Неразгаданная тайна Эдвина Друда

Неразгаданная тайна Эдвина Друда

1

Нередко бывает так, что дети, вырастая и задумываясь над тем, какую профессию выбрать, идут по стопам родителей, тем самым, продолжая ту или иную династию. Я в этом плане стал исключением. Меня никогда не прельщало стать врачом, как отец, или сделаться школьным учителем, как матушка. Я буду сыщиком, дал я себе слово, как только закрыл книгу о приключениях Шерлока Холмса. А виртуозные расследования, проведённые комиссаром Мэгре, Эркюлем Пуаро или же Огюстом Дюпеном только укрепили во мне желание быть похожим на них.

А ещё я прочёл, правда, уже в юношеском возрасте незаконченный по причине смерти автора роман «Тайна Эдвина Друда» Чарльза Диккенса. Наверно назвать этот роман детективом вряд ли можно, но загадка в нём была, а значит, вызвала во мне жгучий интерес. Исследователи творчества Диккенса, и в частности этого романа, всё разложили по полочкам и тайны, как таковой вроде бы и не стало. Особенно убедителен, как мне казалось тогда, был некий Дж. Каминг Уолтерс, написавший крепкую работу под названием «Ключи к роману Диккенса «Тайна Эдвина Друда». В этом обширном труде был чётко обозначен мотив преступления, способ его совершения и назван главный подозреваемый, совершивший убийство.

Я, помнится, в общем, согласился с выводами Уолтерса, и вдаваться в подробности не стал, не было времени: со дня на день я должен был явиться на призывной пункт, а там – «для тебя родная есть почта полевая». Замечу впрочем, что лёгкое неудовлетворение от выводов исследователя у меня всё-таки осталось, что-то смущало меня в этом гладком и вполне, казалось бы, убедительном объяснении. Но, повторяю, времени вновь вчитываться в страницы романа, у меня не оставалось. Я отложил это дело на потом, решив, что вот отслужу, как надо, вернусь и непременно перечитаю роман, спокойно и вдумчиво. Тогда и пойму наверняка причину этого своего нынешнего неудовлетворения. И как я понял уже многим позже, правильно сделал. Необходим был хоть минимальный опыт следственной работы, чтобы разобраться в тайне Эдвина Друда.

Но после армии я был озабочен поступлением в университет, потом меня закрутили лихие студенческие годы, когда было отнюдь не до чтения художественной литературы. Затем последовала скоропалительная женитьба, затем мня захватила работа. И всё это заставило меня надолго забыть о том, что я хотел когда-то самостоятельно разобраться в тайне Эдвина Друда. Надолго забыл, надо признаться, но не навсегда…

Однако всё это было потом, многим позже. А пока я объявил родителям, что хочу стать сыщиком. Это их не обрадовало, но и не огорчило.

– Юрист – хорошая профессия, – одобрила мама, при этом категорически не приняв моё желание стать именно сыщиком. Для этого, сказала она, высшее образование не требуется. Отец с ней согласился и добавил, что если я чувствую что это – моё, значит, так тому и быть. И после армии я поступил на подготовительное отделение университета как раз в тот год, когда отгремела Московская Олимпиада и наш ласковый Миша, помахивая лапой, улетел в вечернее московское небо.

Уже к концу четвёртого курса я знал, что буду распределён в районную прокуратуру. Но вдруг однажды начальник курса попросил меня зайти в учебную часть, где меня поджидал некий подполковник Чумаков, мужчина с лицом, будто бы из камня вырубленным и острым зорким взглядом. Он предложил мне распределение в военную прокуратуру. При прочих равных условиях за звёзды на погонах там платили больше, чем за такие же звёзды в прокурорских петлицах. И я согласился. Однако проработал я там недолго. Подать рапорт на увольнение заставил меня следующий случай, поставивший крест на моей карьере военного прокурора, о чём я, впрочем, никогда не пожалел.

2

В общем-то, ничего неожиданного не произошло, такое уже не раз встречалось. Из воинской части, дислоцировавшейся в ближайшем Подмосковье, сбежал солдат.

Побег обнаружили только на утреннем построении и тотчас же бросились проверять оружейную комнату. К счастью, все автоматы и боеприпасы оказались на месте.

Затем тщательно обследовали территорию части, самые дальние уголки её. Лишь после этого организовали преследование беглеца «по горячим следам». Правда, насколько следы эти были «горячи» никто не знал. Дознавателю части, старшему лейтенанту Тройнину, даже приблизительно не удалось установить время, когда солдат сбежал.

Лес, плотным кольцом окружавший воинскую часть, прочесали, но тоже безрезультатно. Сразу за лесом проходила автомобильная трасса. Поди, угадай, водитель, какой из машин подобрал сбежавшего солдата, и в какую сторону увез? А километрах в семи от трассы была железнодорожная станция. И если сбежавший рядовой Акимочкин успел сесть на поезд…

Расчет на то, что беглец рано или поздно объявиться дома, – в небольшой деревеньке, что в Тамбовской области, – не оправдывался. Оперативники, безрезультатно просидев в засаде несколько суток, плюнули и сняли наблюдение, строго предупредив насмерть перепуганную мать беглеца: если вдруг объявится – немедленно сообщить или хуже будет!

Однако солдат как в воду канул.

Тройнин отобрал у сослуживцев сбежавшего Акимочкина письменные объяснения, где, кто и когда видел и говорил с «бегунком» в последний раз, и передал собранные материалы командиру части подполковнику Лабе. Тот внимательно прочёл их, кое-что вычеркнул, кое-что заставил переписать так, как считал нужным.

И вдруг на двенадцатые сутки Акимочкин объявился сам…

Похудевший, оборванный, он стоял перед командиром части, понуро опустив голову, и молчал. Ни Лабе, ни Тройнину, ни кому-либо другому из командиров так и не удалось добиться у него ответа: почему он сбежал и где был всё это время?

Разозленный упрямством солдата подполковник в сердцах пообещал упечь парня в дисциплинарную воинскую часть годика на три. Но даже эта нешуточная угроза не возымела того действия, на которое рассчитывал подполковник Лаба, парень продолжал упорно отмалчиваться.

– Ненормальный, я ж говорил – ненормальный! – разводил руками командир части, как бы подтверждая ранее поставленный им же диагноз. – Ну, пусть с ним прокуратура разбирается!

3

Было солнечное утро начала июля. Предъявив удостоверение, я миновал КПП и ступил на территорию воинской части. Сразу за КПП шла широкая асфальтированная дорога, которая метров через пятьдесят раздваивалась. Правая вела к казармам, левая – к штабу части; я взял левее.

Штаб располагался в небольшом двухэтажном строении, возведенном еще в середине девятнадцатого века. В то время эти земли принадлежали какому-то видному царедворцу, построившему здесь свою усадьбу. Фамилию его история потомкам не сохранила, как, впрочем, и саму усадьбу, за исключением так называемого «домика для гостей», где теперь и помещался штаб.

По обеим сторонам дороги росли аккуратно постриженные кустики. Перед самым зданием штаба на небольшом пятачке была разбита клумба с красными, синими, желтыми и голубыми цветами. Дежурным по штабу оказался мой старый знакомый сержант Валетов, подхалим и стукач, любимец командира части. Ещё издали, заприметив меня Валетов выбежал мне навстречу.

– Здравия желаю, товарищ следователь! – козырнул он и заискивающе улыбнулся. – Товарищ подполковник отъехал ненадолго, сказал, чтобы вы подождали в его кабинете, – улыбка не сходила со смуглого лица сержанта с хитрыми, чуть раскосыми черными глазами.

Сопровождаемый улыбающимся Валетовым, я вошел в прохладное, слегка пахнувшее краской – недавно был закончен ремонт, – помещение штаба, и стал подниматься на второй этаж.

– Какие распоряжения будут? – спросил Валетов, открывая передо мной двери кабинета подполковника.

– Пока никаких.

Кабинет представлял собой просторную, почти квадратную комнату с одним окном и балконом, на который вела узкая дверь. Мебели было не много, массивный письменный стол, несгораемый шкаф, «стенка» тёмно-коричневого цвета, старенький холодильник «ЗИЛ», вешалка на трёх ногах и полдюжины стульев, застывших ровной шеренгой вдоль стены, словно солдаты при команде «смирно!».

Я поставил на один из стульев портфель, ослабил узел галстука и, протиснувшись сквозь узкие двери, вышел на балкон. Перед глазами моими открылся чудесный вид. Узкая тропинка, змеившаяся между кустами барбариса, метров через двадцать упиралась в небольшой пруд. По краям пруда, точно воткнутые шпаги, стояли высокие камыши, а почти зеркальную гладь его украшали белые, очень похожие на кувшинки, цветы. Сразу за прудом начинался величественный сосновый бор.

Я перевел взгляд на находившуюся почти под самым балконом клумбу, возле которой пёс по кличке Ушастик усердно трудился над косточкой. Шерсть на спине пса кое-где всё ещё была ядовито-зелёного цвета, и я невольно улыбнулся, вспомнив связанную с этим забавную историю…

Месяца три назад какой-то шутник, – кто, так выяснить и не удалось, – вывел масляной краской на спине у бедной собаки фамилию командира части. Непонятно, каким образом удалось неизвестному художнику уговорить весьма строптивое животное терпеливо снести это издевательство, но факт остается фактом: пёс стал «однофамильцем» подполковника. Лабе это, естественно, не понравилось, и на утренней поверке личного состава он отдал приказание:

– Собаку поймать и закрасить!

Но то ли Ушастик оказался таким уж проворным и сметливым псом, то ли отряжённые для этого мероприятия солдаты не проявляли должного рвения, так или иначе собаку долго не могли изловить.

Недовольный нерасторопностью солдат, подполковник переложил ответственность за поимку животного на плечи своих офицеров. И вскоре один из них, лейтенант Ноздрихин, к огромному разочарованию солдатской братии, поймал-таки бедного Ушастика. И без вины виноватый пёс подвергся ещё более унизительной процедуре: его безжалостно остригли, оголив чуть ли не полспины. Ушастик сопротивлялся изо всех своих невеликих силенок, даже исхитрился тяпнуть за палец старшину Батько, но вырваться из крепких рук человека так и не смог. После столь болезненной экзекуции пёс полночи жалобно выл, а на утро убежал куда-то и целую неделю не появлялся на территории части. Но потом, видимо, простив людям их жестокость, всё же вернулся к родным пенатам, похудевший, ободранный. Однако ещё долго не подпускал он к себе людей, грозно рыча при их приближении…

Наверно, подполковник был ещё у КПП, когда я услышал его зычный, раздавшийся на всю округу голос, а спустя пару минут увидел и его самого, шедшего по направлению к штабу вместе с лейтенантом Ноздрихиным.

Офицеры, оживлённо разговаривая, направились к входу, где их уже поджидал, склонившись в полупоклоне и сладко улыбаясь, сержант Валетов.

– Да что ты мне мозги крутишь! – недовольно выговаривал Ноздрихину подполковник. – Повторяю: из твоей роты они были, из твоей! Уж за три-то месяца они мне приелись в глазах!

– Да не мои это, товарищ подполковник, не мои! – возражал, не слишком, впрочем, уверенно, лейтенант.

– Я что, врать тебе буду? Я всё ж подполковник! – с некоторым удивлением возразил Лаба и тотчас, увидев меня на балконе, расплылся в улыбке и загремел: – Игорю Николаевичу!

Уже через минуту он тряс мне руку и смотрел таким взглядом, словно ему было очень приятен мой визит в часть.

– Давненько, давненько не заглядывали к нам, – говорил Лаба, отирая большим клетчатым платком вспотевшую голову, шею. – В отпуске были, слышал?

– Был.

– А я вот всё никак, – он подошёл к стоявшему в углу кабинета холодильнику и достал бутылку минеральной. Разлив по стаканам шипевшую и пузырившуюся воду, он уселся за массивный письменный стол; я сел напротив него.

– Жара-то, а? Совсем доконала, проклятая! – подполковник залпом осушил стакан, с удовольствием отрыгнул и засмеялся. – Не слышно, когда попрохладнее-то будет?

– На этой неделе всё так же останется, – ответил я, маленькими глотками отпивая «колючую» воду.

Некоторое время мы молча, улыбаясь, смотрели друг на друга, точно не могли нарадоваться встрече. Однако радость эта была кажущейся. За лучезарной улыбкой подполковника, я уверен был, пряталось лёгкое беспокойство оттого, что дело Акимочкина поручили вести именно мне. Слишком уж в глазах подполковника, дотошный следователь я был! Как крот буду рыть, рыть и рыть. И – нарою! Тем более что это не так уж и сложно. А именно теперь это было бы совсем некстати. Подполковнику вот-вот должна была «упасть на погоны» очередная звездочка. Нет, она никуда, конечно, не денется, просто я своим расследованием могу отсрочить этот приятный для Лабы миг.

Я по опыту знал, что побег молодого, только принявшего присягу солдата, скорее всего, связан с так называемыми «неуставными отношениями» между военнослужащими, а попросту – с дедовщиной, процветавшей в части подполковника Лабы, да и не только в ней. Новостью это, конечно, ни для кого не являлось, в прокуратуре были об этом прекрасно осведомлены. Но, учитывая обширные связи Лабы в высоких армейских

кабинетах, подобного рода дела по большей части спускали на тормозах.

– Так что у вас тут стряслось, Иван Тимофеевич? Удалось выяснить, почему Акимочкин в бега подался, а?

Подполковника вопрос этот врасплох не застал, он, по-видимому, ждал его и заранее подготовил ответ, который меня несколько удивил.

– А я всё думаю, почему это он раньше не сбежал? – улыбаясь, сказал подполковник.

– То есть?

– А то и есть, дорогой мой Игорь Николаевич, что за Акимочкиным этим я давненько

наблюдал, беседовал с ним неоднократно и пришёл к печальному выводу, что у него тут, – подполковник повертел у виска толстым, как сарделька пальцем, – не все в порядке.

– Есть медицинское заключение? – осведомился я.

– Да какое там заключение, Игорь Николаевич, я вас умоляю! – засмеялся Лаба. – Если всем справки давать, служить бы некому было, вы ж знаете!

– Значит, медицинского заключения нет?

Подполковник лучезарно улыбнулся и развёл руки в стороны, отчего чуть не смахнул со стола стоявшую на краю небольшую лампу под зелёным стеклянным колпаком.

– Поверьте мне, Игорь Николаевич, Акимочкин – не-нор-маль-ный, – сказал он по слогам.

– Поверил бы, если бы вы, Иван Тимофеевич, были врачом… В какой кабинет вы меня определите сегодня?

– А сидите здесь, у меня вам удобней всего будет! – неожиданно предложил подполковник. Никогда прежде он не предоставлял мне свой кабинет. – У меня сегодня забот полон рот, так что рассиживаться некогда. Устраивайтесь на здоровье! А если что нужно, Валетов исполнит!

Я поблагодарил, хотя и был слегка удивлен таким щедрым вниманием со стороны подполковника.

Появление рядового Акимочкина произвело слегка комическое впечатление. Невысокий, щупленький парнишка был одет в гимнастерку, что называется, с чужого плеча, причем плеча могучего. Руками он поддерживал штаны, – носить ремень арестованным не полагалось. Ботинки на бедолаге, были тоже не по размеру, отчего при ходьбе он громко стучал каблуками, точно плохо подкованная лошадь подковами.

Он стоял передо мной безразлично-равнодушный и, повернув голову, смотрел через открытое окно куда-то вдаль. Там, за окном, убегая в высокое голубое небо, стояли стройные сосны, смеялось и манило лето…

Я отпустил ефрейтора, приконвоировавшего арестованного солдата, разрешил Акимочкину присесть. Выполнив кое-какие формальности процессуального характера, а именно: записав в протокол фамилию, имя, отчество арестованного, число, год и место его рождения, место жительства и т.п., спросил:

– Ты хоть понимаешь, что тебе грозит?

– Понимаю, – тихо ответил Акимочкин, по-прежнему глядя в окно.

– И – что?

– Тюрьма, – ответ паренька был столь же безразличен, как и его взгляд, которым он скользнул по моему лицу. Казалось, он не очень-то интересовался своей дальнейшей судьбой: что будет, то и будет. Даже когда я сообщил ему, на сколько лет может «потянуть» его самоволка, ни один мускул на измождённом чуть смуглом лице Акимочкина не дрогнул.

Такое поведение подследственного слегка удивило. Обычно солдаты, оказавшиеся в подобном положении, всеми силами стремились доказать, что побег их был мерой вынужденной, иначе «деды» могли их изувечить или даже убить. Акимочкин никого

ни в чем не винил, никаких объяснений своему поступку не давал. Сказал только, что ему очень нужно было попасть домой.

– Но ведь дома ты, насколько я знаю, так и не появился?

– Я неподалеку был.

– Почему?

– Так нужно.

И как я не старался, кроме этого «так нужно» ничего более от солдатика добиться не мог. Акимочкин замкнулся в себе и на контакт не шёл.

Я не привык пасовать перед трудностями. Наоборот, наличие их подстёгивало меня. Как это, я, уже достаточно опытный следователь и не «расколю» пацана!

– Значит, ты просил у командира отпуск?

Акимочкин кивнул стриженой головой.

– Зачем?

– Нужно было…

Странно, но упрямство этого щупленького паренька не вызывало у меня обычного в таких случаях раздражения. Более того, мне даже немного стало жаль его, захотелось понять, что твориться у этого мальчика в душе, спрятанной за гимнастеркой с чужого плеча.

Отложив протокол допроса, я подсел поближе к парнишке и, превратившись из грозного следователя в доброго старшего товарища, повёл с ним задушевную беседу. Потихоньку, слово за слово, паренька удалось разговорить.

– Значит, ты сбежал потому, что тебе нужно было повидать друга, так?

– Ну, да, так.

– И отпуск просил поэтому?

– Да.

Смеётся он, что ли? – подумал я, глядя в ясные серые глаза паренька. Ему захотелось повидать друга. Не получив отпуск, он убегает из расположения части… Может быть прав подполковник, этот Акимочкин и вправду ненормальный?

– Но ты ж всё-таки не на курорте загораешь, а в армии служишь. Отсюда нельзя уйти, когда захочешь. Твой друг что, не мог сам к тебе приехать, если вам так необходимо повидаться было?

– Конечно, не мог! – с некоторым удивлением ответил Акимочкин.

– Почему?

– Он же умер…

– То есть… Так ты на похороны что ли собирался?

– Нет, его ещё в прошлом году похоронили…

Ненормальный, я почти уже не сомневался в этом, тут надо экспертизу назначать и определять его в стационар на лечение. И прекращать дело!

Словно угадав, о чём я сейчас подумал, Акимочкин грустно сказал:

– Вот и вы решили, что я не в себе… Нет, я и у врача был… Он как-то назвал то, что со мной происходит, но я забыл название. Со временем это пройдет, так бывает после… – он запнулся.

– После чего?

– Коля-то не сам умер, это я убил его… – сказал Акимочкин.

Воцарилось молчание. Крестообразная тень от оконной рамы подобралась к ногам Акимочкина. Где-то неподалеку послышался молодой и задорный смех вполне довольных жизнью людей.

– Как это ты убил? За что? – спросил я, подумав, что с этим парнем не соскучишься.

– Я… это случай такой получился, несчастный. Так и на суде признали.

– Тебя судили?

– Да.

– Постой, постой. Ну-ка расскажи мне всё с самого начала. Как это произошло?

Акимочкин помолчал немного, собираясь с мыслями. Детское лицо его с прыщиками на лбу стало грустным.

– Мы с Колей на охоту пошли, мы часто вместе охотились. Утро хорошее выдалось, свежее. На траве и цветах дрожали ещё росинки, лужицы блестели, как стёклышки… Ну, идём мы, разговариваем, а когда тропинка сузилась, я вперёд пошёл, а Коля позади. А ружьё… мне бы надо было его по-другому взять, а я как нёс на плече дулом назад, так и несу… И вдруг я споткнулся о корень, а ружьё возьми да выстрели само, я даже пальца на курке не держал. И прямо Коле в лицо заряд дроби… Он упал весь в крови, стонет, а я стою, не знаю, что делать… Ужасно, ужасно…

Бедный солдатик опустил стриженую голову, закрыл лицо руками. Я набухал в стакан минералки, оставленной Лабой, кое-как успокоил несчастного парнишку.

– Ужасно, ужасно, – повторил Акимочкин, спустя некоторое время. – Никогда себе этого не прощу… Как Колю схоронили, так он мне в ту же ночь во сне и явился… А, может, и не во сне, я очень плохо тогда понимал, что происходило… Он стоял у моей кровати и говорил… хорошо говорил, утешал. И совсем не сердился на меня, говорил даже, что ему теперь даже лучше… И потом почти каждую ночь приходил и мы с ним всё говорили и говорили… Мне Илья Кузьмич, доктор наш, сказал, что надо мне обстановку сменить, иначе со мной нехорошая болезнь приключиться может. А тут служба как раз подоспела…

Поначалу и вправду Коля забыл вроде бы обо мне. А потом, когда мне тут совсем тяжко сделалось, опять приходить стал. В первый раз спросил, помню, зачем же ты от меня так далеко уехал? А я, что ж, надо было, отвечаю, призвали меня… А он смотрит на меня и молчит. И вдруг вижу лицо у него всё в крови, но кровь не капает, словно застыла…

Акимочкин вздрогнул и с опаской повернул голову, когда входная дверь, находившаяся у него за спиной, скрипнула от небольшого сквознячка, гулявшего по кабинету.

– Я и здесь уже в санчасть обращался, просил каких-нибудь таблеток. Но врач сказал, что я симулянт. И всё командиру роты рассказал, а тот перед строем надо мной смеялся. Меня после этого дразнить стали: иди, говорят, на КПП, там тебя мертвец ждет… А однажды ночью слышу голос: ехай домой, приедешь, Колю живым застанешь. Не приедешь, опять убьешь его. И так – три ночи подряд… Я понимаю, что не может этого быть, но… Вот я и стал отпрашиваться домой… А остальное вы всё знаете…

Я смотрел на беззащитного, как воробышек, солдатика и жалость к нему всё глубже проникала мне в сердце. Ну, как такого в дисциплинарную часть отдавать, ведь он там и недели не продержится!

– Ты до дома-то как добирался? – спросил я, немного помолчав.

– Поездом. Проводник сжалился, взял. Хлебом накормил и с собой дал. Домой я не пошёл, знал, что там меня арестуют. Я в лесу жил, я ведь там каждый кустик знаю, каждую тропинку. А как стемнеет маленечко, я к Коле на могилку ходил, всё ему рассказывал про свою жизнь, да как без него мне плохо…

– Питался-то ты чем?

– А чем придется. Орехи, ягоды, грибы на костре жарил, суп из крапивы варил. Летом в лесу не пропадешь! У нас хорошо, вольно. Мне первое время в армии, словно воздуха не хватало. После наших просторов да за забор высокий. Туда нельзя, сюда не пойди…

А я до армии в пастухах ходил, и надо мной вся деревня смеялась. Молодой, а в пастухи подался. А я люблю одиночество, тишину. И коров люблю… А девушки у меня не было, как узнавали, что я собираюсь и после армии в пастухах остаться, так и не гуляли со мной больше…

Ни одному из своих подследственных никогда не позволял я говорить столько «зряшных», не относящихся к сути дела слов. Жестко пресекал любые попытки увести допрос в сторону. Но для Акимочкина почему-то сделал исключение. И, пока тот говорил,

прикидывал, как помочь пареньку выпутаться из беды.

– Тебя здесь часто били? – спросил я, когда Акимочкин замолчал. Тот вздрогнул, посмотрел на меня испуганными глазами.

– А откуда вы знаете?

– Работа такая. Так часто?

– Часто, – признался Акимочкин и опустил голову.

– А фамилии тех, кто тебя бил ты мне назовешь?

– Нет, нет, что вы! – испугался Акимочкин. – Как можно, мне ведь тогда вообще не жить…

– Ну, эти мысли ты из головы выкинь. Никто тебе ничего не сделает, это я тебе обещаю.

Так, как, говоришь, их фамилии?

– А что вы им сделаете?

– Ты сейчас думай о себе, для тебя важно сообщить мне их фамилии, поверь мне.

– Но я не желаю им зла!

– А я хочу, чтобы зло было наказано! Мы с тобой должны доказать, что твой побег из части явился, как написано в законе, следствием стечения тяжелых обстоятельств. К таковым и относятся постоянные избиения, которым ты подвергался. В этом случае ты освобождаешься от уголовной ответственности, понимаешь? Как это сделать, это уже моя забота. Если же ты мне не назовешь фамилии твоих мучителей, получается, что ты сбежал просто так, без причины, и уже тебя надо будет судить. Ты этого хочешь?

– Нет, но… Может быть это наказание за то, что я Колю убил? – точно размышляя вслух, произнес Акимочкин.

– Час от часу не легче! – я хлопнул себя ладонью по коленке. – Да пойми ты, чудак человек, тебя оправдали, не виновен ты в его смерти!

– Но я-то сам себя не оправдал, – возразил парнишка. – Ведь я ж с детства хожу на охоту, знаю, как надо нести ружьё… Наверно, и мне пострадать надо…

И опять мне пришлось пустить в ход всё своё красноречие, чтобы убедить Акимочкина последовать моим советам.

– И главное ты подумай о своей матери. Если тебя посадят, кто о ней заботиться станет? Тем более ты сказал, что у нее здоровье не крепкое…