- -
- 100%
- +
А Гриша, соориентировавшись, где он находится – стоял он в одном из переулков, выходивших на Петровку, отправился домой. Сокращая путь, шёл двориками, все ходы и выходы из которых знал наизусть.
Только теперь, немного успокоившись, он понял, как сглупил, не сказав Оле, по сути, и двух слов. Испугался почему-то близкого присутствия девушки… У него даже спина вспотела. Прежде он никогда никого не провожал в одиночку. И каким олухом он, наверно, ей показался! Всё мямлил что-то, жестикулировал невпопад. Размышляя над тем, как загладить вину перед симпатичной Олей, ему пришла в голову отличная мысли пригласить её в цирк, мимо которого он проходил теперь по дороге домой. А что? Отстоит очередь, возьмёт билеты. Всё очень просто.
Обрадовавшись этой идее, Гриша миновал открывшейся недавно Центральный рынок и хотел уже перейти на Цветной бульвар, как вдруг услышал чью-то отчаянную мольбу о помощи.
– Помог.. – крик этот тотчас же оборвался, словно кричавшему (точнее, кричавшей), зажали рот.
Не было сомнений в том, что жуткий крик этот исходил из-под арки дома, фасад которого выходил на бульвар. Гриша на секунду остановился посреди дороги, а затем бросился к арке. Яркий свет фонаря, стоявшего на длинной ноге справа от неё, резко делил пространство под аркой на светлую и тёмную части. И там, в темноте прибежавший Гриша различил несколько смутных силуэтов и окрикнул их.
– Эй, что вы там делаете?
Некая фигура небольшого роста, резко обернулась на неожиданный окрик и вышла из тени на свет, к Грише.
– А ну вали отсюда, фраерок, – услышал он блатные нотки в голосе того, кто шёл на него в низко надвинутой на глаза кепке, – вали, пока цел, понял? – это была угроза, которую, впрочем, её адресат не испугался.
Блатной уверенно шёл на Гришу, держа руки в карманах брюк, но когда приблизился уже на расстояние вытянутой руки, тот встретил его хорошо поставленным прямым правым в челюсть. Нападавший, не успев издать и звука, рухнул, точно пальто с вешалки. С другим Грише пришлось сложнее. Поначалу они обменялись сильными и меткими ударами, но вскоре Гриша, кроме занятий в аэроклубе бравший уроки по боксу у тамошнего инструктора, знавшим толк в этом виде спорта, стал одолевать противника. Он готовил уже решающий удар, приглядываясь к плохо охраняемой челюсти своего оппонента, как вдруг раздался тот же крик, привлекший внимание Гриши всего несколько минут назад; он на мгновение отвлёкся, и тотчас что-то острое и холодное вошло ему под левую лопатку. Он выгнулся всем телом, открытым ртом пытаясь заглотить воздух, которого почему-то перестало хватать…
5
Очнулся он на восьмые сутки. С трудом поднял отяжелевшие веки, увидев над собой белый свод, словно на какой-то станции метро. Но разве он в метро? Тогда почему кругом так тихо? Вялая память не подсказывала, где он, что с ним? Гриша попытался повернуть голову, но даже это лёгкое движение причинило нестерпимую боль во всём теле, он застонал. И тотчас же над ним вырос некто в белом и, кажется, что-то сказал или спросил. Голос раздался откуда-то издалека, Гриша не разобрал слов. Он собрался было переспросить, но что-то острое вонзилось ему в левый бок и лишило последних сил. Он уже не слышал, как вокруг его койки суетились люди в белых халатах, как поднимали его слабую, почти безжизненную руку, слушая едва различимый пульс. Как молоденькая медсестра торопливо сделала ему один за другим два укола. И как потом врачи удалились из палаты, оставив его на попечении сиделки, пожилой женщины в пенсне.
В последующие две недели Гриша Митричев то приходил в себя, то вновь погружался в забытьё. То вдруг поднимался в небесную высь на У-2, то оказывался в подворотне, пространство которого было поделено на два треугольника, светлый и тёмный. Видел полные горя глаза матери, пытался её успокоить слабой улыбкой; видел мелко дрожащий подбородок Павлика и изможденное лицо отца. Видел он и какую-то незнакомую, удивительно хорошенькую девушку, видел, как по её нежным щекам текли слезы, и она отирала их белым платочком, зажатым в маленьком кулачке. Он хотел спросить, кто она такая, но сил даже на столь короткую фразу ему не хватало, он закрывал глаза и проваливался куда-то в темноту.
Только на двадцать четвёртые сутки он, наконец, пришёл в себя. В это время в палате находилась пожилая сиделка в пенсне, воспринявшая это событие вполне спокойно. Она встала со своего стула, стоявшего чуть в стороне от койки Гриши, подошла к нему и спросила, как он себя чувствует. Вместо ответа слабый ещё парень чуть прикрыл веки, что означало – нормально.
К счастью вскоре дела его и вправду пошли на поправку. От врачей он узнал, что заточка, которую ему вонзили в подворотне, прошла всего в двух сантиметрах от сердца. Возможно, что и это не спасло, если бы его так быстро не доставили в больницу. Тут уж он должен благодарить…
– Сам увидишь от кого, – заинтриговал Гришу молодой краснощёкий врач в белой шапочке.
Однажды в послеобеденный час, задремавший Гриша, услышал, как тихо скрипнула дверь в его палату, и кто-то вошёл, сделав несколько робких шагов. Для визита родителей час ещё не пробил, а сиделка ступает более уверенным шагом. Впрочем, посетители могли прийти к любому и трёх его соседей, которых сейчас на месте не было. И как не сладка была дрёма, любопытство пересилило, он чуть приоткрыл веки…
Или же он всё-таки спал? Рядом с его койкой стояла девушка из его прежних видений. Русоголовая, кареглазая, небольшого росточка, накинутый на её плечи халат был ей столь велик, что девушка буквально тонула в нём, отчего облик её производил несколько комическое впечатление. Они долго смотрели друг на друга, затем Гриша улыбнулся; девушка ответила ему счастливой, приветливой улыбкой.
– Так это не сон? – едва слышно произнёс Гриша. Девушка лишь по движению его губ догадалась, что её о чём-то спросили. Сделав маленький шажок вперёд, она вопросительно подняла тоненькие бровки, как бы переспрашивая.
Собравшийся с силами Гриша намеривался повторить вопрос, но его опередил вошедший в палату молодой краснощёкий доктор – Иван Иннокентьевич.
– Ну, поблагодарил свою спасительницу? – весело улыбаясь, спросил он.
– Нет, нет, что вы! – бойко запротестовала девушка. – Это я должна благодарить, я! – от досады на несправедливые по её мнению слова доктора, она всплеснула огромными рукавами-крыльями своего халата. – Он спас мне и жизнь и…честь, – девушка совсем смутилась, и румянец залил её нежные щечки.
– Вот как! – удивился Иван Иннокентьевич. – Да ты у нас герой, стало быть, Григорий?
Тут уж и Гриша засмущался. Он не мог постичь смысл горячих реплик этой милой девушки, облачённой в безразмерный халат. Спас ей жизнь… герой… нет, это перебор, конечно. Ну, врезал одному негодяю, с другим сцепился, потом эта страшная боль под левой лопаткой… А более он ничего и не помнил, очнулся уже на больничной койке. Хотя, если честно, слышать слова благодарности от такой девушки было чертовски приятно.
Первая беседа молодых людей долгой не была, оба конфузились, растеряно улыбались друг другу, и когда Иван Иннокентьевич, ненадолго покинувший палату, вновь вернулся и попросил гостью особо не утомлять слабосильного ещё паренька, девушка, присевшая на краешек кровати Гриши, поспешно поднялась и безропотно направилась к выходу, не смея перечить доктору. И как Гриша не харахорился, заявляя, что великолепно себя чувствует, Иван Иннокентьевич был непреклонен: на первый раз достаточно.
В открытых уже дверях милую гостью задержал вопрос Гриши, продублированный доктором: Гриша ещё не мог говорить достаточно громко:
– Он спрашивает ваше имя.
– Тоня, – девушка мило улыбнулась.
– А он – Гриша, – повторил за своим пациентом Иван Иннокентьевич.
– А я знаю! Я завтра приду ещё, можно? – Тоня вопросительно подняла свои тоненькие бровки, глядя на доктора.
– Ну, если Гриша не возражает…
Тот так отчаянно замотал головой, что она у него закружилась.
– Не возражает, – рассмеявшись, «перевёл» Иван Иннокентьевич.
Прошло всего несколько минут с момента ухода Тони, как в палате появились Алёна и Павлик. Увидев на похудевшем лице старшего сына улыбку, а в глубоко запавших глазах весёлые искорки, Алёна не выдержала и, опустившись без сил на придвинутый к кровати стул с белой прямой спинкой, заплакала, перепугав своих сыновей. И долго не могла успокоиться, свыкнуться, наконец, с мыслью, что самое страшной – позади.
Те несколько недель, что жизнь Гриши висела на волоске и врачи избегали давать какие-либо прогнозы, за исключением обычного будем надеется, дались ей очень тяжело. Беда, случившаяся со старшим сыном притянула за собой и другую. Пётр на своём коксогазовом заводе отравился какими-то ядовитыми парами при аварии и слёг в местную больницу – бревенчатое здание барачного типа под треугольной крышей, где, как в чистом поле гулял ветер. А перевозить его в Москву врач не разрешил, больно уж плох был Пётр. И Алёна каждый день моталась в Горки после работы, ночевала там, успокаивала свёкра со свекровью, а утром ни свет, ни заря возвращалась в Москву. К тому времени она устроилась на хорошее место – контролёром в Самотёчные бани. Но и обстирывать извозчичью братию не перестала, лишняя копейка в доме позарез нужна была. О том, что стряслось с отцом, Грише не говорила, чтобы не расстраивать, а на его расспросы, почему не приходит отец, отвечала путано, глаза пряча, и Гриша решил, что он опять запил.
Произошедшее со старшим сыном так сильно подействовало на Алёну, что ей почему-то стало казаться, что нечто подобное непременно случится и с Павликом. И совсем уж нелепые предположения посещали её: те, кто чуть не убили Гришу, непременно ищут теперь её младшего сына. А совсем доконала её беда с мужем. Тут уж, она была твёрдо уверена в этом, Бог наказал её за ту невольную радость, что испытала она, когда Пётр переехал в Горки и фактически перестал с нею жить. Вот за грешные эти радости и воздалось ей теперь.
Отчасти душу облегчала разговорами с Аглаей Колупаевой. Когда огромная коммунальная квартира затихала, они выходили на кухню, чаёвничали и досыта разговаривали, иной раз и до самого рассвета, не замечая времени. Аглая же и за Павликом приглядывала, пока Алёна ездила от сына к мужу. И накормит парня, и напоит, и спать уложит и строго прикажет по улицам зря не шататься, тем более в вечернее время. Если б не она, совсем туго пришлось бы Алёне. И вот, наконец, радость долгожданная, Гриша на поправку пошёл, у Алёны малость от сердца отлегло, теперь бы Петра на ноги поднять.
А к выздоравливающему Грише чуть не каждый день (Иван Иннокентьевич разрешил) зачастили разные делегации. То соученики по аэроклубу, то со двора приятели, то ватага шумных школьных товарищей. И даже Оля Кудрявцева приходила вместе со всеми и вела себя так, словно имела на Гришу какие-то права. Прозрачно намекала, что в тот роковой вечер он провожал именно её. И при этом загадочно молчала… Впрочем, другие девочки тоже пытались поухаживать за раненым героем, однако негласное соперничество это продлилось недолго.
Как-то раз, когда Гриша восседал, словно султан, на своей койке в окружении навестивших его парней и девчонок во главе с Олей Кудрявцевой, в палату в неурочный для себя день и час вошла Тоня. Гриша столь искренне обрадовался её неожиданному визиту, что всем сразу стало ясно, кто завладел его сердцем. Ребята с любопытством разглядывали гостью своего товарища, немного растерявшуюся от такого количества устремлённых на неё глаз. А девочки всё, как одна обиделись на неблагодарного Митричева и ушли, полоснув счастливую соперницы завистливыми взглядами.
Возбуждённо-радостный Гриша, не отводя восторженных глаз от Тони, пожимал на прощанье руки парням, а о девочках, и думать забыл. Оставшись вдвоём – один из Гришиных соседей куда-то ушёл, а другой, укрывшись одеялом с головой, мирно спал, несмотря на гвалт, стоявший в палате, – они, молча, смотрели друг на друга и улыбались. Да и к чему слова, когда взгляды их были красноречивее всяких слов!
Тоня спохватилась первая и стала перекладывать из сумки на тумбочку, стоявшую в изголовье Гришиной кровати гостинцы. Яблочки нового урожая с едва покрасневшими бочками, разноцветный мармелад в кульке из серой бумаги, арахисовую халву в железной расписной коробке, розовые и белые дольки зефира.
Кроме сладостей, коими Тоня из раза в раз баловала Гришу, заботилась она и о его духовной пище. Ветхие, с засаленной обложкой книжки «Нового мира», где на протяжении трёх уже лет печаталась шолоховская эпопея «Тихий Дон». Журналы эти принадлежали семейству Тони, и Гриша читал их не спеша, а вот зачитанную до дыр «Как закалялась сталь» она взяла в библиотеке. На книгу эту, оставившую в душе Гриши неизгладимое впечатление, выстраивались очереди, и библиотекарь ревностно следила за тем, чтобы читатель возвращал её в точно обозначенный в циркуляре срок. Гриша прочёл её залпом, за полтора дня и теперь с благодарностью возвратил книгу заботливой девушке. А пока она убирала её в сумку, аккуратно перелистывал страницу за страницей журнала, предвкушая захватывающее чтение.
– Тебе вставать уже можно? – спросила Тоня, усаживаясь, как обычно, на краешек кровати.
– Можно, но дальше палаты меня не выпускают пока. А что?
– Нет, ничего, просто в вестибюле мои родители… Я позову их, ладно?
– А зачем? – невпопад спросил опешивший Гриша.
Тоня улыбнулась.
– Должны же они тебя поблагодарить! Они и так переживали, что раньше прийти не могли – папа был в долгой командировке, только вчера приехал, а послезавтра снова уезжает. Я маму вообще-то приводила, но тогда ты был без сознания… Так я скажу, чтобы они пришли, ладно?
Гриша чувствовал себя неловко. Ну, к чему эти благодарности! Он думал, что они как всегда посидят вдвоём, поболтают, что он будет опять держать её маленькую ладошку в своей руке, а тут – родители…
Тоня, угадав, что происходит на душе её храброго заступника, одарила его одной из своих очаровательных улыбок.
– Они у меня очень хорошие, вот увидишь. А мама просто влюблена в тебя.
– А ты? – вырвалось вдруг у Гриши.
Тоня, открывавшая в эту минуту двери, на миг обернулась и так посмотрела на него, что Гриша чуть не задохнулся от нахлынувшего на него счастья.
Минут через пять в палату вошли высокого роста мужчина в белой рубашке «апаш» с расстегнутым воротом и закатанными до локтей рукавами, лысый, с массивным носом и очень миловидная женщина, в платье «чарльстон» со слегка заниженной талией, отделанное аппликацией. Она была копия Тони, только повзрослевшей.
Михаил Александрович крепко, но осторожно пожал руку Гриши, выразил восхищение его бесстрашным самоотверженным поступком, назвал его настоящим комсомольцем. А Мария Васильевна по-матерински просто обняла его, тоже собралась было сказать какие-то тёплые слова, но не выдержала, заплакала.
– Если бы не вы, если бы не вы! – качала она головой, покрытой кокетливой белой шляпкой, поля которой были украшены декоративными васильками.
И Михаил Александрович, отвернувшись к окну, стал усиленно сморкаться в большой клетчатый платок, вынутый им из кармана брюк. Тоня принялась утишать родителей, а у Гриши от похвал загорелись уши. И тут весьма кстати в палату вошла Алёна с Павликом. Далее последовало знакомство, новые слова благодарности, новые слёзы.
А Павлик тем временем, углядев на тумбочке брата соблазнительные пузатые кульки, незаметно для окружающих в какие-то несколько минут едва ли не ополовинил их содержимое. Он частенько помогал Грише таким образом справиться с провиантом: съесть всё, что приносила одна только, Тоня ему всё равно было не под силу.
Впрочем, происходили и менее трогательные встречи. Как только Гриша немного пришёл в себя, к нему зачастил некий милицейский чин по фамилии товарищ Обжигов, как он сам представился. Кругленький, как колобок, маленький он каждый раз неожиданно появляясь в палате Гриши, садился на стул возле его койки, снимал фуражку и вытирал платком обильно вступивший на высоком лбу пот. Затем тщательно протирал внутреннюю часть фуражки. И только после этих операций задавал один и тот же вопрос: как выглядели напавшие на Гришу люди?
Гриша честно отвечал, что в полумраке подворотни хорошенько их не разглядел, да и времени для этого не было. А последовавшее затем длительное пребывание без сознания, память его явно не освежило. Помнил только, что один был невысокого роста в надвинутой на глаза кепке, другой – чуть выше с квадратным, выступающим чуть вперёд подбородком, удар по которому Грише так и не удалось нанести. Обжигов всё скрупулёзно записывал в свой обширный блокнот и уходил, но в другой раз вновь задавал этот же вопрос: как выглядели нападавшие?
Об этом же он интересовался и у натерпевшейся страха Тони, воскрешая в её памяти пережитые ею жуткие минуты. Но она помнила ещё меньше Гриши, так была перепугана. Хотя в первые дни после случившегося она едва ли не в каждом встреченном молодом мужчине в кепке видела одного из своих несостоявшихся насильников.
Где-то дней через десять Грише уже было позволено выходить на прогулки, и они с Тоней неспешно бродили по засыпанным палыми листьями дорожкам территории больницы: Гриша лежал в расположенном неподалёку от его дома институте скорой помощи им. Склифосовского. Впрочем, местные аборигены называли её на прежний лад Шереметьевской больницей, по имени отстроившего её более столетия назад графа.
А в начале зимы Гришу выписали. Домой его сопровождала Тоня, по случаю такому прогулявшая занятия в институте: она училась в Московском институте новых языков, сокращённо МИНЯ, где, кстати, преподавали её родители. Они и благословили дочь на этот прогул, строго-настрого наказав ей доставить Гришу, домой в целости и сохранности.
Алёна в этот же день, так уж совпало, забирала из подмосковной больницы Петра, которому было запрещено возвращаться на прежнее место работы на коксогазовом заводе. Выглядел он неважно, в продуваемой насквозь ветрами больнице этой он ещё и воспаление лёгких подхватил, исхудал, позеленел и еле держался на ногах. Потому сразу в Москву не поехали, Пётру такая дорога пока не под силу была. Решили ночь провести с его стариками.
…Морозный воздух кружил голову, Гриша, одетый в тёплый овчинный тулуп, шёл в сопровождении Тони по Сухаревке. Он будто другими глазами смотрел вокруг. Казалось, что изменилось здесь едва ли не всё, и в то же время ничего, в общем-то, не изменилось. Разве что подрос на пару этажей многоэтажный дом, строившийся неподалёку от кинотеатра «Форум». Надстраивали на этаж-другой и двухэтажные дома, расположенные по обе стороны Сухаревки, которая сделалась гораздо шире прежнего, за счёт того, что возле выходивших на неё домов ликвидировали палисадники. А сама улица, тоже, как и Гриша, была подвергнута серьёзной операции. Разрезавшие её посередине рельсы были выкорчеваны и вместо привычных трамваев теперь по ней катили автобусы да троллейбусы.
Гриша был очень рад вот так неспешно идти вместе с любимой девушкой (он пока что не признался ей в любви, но собирался сделать это в ближайшее же время). Он немного стеснялся своей комнаты-коморки, стеснялся, что Тоня узрит всю её убогую обстановку. Но нельзя же было сказать ей перед подъездом: спасибо, далее я пойду сам!
Однако Тоня, казалось, и не обратила внимания на всю неприглядность старого обшарпанного дома, где располагалось общежитие извозчиков, и на само помещение, в котором проживали Митричевы.
Дома никого не было, даже Павлика. Ему старший брат категорически запретил пропускать школьные занятия, сказав, что благополучно доберётся до дома сам. Разумеется, не было и Алёны, уехавшей к мужу. Зато Арон Моисеевич точно поджидал своего юного соседа. Как только Гриша с Тоней появились в тесном, загромождённом всяким хламом коридоре общежития, как он выскочил откуда-то, как чёртик из табакерки. Одетый в тёплую клетчатую рубашку, ватные штаны и валенки, голенища которых были срезаны, он принялся преувеличенно радоваться возвращению Гриши, восхвалять его геройский поступок и, быстро смекнув, кто идёт рядом с героем, воскликнул, что ради такой девушки можно было сразиться и с большим количеством бандитов!
Наверно потоки восхвалений ещё долго бы лились на юные головы, но тут в коридор вышла тётя Аглая Колупаева. Она расцеловала молодых людей (с Тоней она познакомилась ещё в больнице), всплакнула и повела их к себе в комнату.
– Голодные, небось, а у меня и щи ещё горячие, и пироги с ливером поспели. Идёмте, мои хорошие, покушаете. А Павлик вернётся, поймёт, где мы.
Арон Моисеевич, прервавший на полуслове свои хвалебные речи, ещё немного потоптался в пустом коридоре и ушёл к себе, что-то бормоча себе под нос и размахивая руками.
6
В авиацию Григория Митричева не взяли, как и в армию вообще. Не прошёл медкомиссию. Успокоили, правда: через годик, через два, когда здоровье его окончательно окрепнет, его охотно возьмут. Может быть, даже и в авиацию. А пока займись чем-нибудь другим, посоветовали в военкомате.
Другим… Гриша не мыслил себе без авиации, как и многие ребята его поколения. Его заветной мечтой было стать военным лётчиком. И вот мечта эта гибла на глазах. А ведь он прекрасно себя чувствовал, последствия страшной раны никак не беспокоили его. Но врачи почему-то ему не верили, а верили каким-то бумажкам, в которых неизвестно что было написано! Через годик, через два… Легко им говорить, а что ему делать эти два года? Поступить в институт, как советовала переживавшая за него Тоня, и слушать изо дня в день лекции в компании девчонок?
– У нас не только девчонки, есть и парни, – возразила ему Тоня.
– Парни должны в армии служить, – Гриша был категоричен.
– Что, все что ли? – Тоня едва сдержала улыбку.
Они с Гришей прогуливались по Цветному бульвару перед тем, как отправиться в «Форум» смотреть «Весёлых ребят». О билетах Гриша позаботился заранее, отстояв длиннющую очередь, чуть ли не двумя плотными кольцами обнимавшую прямоугольное здание кинотеатра.
– Все! – отрезал Гриша. – Как можно не хотеть служить в армии? – недоумевал он. И с презрением подумал о ненавистном не только ему, но и всем ребятам Троицкой улицы Шурке Шишкове, который боялся армейской службы, как огня. Вот он-то и определился в институт. А теперь Тоня – Тоня! – предложила и ему нечто подобное, невольно уравнивая его с Шуркой! Такой удар по самолюбию Грише пережить было трудно.
– Если все будут военными, то кто же станет лечить людей, строить дома, писать книжки? – задала резонный вопрос Тоня. – Кто тогда написал бы так понравившиеся тебе «Как закалялась сталь» или «Тихий Дон»?
Гриша слегка поумерил пыл, согласился нехотя, что, конечно, не все должны быть военными, но он – непременно должен!
– И будешь! – убеждённо сказала Тоня, беря его под руку. – Вот выздоровеешь окончательно и поступишь в своё лётное училище!
– Авиаучилище, – поправил её ободрённый уверенностью девушки Григорий.
– Вот и хорошо, – Тоня ещё теснее прижалась к нему.
Они как раз в это время проходили неподалёку от многоэтажного дома, фасад которого выходил на бульвар. Под аркой его и напали на Тоню два негодяя…
Она опустила голову, замолчала, улыбка сошла с её губ. Гриша скосил глаза на арку, где и днём царил зловещий полумрак…
Они остановились и молча, смотрели друг на друга. А потом Тоня сказала:
– Пойдём скорее, холодно. Да и на сеанс можем опоздать.
И хорошо утоптанная дорожка заскрипела под их скорыми дружными шагами. Стоял морозный декабрь.
В канун нового, 1940 года, Гриша собрался, наконец, сделать Тоне предложение. Вот только подходящего момента ему всё не предоставлялось для этого. На улице во время прогулки – холодно. В кино – слишком людно, а дома у Тони он чувствовал себя как-то сковано и опасался, что в самый неподходящий момент в комнату войдут родители Тони. Но и откладывать объяснение не было более никакой возможности. Как-то раз, попав на вечеринку с Тониными однокурсниками, он воочию убедился, каким повышенным вниманием пользуется она у мужской её части. И это ей льстило! Ревнивым взглядом Гриша отмечал, как задорно она смеётся, выслушивая очередной, пошлый, как ему казалось, комплимент от какого-нибудь студентика, при этом успевая бросить на мрачного Гришу весёлый взгляд.
Нет, тянуть с этим нельзя было, уж очень бойкие ребята учились с нею вместе. И Гриша выбрал для решительного разговора новогодний праздник, встречали который у Тони на квартире в прежней студенческой компании.