его благодать.

На третью ночь он встал лагерем на высоком песчаном яру. Развёл костёр, сварил уху из хариусов, которых поймал по пути. Солнце медленно заходило за еловые верхушки, окрашивая оранжевыми красками возвышающуюся каменную стену на противоположном берегу. Как самый широкий экран самого большого и безлюдного кинотеатра.. Мирон замер, глядя на огонь, в котором плясали его мысли. И в какой-то момент, в промежутке между треском полена и плеском воды в реке, он увидел её.

Она вышла из темноты леса, как туман, принимающий форму. Она как будто была… частью этого пейзажа, всё это время, пока Мирон находился здесь. В её движениях та же плавная сила, что и у течения реки. Простые черты лица, тёплые глаза, в которых, казалось, застыл свет отдалённого костра.

– Не помешаю? – её голос тихий, но не робкий. Такой же глубинный, как шум тайги. Мирон лишь молча кивнул на камень напротив. Она села, сбросив с хрупких женских плеч, рюкзак . Ни лишних слов, ни расспросов. Она протянула руки к огню, и он заметил, что пальцы её в мелких царапинах и без маникюра, как у человека, кто не боится земли и дерева.

Они молчали. Но это не была неловкая тишина. Скорее совместное слушание: ночи, реки, треска костра и самого времени..

Вода в котелке закипала. Она достала из рюкзака небольшую стеклянную баночку с откручивающейся крышкой. Насыпала из неё в котелок чай на травах, пахнущих шиповником, чабрецом и мятой и налила ему. Глоток такой же тёплый и неожиданно-приятный, как это нежданное присутствие загадочной, но какой-то неведомо родной гостьи.

Они беседовали. Не о быте, не о прошлом. Она рассказывала о том, как поёт лёд на озере в лунные ночи, а звёзды – молчаливые слушатели, только еле заметно подмигивают своими глазами.. О том, как старый кедр хранит в своих ветвях столетнюю память о засухах и бурях. Она говорила, что реки – это нити, связывающие тайгу и океан, и тот, кто идёт по воде, на время становится частью этой связи.

– Ты ищешь тишину? – наконец спросила она, глядя не на него, а на пламя.

–Я в ней живу, – ответил Мирон.

–А я её храню, – после небольшой паузы, сказала она. – Для тех, кто способен её услышать. Для тех, кому она – не пустота, а наполненность.

Он слушал, и ему казалось, что он вспоминает что-то давно забытое. Её слова, как ключи к дверям внутри него самого.

Ночь тянулась, огонь горел ровно, как их тихий, прерывистый разговор. Под утро, когда звёзды начали бледнеть, а холодок с реки потянулся к костру, он сидел, подперев голову руками, и смотрел на последние угли. Он не слышал, как она встала. Только почувствовал лёгкое прикосновение сзади. Она обняла его со спины, положив подбородок ему на плечо. Её руки прохладные, а щека – тёплая. Она не говорила ни слова. Она просто держала его, глядя вместе с ним на угасающий костёр. Это был разговор безмолвнее всех предыдущих. Разговор на языке простого человеческого тепла, которого ему, возможно, не хватало больше всего. Прикосновение длилось всего мгновение, а может вечность.. А может, ровно столько, сколько нужно, чтобы согрелось сердце.

Он так же не заметил, как она растворилась.. Когда он допил чай, её уже не было. Только на спине Мирона остался её плед. Мягкий, клетчатый, пахнущий дымом, хвоей и чем-то ещё… сладковатым и незнакомым. Её запахом.

Мирон не искал её. Не звал. Он вдохнул полной грудью воздух, втянул в себя аромат с пледа и почувствовал странное, щемящее чувство. Это не грусть от потери. Это теплота от встречи. Теплота, которая теперь останется с ним навсегда.

Наутро он свернул лагерь, спустил байдарку на воду и тронулся в путь. Река была та же, лес тот же, небо то же. Но мир стал другим. В нём теперь жило эхо. Эхо костра, который согревал не только руки. Но и что-то внутри . Эхо того безмолвного объятия, которое стёрло одиночество.

После этой ночи он что-то понял. Он больше не был один. Где-то там, в бескрайней тайге, у костра, сидит она.. Хранительница его тишины. У него остался её шерстяной плед, пахнущий тайгой, дымом и вечностью.

Дом за седым перевалом

Где-то меж пологих травянистых склонов и глухой тайги, вдали от цивилизации, куда спутники смотрят слепым стеклянным оком и видят лишь бескрайнее зеленое море, расположилась тихая деревушка. Место, которого не было ни на одной карте. Те, кто жил здесь, называли его просто — Дом. Когда здесь образовались первые домики и кем – это уже давно обросло всевозможными легендами и точного ответа никто дать не мог.

С одной стороны долину обрамляет высокая, пологая гора, больше похожая на исполинский холм, поросший сочной травой. Местные зовут ее Сонной Гривой. По ее склонам неспешно пасутся коровы, табунок в пятнадцать голов, лошадей и мелкий скот. Выше, у самого подножия каменной седловины, из расщелины бьёт небольшой, но шумный водопад, чья вода, искрясь на солнце, стекает вниз ручьями, чтобы напоить пастбище и влиться в озеро. А на горизонте, как стражи, высятся настоящие суровые горы в белых, нетающих шапках.

С другой стороны поселения, в двух километрах, течёт река Шумная, широкая и сильная. А прямо рядом с деревушкой лежит озеро Светлое, рожденное тем самым водопадом. Оно такое чистое, что в безветрие кажется окном в подводный мир, где по дну растут сосны, а рыбы плавают меж облаков. Из озера вытекает невеличка-речушка, связывающая его с Шумной, словно пуповина.

Каждые три-четыре месяца, мужчины Дома собираются в путь. Они направляются в разные населённые пункты в округе. Стараясь не задерживаться там надолго, чтобы не привлекать внимания. Когда-то идут на лодках вниз по Шумной к приречным поселкам. Иногда на лошадях — в удаленные городки в предгорьях. Везут дары тайги: туеса с кедровым орехом, бочонки с морошкой, связки сушеных белых грибов, рыбу холодного копчения. Везут они и свой диковинный товар: льняное масло, от которого в горле сладко щиплет, берестяные бочонки душистого меда, и странные, невесомые и прочные ткани, похожие на сотканный свет. А еще — мази на травах от ран, заживляющие за сутки.

В качестве источников энергии они используют силу воды, солнца и ветра. В речушке, что вытекает из Светлого, стоит древнее, как сам Дом, колесо с лопастями и электрогенератором, а по течению выше озера, врезан в скалу роторный генератор, куда по системе труб вода подаётся с огромным напором из верхнего небольшого, горного водоёмчика. Он не жужжит, а лишь издаёт ровный, низкий гул, похожий на песню самой земли. За деревушкой, на окраине леса располагаются доработанные солнечные панели и ветряные генераторы.

Несмотря на то, что электричество здесь не диковина, их система безопасности работает не от него.. Жители Дома имеют необычные способности и связь с природой. Сам лес, поля, река укрывают это место от посторонних лишних глаз. Для чужака тропинки сами собой закругляются, выводя обратно. Густой, неожиданный туман стелется по земле, скрывая тропы. А навигаторы то зависают то сами по себе выключаются , то начинают показывать несуществующие обрывы и ложные тропы. Лес и вся лесная живность - их союзники. Среди местных бытует много интересных случаев. Как-то медведица-мать однажды отвела случайных рыбаков за десять километров от Дома, просто неотступно идя за ними по берегу, пока они в страхе не оставили желания в этих местах остановиться.

В сердце деревни, в неприметном бревенчатом срубе с толстыми, теплыми стенами, находится Лаборатория. Здесь не колдуют — здесь слушают. Есть тихие компьютеры в деревянных корпусах, биореакторы, где в симбиозе с особыми грибами растут новые материалы. Но главным считается Зал Резонанса. Здесь с помощью сложных систем камертонов и генераторов чистых частот они настраивают саму материю. Звуковые и электрические частоты заставляют кристаллы расти в заданной форме, а волокна — сплетаться в невероятно прочные нити. Они не подчиняют природу, а с уважением сотрудничают с ней.

Иногда, возвращаясь из торговых путешествий, мужики привозят с собой не только необходимые товары.

Мужчины, бывая в разных населённых пунктах в округе, тихо наблюдают. Они видят глаза, выгоревшие от бесконечной беготни. Они умеют разглядеть тех, кто дошел до края. Однажды таким нашедшимся стал Андрей, бывший инженер-акустик, задыхавшийся в каменной клетке офисных стен.

Его привезли в Дом на рассвете. Он вышел на берег озера и замер. Воздух здесь такой, что его хочется жадно вдыхать полную грудь. В посёлке еле уловимо пахло живицей и хлебом. Местные посматривали на Андрея с интересом. Да и у него все эти жители вызывали какие-то давно забытые, родные чувства. Его не засыпали вопросами. Староста, мужчина с лицом, иссеченным морозами и суровой тайгой, по имени Семен, просто сказал: «Поживи. Посмотри. Ни к чему не обязываем».

Пока Семен говорил, мимо прошла женщина, несшая корзину с только что снятым бельем. Их взгляды встретились на секунду. Она была не просто красива — в ней была какая-то природная, спокойная сила, как у реки или у раскидистой рябины. Уголки ее губ дрогнули в едва заметной, теплой улыбке, и она скрылась за поворотом. В Андрее что-то дрогнуло в ответ, что-то давно забытое и теплое.

Поселили его в небольшом домике на краю озера. Первые несколько дней он только спал и выходил смотреть на воду.

Как-то в одно прохладное, влажное утро он решил прогуляться по лесу. Семен, увидев его, поприветствовал. Перекинулись парой фраз. Семён Свистнул. Из-за угла избы выбрел крупный, умный, мохнатый пес, с светлыми, понимающими глазами.

—Это Странник. Он знает все тропы. Составит тебе компанию, — сказал Семен, похлопав пса по боку. — На всякий случай.

Андрей пошел, и пес бежал то впереди, то позади, то возвращался и тыкался холодным носом в его ладонь. Лес его принял. Деревья не смыкались, тропа не запутывалась. Странник иногда останавливался, принюхивался, и Андрей видел в просветах кустов мелькающую тень рыси или слышал хруст веток — возможно, от лося. Но ни один хруст ветки или шорох кустов не вызывал в нем страха, лишь чувство принадлежности к этому миру. Большому и наполненному дыханием.

Вернувшись, он с новыми глазами смотрел на Дом. Он видел детей, которые строили на берегу озера какую-то замысловатую конструкцию, похожую на плот, споря и смеясь. Он видел женщин, которые просто стирали в корытах, а рядом другие что-то терли в ступах, смешивая травы, и их разговоры были полны тихого, доброго смеха. Он видел мужчин, которые с одинаковым уважением точили топор и настраивали солнечную панель. А вечером у костра он увидел старика, которого все звали дедом Игнатом. Лицо его было похоже на кору старого кедра, но глаза горели живым, молодым огнем. Он почти ничего не говорил, только слушал, и все почему-то обращались к нему, делясь новостями, ища скорее не совета, а наверно просто молчаливого одобрения что ли .

Через несколько недель Андрей зашел в Лабораторию. Ему показали, как с помощью резонанса можно заставить кристалл кварца расти, повторяя структуру снежинки. Ему объяснили, что их сила — в умении слышать гармонию мира и встраиваться в нее, а не ломать ее.

Он спросил у Семена: «Почему вы меня нашли?» Староста посмотрел на озеро, по которому расходилась рябь от брошенной кем-то щепки. — Мир там, за горами, болен шумом и спешкой. Он не принимает, выталкивает тех, кто слишком чуток, чтобы в этом шуме жить. Мы не спасаем. Мы просто даем тихое место. Чтобы душа передохнула и затянула раны. А потом руки и сердце сами найдут дело.

Андрей остался. Его знания акустики оказались бесценными в Зале Резонанса. Он чувствовал частоты, как чувствовал когда-то дисгармонию города, которая его чуть не убила. Он научился настраивать генераторы так, что они пели в унисон с звуками земли.

А однажды вечером он снова увидел ту женщину. Она сидела на скамейке у берега озера и смотрела на закат. Он сел рядом. Они не говорили ни слова. Просто смотрели, как солнце красит снежные шапки далеких гор в розовый цвет. Странник, лежа у их ног, вздохнул спокойно.

И вот однажды, собирая в тайге грибы, Андрей увидел вдали, у подножия Сонной Гривы, дымок чужого костра. Он не испугался. Он просто тихо пошел в деревню и сообщил Семену. Семен кивнул, его глаза встретились с понимающим взглядом деда Игната: «Лес предупредил». Интересно, это чужаки или новые жители Дома?..

На следующее утро одна из лодок снова ушла вниз по Шумной. А Андрей стоял на берегу Озера Светлого, смотрел на свое отражение — спокойное, твердое лицо человека, который обрел тишину, — и почувствовал на своем плече легкое, мягкое прикосновение. Это была она. И от этого прикосновения, от гула генератора, от смеха детей и мудрого молчания деда Игната по телу разливалась теплота чистая, ясная и бесконечно живая. Он был дома.

Дом за седым перевалом (2 часть)

Гармония – изначальное состояние мира.

Нужно её только услышать.. Вспомнить..

Музыка гармонии.

Утро в Доме начинается ещё до того как показываются первые лучи солнца из за верхушек сосен. Зарево медленно разгорается за лесом бело-оранжево-голубым пятном на всю ширину горизонта, освещая сначала верхушку Сонной гривы и постепенно сползая к подножию. Первые лучи яркой вспышкой пронзают пространство и заливают всё вокруг. Старейшина Семён на крыльце потягивает ароматный чай и здоровается с жителями просыпающимися и выходящими из своих домов.

Фермеры уже давно не спят. Выгнать животину из загонов и стаек. Всё почистить, убрать, насыпать свежей подстилки. Дел хватает.

Андрей тоже проснулся ещё до восхода. Уже год прошёл, как он живёт здесь. Сейчас он направляется вверх по склону Сонной Гривы. Там, наверху есть небольшой выступ, где можно сидеть часами. Откуда открывается потрясающий вид на долину, желоб между гор, уходящий вдаль на запад, рассеивающийся утренний туман над посёлком и речушкой, соединяющей озеро Светлое с Шумной. Отсюда очень хорошо слышно окружающий мир.. Не только свист сурков, разноголосья птиц, и шум ветра над лесом.. Но слышно низкочастотный гул самой земли.. Молчание древних валунов..

Он уже давно постиг главный секрет и силу жителей Дома. Научился слушать.. Открыл в себе неведомую ему раньше внутреннюю тихую радость спокойствия.. Бытия.. Чувство принадлежности, единения с этим огромным, бесконечным миром жизни, миром природной гармонии.. И сюда, на этот выступ ему нравится приходить и слушать..

Он приходит к ней.. к этой гармонии.. И к себе..

Через какое-то время нахождения на этом месте, синхронизируясь с ним, звук земли начинает проходить через тебя.. Заставляя вибрировать твои внутренности, кости мягкой еле-уловимой вибрацией.. Голосовые связки будто сами начинают издавать низкочастотные, горловые звуки, сливаясь в какую-то древнюю мелодию .. песню без слов..

Это не трансляция.. Это сонастройка, очищение сознания ..

Природа гармонична !..

* * *

Но мир людей, городов, особенно крупных мегаполисов наполнен диссонансом, шумом.. От чего людям стала недоступна связь с душой.. Недоступна внутренняя гармония с собой.. С окружающим миром.. Отчего теряются связи и между людьми ..

- Эмоциональная изоляция. (одиночество в толпе)

- Снижение доверия. (сомнения в правдивости и искренности друг друга)

- Рост тревожности и стрессов.

- Ослабление и разрывы отношений.

Когда-то дружные человеческие сообщества, объединённые общими целями, общими нематериальными ценностями, вместе могли противостоять невзгодам, агрессивным нападениям. И вместе, дружно выживать и строить процветание, мир, в котором хотелось жить, растить детей.

Но теперь, хотя люди тянутся к природе.. Ездят на шашлыки, на рыбалку, любят посидеть у костра.. Но природа отстраняется от шумных, неуважительных людей, оставляющих после себя мусор.

Находясь на природе, мало кто умеет слышать её …

Братья Альд и Орен, давние жители посёлка, они давно заметили разрыв связей людей с природой..

Альд – картограф. Он рисует не страны и моря. Он рисует связи на картах.. Тонкие, серебряные нити соединяющие миры. Мир деревьев, леса и мир облаков. Мир детских снов и фантазий с миром будущих открытий.

А Орен ( зоопсихолог, этолог, антропоэколог – в одном ) изучает, отслеживает связи и влияния животного мира и человеческого..

Ближе к вечеру Андрей зашёл к ним в гости с свежими мыслями. В их доме царит особая атмосфера. Запах чернил, воска и сушеных трав. На большом столе лежит та самая, вечно не завершённая карта Альда.

Орен рассказал о хрониках отчуждения. Он говорил с тоской учёного, наблюдающего угасание редкого вида диалога. — Мы фиксируем симптомы, — сказал он, глядя на свои записи. — Но причина… Она как будто в другом измерении. Не в том, что люди делают, а в том, как они присутствуют. Вернее, отсутствуют. Альд молча сидел, зашивал рукав своей куртки. Так же молча встал, указал пальцем на карте на яркую, золотистую точку Дома и на блёклую, рваную сеть вокруг него. — Они не строят связи, — тихо произнёс он — Они строят… щиты. Каждый человек, каждый дом — это крепость, отгороженная от мира шумом своих мыслей, своих обид, своих страхов. Они отгородились даже друг от друга. Их мир — это мир крепостей, между которыми нет дорог, только линии огня.

Андрей слушал, и его взгляд был устремлён куда-то в окно... — А что, если… — начал он медленно, — эти крепости и этот шум — не болезнь, а… стадия?.. Как кокон.. Братья переглянулись.

— Кокон? — переспросил Орен.

— Да, — Андрей обвёл пальцем вокруг, указывая на этот посёлок, — Это — мир - бабочка. Живой, дышащий. А там… — он показал рукой в сторону перевала, — мир-гусеница. Прожорливая, слепая, вся в броне, ползущая по своему листу - еде. Она думает, что лист (ресурсы) — это и есть вся вселенная, всё, что ей нужно в этом мире.

- Может, так и надо? — после небольшой паузы, задумчиво сказал Альд — Чтобы стать бабочкой, нужно время побыть гусеницей. Наесться этого листа. Упиться его соком. Потом построить себе крепкий, тёмный, душный кокон из собственных правил, технологий и страхов. Чтобы внутри, в этой тесноте и темноте, началось… одиночество.

- Именно, — кивнул Андрей. — Не просто одиночество в толпе. А фундаментальное, вселенское одиночество существа, отрезавшего себя от дерева, от земли, от неба. Одиночество, в котором гаснут все чужие голоса и остаётся только один — твой собственный, эхом отскакивающий от стенок кокона. И когда этот внутренний шум становится невыносимым… только тогда может родиться жажда тишины.

Орен задумчиво постучал карандашом по блокноту. Кокон… — так же задумчиво протянул Он — Да, это точнее, чем «болезнь». Кокон — это естественная стадия. Защитная. Но в нём должно созреть что-то новое. Иначе он становится саркофагом. — Получается, их диссонанс, их разобщённость… это не тупик. Это инкубатор. Он выращивает голод по тому, чего они сами себя лишили. Голод по связи. По подлинности. Ты хочешь сказать, что их мир шума — временный? Что он… нужен?

— Он нужен как тьма нужна свету, — тихо ответил Андрей. — Без этой тьмы они не смогли бы оценить рассвет. Без этой глухоты они не научились бы ценить тишину. Их мир — это жёсткий, но честный учитель. Эксперимент: «Сколько одиночества, страха и пустоты может выдержать душа, прежде чем она вспомнит о доме?» Он проверяет их на… искренность тоски. Фальшивая тоска быстро находит суррогат — новые развлечения, новые догмы. А настоящая, выстраданная тоска становится компасом. Она начинает тихо тянуть на север. К горам. К лесам. К тишине.

Не все в том коконе — гусеницы, обречённые стать бабочками. Большинство… они не будущие бабочки.. Они находят в шуме, в суете, в отчуждении своеобразный комфорт. Это их среда. Они не тоскуют по тишине, потому что никогда её не знали. Их душа… спит глубоким сном, который возможно никогда не кончится ..

Альд взглянул на свою карту. Теперь блёклые, разорванные линии вокруг Дома виделись ему не как катастрофа, а как… границы кокона. Огромного, коллективного кокона человечества. — И что же, — тихо спросил, — мы просто ставим на них крест? Пишем в летописи: «этот вид связи с миром утрачен»?

- Нет, — сказал Андрей. — Мы не ставим крест. Мы… уважаем их выбор. Даже если это выбор сна. Навязывание пробуждения — такое же насилие, как и навязывание сна. Наша задача — не будить спящих насильно. Те, кто должен проснуться – они проснутся сами.. Наша задача — быть ясным утром для тех, кто уже начал просыпаться. Для тех, кому там, в том мире стало тесно и душно. Кто в толпе почувствовал одиночество не как данность, а как вопиющую неправду. Как дурной сон. Для них наш свет — не обличение, а ответ. Подтверждение: «То, что ты чувствуешь — реально. Выход есть».

— А мы?.. Дом? — спросил Альд.

— Мы — память, маяк.. — сказал Андрей. — Мы — то, о чём тоскуют, даже не зная названия. Мы не должны этот мир спасать или звать. Мы просто должны быть.. Быть живым доказательством, что иной способ существования возможен. Что кокон — не навсегда. Что из него есть выход. Наше дело — не раздавать инструкции по превращению в бабочку. Наше дело — просто летать. Чтобы те будущие бабочки, что пока ещё внутри своих коконов, могли видеть этот свет.. иногда, в редкие мгновения тишины, могли увидеть.. И запомнить. И захотеть искать выход.

Орен кивнул, и в его глазах мелькнуло облегчение учёного, нашедшего более точную формулу. — Получается, мир шума выполняет роль гигантского фильтра, — сказал он. — Или, если угодно, горнила. Он не «портит» людей. Он проверяет качество их внутреннего огня. Огоньки слабые, случайные — затухают, растворяются в общей массе. Но те, у кого огонь — не случайность, а суть… тот же самый шум, та же самая пустота становятся для них знаком, отправной точкой. Они начинают искать выход. С упорством, которого нет у довольных. Город не губит их. Он закаляет их тоску, делает её несгибаемой.