Неразгаданная тайна Эдвина Друда

Паренек вынужден был признать мою правоту.

Некоторые офицеры части уже по нескольку раз заглядывали в кабинет, где который час я допрашивал беглого солдата. И, видимо, были удивлены тем, что опытный

следователь так долго возиться с делом, где всё предельно просто и ясно. Я не обращал внимания на любопытствующих, собираясь продолжать допрос столько, сколько сочту нужным. Вот только одно обстоятельство слегка удивило меня, отчего это подполковник Лаба ни разу не зашёл? Обычно он не упускал возможность поприсутствовать на допросе, а тут даже не заглянул. Впрочем, тайна поступков командира части меньше всего заботила меня сейчас.

Ещё раз, проинструктировав Акимочкина, как тому дальше себя вести, я позвал конвойного. Прощаясь, Акимочкин смотрел на меня с таким выражением доверия и благодарности в глазах, что я улыбнулся и по-отечески потрепал парнишку по стриженой голове. И сказал:

– Всё будет хорошо, только слушайся меня во всём и верь.

– Я буду слушаться, я вам верю, – впервые за всё время нашего разговора улыбнулся Акимочкин. – Спасибо вам за доброту.

…Подполковник Лаба, широко улыбаясь, шёл мне навстречу. – Ну, как, убедились?

– В чём?

– Ненормальный парнишка-то, верно? – Лаба хитро подмигнул мне словно сообщнику.

– Все мы в какой-то степени ненормальные, – ответил я, чем вызвал у командира части приступ почти безудержного веселья.

Вообще, подполковник видимо пребывал в отличном расположении духа, шутил, смеялся и совсем не спрашивал, чего удалось мне добиться от беглого солдата. Это тоже немного удивило меня.

Лаба самолично проводил меня до КПП, чего раньше никогда не делал, пожелал счастливого пути.

– Когда вас теперь ждать? – пожимая мне руку, спросил подполковник.

– На днях, – ответил я, чем опять вызвал весёлую улыбку на лице командира части.

Всю дорогу до прокуратуры я думал о том, как вызволить Акимочкина из беды, и кое-что надумал.

А на следующее утро я пришел в прокуратуру, имея в голове чёткий план действий. Я был уверен, что мне удастся помочь Акимочкину. Начать я собирался с того, что…

Мои размышления прервал телефонный звонок.

– Игорь Николаевич? – я тотчас узнал голос подполковника Лабы. – Доброе утро!

– Доброе, – этот звонок был для меня, надо признаться, неожидан.

– Игорь Николаевич, вот вы мне не верили, а я как в воду глядел!

– Это насчёт чего?

– Акимочкин-то наш что учудил, паршивец, – повесился!

– Что-о-о?

– Повесился! – весело повторил подполковник.

– Спасли?

– Какой там! Утром вошли, а он холодный уже. Я ж говорил, что он ненорма…

Недослушав подполковника, я бросил на рычаг трубку. Какое-то время неподвижно сидел, глядя в одну точку, а потом встал и вышел из кабинета…

4

Что произошло в воинской части после того как я уехал, я узнал через пару дней, среди офицерского состава у меня были свои «уши». В частности лейтенант Ноздрихин, на махинации которого с дизельным топливом я в своё время закрыл глаза.

Подполковник Лаба, проводив меня, тотчас приказал вызвать к себе сержантов Уткина, Гаврилова, Федченкова и Ганиева.

Поджидая их, расхаживал вдоль стены, у которой, как по команде «смирно!», застыла полудюжина стульев. Лоснящееся от пота лицо его приняло жёсткое выражение, и откровенно злая усмешка время от времени кривила его полные губы.

Явились «деды». Дембельский настрой их чувствовался во всём: в сытых, нагловатых взглядах, ленивых походках, небрежном внешнем виде. В другое время подполковник влепил бы им суток по трое за неподшитые воротнички, например, не посмотрел бы, что они – без пяти минут дембеля. Но сейчас ему не до этого было.

«Деды» поначалу слушали подполковника вполуха, но когда поняли, куда он клонит, посерьёзнели.

– Что ж это вы, били солдата, издевались над ним всячески, и думаете, это безнаказанно вам сойдет с рук? Не-ет, Игорь Николаевич следователь строгий, он вас вместо дембеля отправит в места не столь отдаленные годика на три каждого. И правильно сделает! А то вишь, какие герои, беззащитного солдата бить! – подполковник делал вид, что очень возмущён. – Ну, вот теперь и ответите за свои художества!

– Это Акимочкин вам сам сказал? – спросил командира части один из «дедов».

– Да не мне, а следователю! Вот он вас вызовет, вот тогда вы и узнаете, почём фунт лиха! – подполковник с удовольствием отметил про себя, что его слова произвели на четверых дембелей именно тот эффект, на который он и рассчитывал.

– И как же нам быть теперь? – растеряно спросил Уткин, высокий и крепкий парень с едва заметными усиками над губой.

– Сами думайте, – пожал погонами Лаба. Он подошёл к окну и остановился, глядя вдаль.

«Дедушки» о чём-то негромко пошептались за спиной подполковника. До его слуха долетели лишь отрывки слов, по которым, впрочем, можно было понять настроение дембелей: голову оторвать… задушить падлу… Услышанное вселило в подполковника здоровый оптимизм и уверенность, что всё будет так, как он задумал.

Потом он распорядился доставить к нему Акимочкина, и в присутствии «дедов» спросил:

– Значит, говоришь, эти били тебя?

«Деды» стояли напротив несчастного паренька и в упор глядели на него глазами голодных волков, которые только и ждали команды вожака, чтобы броситься на добычу.

– Так что ж ты молчишь-то? – опять обратился командир части к Акимочкину. – Эти били тебя? Ты ведь о них указывал следователю? Игорь Николаевич мне всё передал, попросил разобраться тут с тобой.

Потом Акимочкина повели обратно на «губу»…

Рядом шли четверо «дедов», больно пинали его, давали затрещины, обещали ночью устроить ему «забег в ширину»… Когда Акимочкина заперли в сыром и тесном помещении гауптвахты, он опустился на подстилку из подгнившей соломы и заплакал.

Поразительная осведомленность подполковника, сразившая наповал бедного Акимочкина, объяснялась просто. После недавнего ремонта рядом с кабинетом командира части появилась небольшая комнатка с отдельным входом, тонкие перегородки которой позволяли отлично слышать всё то, о чём говорилось в кабинете…

Острое желание наказать мерзавца Лабу взяло верх над разумом. Что я мог вменить подполковнику? Статью о доведении до самоубийства на него не повесишь, выйдет сухим из воды. А что ещё? Ничего! Да и начальство моё было не в восторге от моих безуспешных попыток привлечь командира части к уголовной ответственности, остудив мою горячую голову словами об отсутствии причинно-следственной связи между действиями подполковника Лабы и самоубийством рядового Акимочкина. Впрочем, я и сам это отлично понимал. Просто руки чесались наказать подонка! Я мог разве что набить ему морду, но разве это наказание? И потом вопрос, кто кому набил бы морду: Лаба и я находились в разных весовых категориях.

Даже Иуда, совершивший свой подлый поступок, раскаялся и свёл счёты с жизнью, а есть люди, продолжающие жить. Как, например, подполковник Лаба. И жить неплохо!

Но все эти мои неудачные хлопоты были ничто по сравнению с тем, какие душевные муки я испытывал. Ночами, едва я закрывал глаза, отчётливо видел устремлённый на меня доверчивый, кроткий взгляд Акимочкина. И во взгляде этом не было ни упрёка, ни тем более ненависти. Он просто смотрел на меня и – всё. И я будто бы каждый раз слышал его тихий голос: я вам верю, товарищ следователь, я вам верю…

Я вскакивал с постели и комок подступал у меня к горлу. О чём думал этот несчастный солдатик, когда накинул на себя петлю? О людской подлости, непорядочности. И таким непорядочный человеком, омерзительным подлецом в его глазах был, разумеется, я…

Мои взбрыкивания по поводу негодяя подполковника стали раздражать начальство. А я нет бы сократиться – знал ведь, что ничего не добьюсь, – всё лез на рожон, подливал масло в огонь. Неизвестно чем бы закончились мои выходки, если бы мне на помощь не пришёл Генеральный секретарь коммунистической партии товарищ Михаил Сергеевич Горбачёв. Не лично, конечно. Однако его Указ о сокращении численности армии пришёлся как нельзя кстати. Для меня, во всяком случае. Не возражало и моё непосредственное начальство даже кажется, вздохнуло с облегчением. И я демобилизовался. В никуда. О новом месте работы я заранее не обеспокоился. Но был уверен, что совсем без работы не останусь. Всё-таки опыт следственной работы у меня был, хотя и специфический, армейский.

Службу я покинул без всякого сожаление, офицерские погоны были явно не для моих плеч. А вот о несчастном Акимочкине душа по-прежнему болела. С себя я не снимал вины за его смерть. Как я мог не сообразить, что и у стен есть уши! Не останься я в тот день в удобном кабинете командира части, с Акимочкиным ничего не случилось бы. Уж если я себя винил в смерти Акимочкина, то виновность Лабы была во сто крат тяжелее. Однако с него, я знал это, всё сошло, как с гуся вода, и угрызениями совести, надо полагать, он не мучился. Это ведь только в плохеньком кино бывает, что негодяя рано или поздно настигает возмездие за содеянное. Или, поняв всю низость своего поступка, он начинает раскаиваться. В жизни подлецы, за редчайшем исключением, припеваючи живут до конца дней своих. Ну что ж, сказано ведь: Мне отмщение и Аз воздам. Только на это мне и оставалось теперь уповать.

Говорят, что резко бросать пить – штука опасная. Но и сделаться в одночасье бездельником, после того, как пропадал на работе порой до глубокой ночи, тоже дело нелёгкое. Я слонялся, как неприкаянный по квартире, вызывая серьёзную озабоченность у родителей, с парнями из нашего двора забивал «козла», выпивал понемногу. Пробовал даже читать, но раскрыв книгу, видел только фигу. И тут я вспомнил о романе Чарльза Диккенса «Тайна Эдвина Друда». Вот и занятие, обрадовался я! Я отлично помнил, что в романе этом, прочитанном мной ещё накануне призыва в армию, меня что-то смущало, что-то там, по моему мнению, не сходилось одно с другим. Когда, как не сейчас взяться за расследование тайны Эдвина Друда!

Желая потренировать свою память, я решил, не заглядывая в роман припомнить его фабулу. Итак, роман начинался сценой в опиумном притоне, где на грязной кровати лежали вповалку обкурившиеся люди, среди которых находилось и одно из главных действующих лиц романа старший каноник клостергэмского собора некий Джон Джаспер. Это я помнил ясно, а вот далее моя память стала пробуксовывать. Как должны были развиваться события в романе, я помнил в общих чертах, но при любом расследовании в первую очередь важны детали. Любые, даже, казалось бы на первый взгляд, самые незначительные. А вот они-то не все угнездились в моём сознании, и поэтому роман нужно было всё-таки прочесть заново, что я и намеривался сделать, не откладывая в долгий ящик. Однако тут, говоря языком уголовного кодекса, вмешались обстоятельства непреодолимой силы. Неожиданно мне позвонил мой бывший однокурсник и сказал, что есть вакансия следователя в прокуратуре Первомайского района, то есть моего родного района! Мог ли я отказаться от такого предложения? И выходить на работу нужно было, как говориться, ещё вчера. По этой уважительной причине разгадывание тайны Эдвина Друда вновь пришлось отложить на неопределённое время.

5

Уже совсем скоро, в последний год уходящего двадцатого века, исполнится ровно десять лет с того момента, как я переступил порог Первомайской районной прокуратуры в моём родном Измайлово.

Как говорил великий артист Евгений Евстигнеев, снявшийся в небольшой роли театрального режиссёра в фильме «Берегись автомобиля» – «Кого мы только не играли в своих коллективах, лучше не вспоминать». Вот и я, слегка переиначив эти слова, мог сказать о себе: какие только дела мне не доводилось расследовать в это сумасшедшее десятилетие уходящего века! Я был благодарен судьбе, что на мою долю выпало много сложных, запутанных, но и интересных дел. Ведь когда на море штиль, хорошим матросом не станешь. Бандитские разборки, рэкет, грабежи, мошенничество, убийства стали настолько обыденным явлением, что если в уголовном деле фигурировало лишь один-два трупа, то такое дело можно было считать подарком судьбы.

Пышным цветом цвела наркомания и проституция, появилась весьма востребованная в новые времена профессия наёмного убийцы – киллера. И всё это вкупе называлось торжеством демократии. Во всяком случае, так её, демократию, то есть, понимала кремлёвская братия во главе с бывшим обкомовским работником Ельциным, ставшим президентом России.

Уголовная шушера подняла голову и заставляла страну жить не по законам, какими бы не совершенными они не были в новых условиях, а по понятиям. И что ужаснее всего многие правоохранители, и, прежде всего менты, чуть ли не с радостью соглашались на это. Тем более государство платило мало, а братки денег не жалели, платили щедро. Текучка кадров у нас в прокуратуре была огромна, мало кто готов был идти под пули или же нарваться на нож бандита. Выгоднее было попасть в касту чиновников, от желающих получить должность отбоя не было.

Из нашей прокуратуры лишь я да Серёга Барыкин никуда не дергались, никаких тёплых местечек не искали. Работали, расследовали дела. В политику мы не вмешивались, терпеть её не могли. Ни августовский путч девяносто первого года, ни тем более, октябрьские события девяносто третьего, нас не задели никак. Но если августовское противостояние, точнее, участвовавших в нём людей можно было понять – властью коммунистов все были сыты по горло, то октябрьские разборки между кликами Ельцина, с одной стороны, и Хасбулатова – Руцкого, с другой оставили равнодушными большинство вменяемых граждан страны.

Я по-прежнему жил в доме на Верхней Первомайской, куда в далёком уже 1959 году из роддома меня привезли счастливые родители. Только вот их уже со мной не было, к сожалению, они покинули земную юдоль четыре года назад, сначала мать после неизлечимой болезни, а спустя полгода не смогший жить без неё отец…

Советские зодчие, которым было поручено обустройство этого зелёного и свежего московского района – в черту Москвы Измайлово вошло только в 1935 году, – довольно часто возводили здесь П-образные жилые дома. Словно только такие дома являлись как бы их визитной карточкой. И дом, в котором проживал я, не был исключением их этого почти что правила. Говорю «почти» потому что, по крайней мере, одно исключение всё-таки имело место быть. Не ведаю уж, по каким таким причинам, исследования я не проводил, но левая планка этой буквы «П» была в четыре этажа, а правая – в пять. Однако скособоченным дом не выглядел и жильцы его никаких неудобств в связи с этим не испытывали. Почему так произошло? Старожилы, к числу которых относились и мои родители, рассказывали, что северный корпус дома стоял на некотором возвышении, а южный – в низине. Выравнивать их не стали, может и не сообразили сразу, а, сообразив, нашли выход из сложившейся ситуации путём пристройки лишнего этажа к южному корпусу. Так ли всё было на самом деле, мне доподлинно неизвестно. Я жил, впрочем, и живу доныне в пятиэтажке на третьем этаже.

Мне, как ярому болельщику футбола – глупое определение «фанат» в пору моей юности не употреблялось, – когда я смотрю на наш дом, почему-то вспоминается знаменитый правый крайний нападающий сборной Бразилии Гарринча. У этого уникального футболиста левая нога была короче правой на шесть сантиметров. Однако в игре, кода он совершал свои умопомрачительные финты, это было совершенно незаметно, а защитники панически его боялись.

В Измайлово, помимо прижившихся на его улицах П-образных домов были отстроены дома так называемой зигзагообразной формы. Я, да простят меня архитекторы, назвал бы эти дома несколько иначе: «домами лесенками». Однако это были не те лесенки, что устремлены в небо, а те, которые взяли и положили «на попа» вдоль улиц или бульваров.

Но было одно, что роднило и П- и зигзагообразные постройки. Всё они не были, как их более поздние собраться, безликими, однообразными, ничем не отличавшиеся друг от друга. На тех, прежних домах, можно было увидеть и треугольные фронтоны на крышах, арочные окна, красивые замысловатые наличники, шикарные ниши, изящные балконы, разнообразные сандрики и эркены…

А как хороши были дворики при этих домах! В центре нашего, например, окружённого невысоким каменным заборчиком, перила которого поддерживали пузатые балясины, был сооружён фонтан! Правда, бил ли он когда-либо я не помнил. А найдите сейчас в Москве хотя бы один дворик, где есть фонтан? Песочница, грибки над ними, поломанные качели и это – в лучшем случае.

Итак, как я уже упоминал, вскоре должно было исполниться десять лет с момента моей работы в прокуратуре родного района. Нынче в моём производстве было шесть уголовных дел и ещё одно, седьмое, прокурор Руслан Ефимович Нагорных подсуропил мне пару дней назад. Серёга Барыкин слёг в больницу с язвой желудка и его дела распределили среди остававшихся ещё в обойме следователей. Мне досталось дело о трупе, выловленном в Серебряно-Виноградном пруду, что опоясывал Измайловский остров.

Началось всё с того, что ловившие рыбу ребятишки углядели у берега некий старый портфель. Не решившись его открыть – вдруг там отрезанная голова, разыгралось ребячье воображение, перемешанное со страхом! – они позвали дядю милиционера. Отрезанной головы в портфеле не было, там были обнаружены тряпки с пятнами бурого цвета, электрический утюг, сапожная лапа с обломанной деревянной ручкой, осколки от бутылки тёмного стекла и размокший кусок газеты. Но уже на следующий день после этой находки в этом же пруду был обнаружен труп мужчины. Голова его сильно деформировалась, лицо распухло, волосяной покров на голове частично выпал. Возможность провести опознание трупа в таком виде практически исключалась.

Экспертиза установила, что смерть потерпевшего наступила от открытой черепно-мозговой травмы. Ему было нанесено двенадцать ушибленных ран в волосистой части головы, две в области темени, остальные – в затылочной части. Все повреждения были прижизненными и могли быть причинены тупым твёрдым предметом.

Осмотр одежды потерпевшего, который ещё успел провести Серега Барыкин, дал немного. В накладных карманах пиджака – расчёска, носовой платок, в боковом кармане газета «Вечерняя Москва», купленная, видимо в киоске: на ней не был проставлен номер квартиры. После тщательной просушки газеты удалось установить, что газета от 17 мая текущего года. А клочок газеты, который был обнаружен в выловленном из пруда портфеле, был от «Комсомольской правды», на нём удалось разобрать цифру «0». Другую цифру определить было труднее. Это могла быть верхняя часть цифр «3», «6», «9». Однако работа с «Вечёркой» помогла Барыкину получить маленькую зацепку. Как удалось установить в день выхода газеты, когда часть выпуска уже поступила в продажу, было поручено какое-то срочное сообщение о важном решении Правительства. И в связи с этим содержание и оформление первой страницы газеты срочно изменили путём частичной замены текста и размещения фотоснимков. Поэтому экземпляры этого, изменённого номера, печатавшегося после восемнадцати часов, попали в те киоски и тем подписчикам, куда не попали ранее распространённые экземпляры газеты, где не было напечатано постановление Правительства. Из этого Барыкин сделал единственно верный вывод, что преступник проживает в том районе города, где продавались эти новые экземпляры газеты и где их успели получить подписчики.

Реставрация и обработка лица трупа дали неплохие результаты. Во всяком случае, сделанную после этого фотографию потерпевшего уже можно было предъявить для опознания. Но – кому? В милицию о пропаже человека никто пока не обращался, из чего был сделан вывод, что потерпевший либо одинокий человек, либо приезжий. Если приезжий – откуда? К кому приехал? Где остановился, в гостинице или у знакомых? А возможно он вообще был в Москве проездом. На все эти вопросы ответ дать предстояло уже мне.

Не откладывая дела в долгий ящик, я набросал предварительный план дальнейшего расследования. План Серёги Барыкина, с которым я, разумеется, ознакомился, был неплох. Но я предпочитал действовать по своему плану: полтора года работы помощником прокурора по надзору за милицией и почти десять лет следователем давали мне такое право.

Начал я с того, что вынес постановление о назначении судебно-медицинской экспертизы, Серёга Барыкин видимо не успел это сделать. Сапожная лапа, осколки темного стекла от бутылки и электроутюг, обнаруженные в портфеле, вполне могли быть орудиями убийства. На это и должны были дать своё заключение эксперты. Кроме того, в этом же постановлении мною был поставлен вопрос, в каком положении находился потерпевший в момент совершения преступления и предложил исследовать, не мог ли он во время совершения преступления лежать лицом вниз, спать в такой позе, например. Эта версия возникла в связи с тем, что найденные в портфеле тряпки, как мне представлялось, вполне могли быть частью постельных принадлежностей: пододеяльника, наволочки или простыни. А вот электроутюг я намеривался осмотреть со специалистом по электроприборам. Так будет вернее и надёжнее, посчитал я.

6

Как-то под вечер ко мне домой заглянул сосед Митька Савельев, бывший мой одноклассник, живший в соседнем подъезде нашего дома «Гарринчи». Митька женат не был, однако очень хотел создать семью. Но ему катастрофически не везло с женщинами. Если говорить коротко, то почему-то всегда так выходило, что ему нравились те представительницы слабого пола, которым не нравился он, а он в свою очередь нравился тем, к кому он не испытывал никакой симпатии. Вот такая, как говорит наш президент Борис Николаевич, загогулина, понимаешь!

Нынче Митька получил отлуп от какой-то там очередной его пассии и вдобавок она над ним ещё и посмеялась почему-то, почему – он не сказал, хотя и пришёл ко мне поплакаться в жилетку над своей невезучестью по части женского пола. Пришёл не один, а с бутылкой беленькой.

Выпили, закусили, и Митька ожидаемо стал сетовать на свою несчастную судьбу.

– Скажи, – слёзно говорил он, слегка заплетавшимся языком: он и заявился ко мне уже слегка поддатым, – что со мной не так, почему бабы от меня шарахаются? Ну не красавец я, но ведь и не урод, а?

Я не знал, что ему ответить. Сказал банальность, что он ещё пока не встретил ту единственную и неповторимую, которая поймёт его и оценит. Так, мол, бывает, просто нужно набраться терпения и ждать.

– Мне уже под сорок, – недовольно буркнул Митька.

Я промолчал. Что я опять-таки мог ему сказать? Да и вообще он не по адресу обратился с такими вопросами. Я сам холостякую уже который год и связывать себя вновь узами брака отнюдь не тороплюсь. Да и времени нет на всякие там свидания с моей-то сумасшедшей работой. Это, во-первых. А во-вторых, я уже примерял на себя роль мужа, даже не примерял, а пребывал в ней не один год. И, как поёт Высоцкий, правда по другому поводу, «ничего там хорошего нет».

Митька ушёл грустным, каким и заявился ко мне. А я, прибрав со стола остатки прежней роскоши, встряхнул мозги, как встряхивается собака, вылезшая из воды, и постарался уснуть, да не тут-то было. Сон отлетел, словно испуганный воробышек и я поневоле вспомнил нашу первую встречу с Ириной…

Произошло это в лифте студенческого общежития МГУ, что на проспекте Вернадского. Она ехала к подруге, учившейся на моём факультете, а я к приятелю по группе на его день рождения. И уже через какой-нибудь час мы с Ириной сидели в комнате моего приятеля, выпивали за его здоровье и веселились. Связующим звеном между нами оказалась подруга Ирины и, как выяснилось, моя однокурсница по совместительству, которая тоже была приглашена на день рождения. Вот в эту Ирину, девушку с глазами цвета спелой вишни, я влюбился наповал.

Между нами всё сладилось быстро, погуляли мы меньше полугода и сыграли свадьбу, после которой я переехал к Ирине в просторную трёхкомнатную квартиру на улице Горького. И не только переехал, но и на ближайшие годы стал, по сути, её хозяином, потому что родители Ирины отправлялись в длительную загранкомандировку: отец Ирины работал в торгпредстве.

Некоторые завистники с факультета поговаривали, что это и послужило основной причиной скоропалительной женитьбы. С моей стороны, естественно. Я пропускал эти разговорчики мимо ушей, пусть мелят, что угодно. Однако никто и никогда не услышал от меня, что вот, мол, родители Ирины уедут, и я заживу в своё удовольствие в роскошной квартире. У меня и мыслей таких никогда не было.

После отъезда родителей Иры за рубеж, мы остались одни, и Ира стала тенью, эхом и отражением моим, если так можно сказать. Моя лидерская роль в семье была несомненна, невозможно было представить, чтобы Ира когда-то в чём-то со мной не согласилась.

Тем неожиданнее стало для моих сокурсников, можно даже употребить избитую фразу, как гром среди ясного неба разнеслась среди них весть о том, что вскоре после возвращению родителей Ирины из командировки, я, что называется, хлопнул дверью и ушёл, без меркантильных претензий на что-либо. Ира осталась с родителями, как будто иначе и быть не могло – и это тоже казалось неожиданным, после того, как все четыре года замужества она была настоящим моим отражением.