Георг Тракль: человек и поэт

«Помраченье и сон»

На одной из фотографий того времени у него лицо преступника: низкий, сдавленный лоб между причёсанными на пробор, как у официанта, волосами и выражение, полное пугающе сильных инстинктов: похотливо впивающиеся глаза, нос с раздутыми ноздрями и рот с его сладострастными чертами.

Никто не любил его. Ложь и разврат поедали огнём его помыслы в меркнущей комнате. От голубого шороха женских одежд он цепенел превращаясь в каменный столп и в дверях проступало ночное обличие матери. Над его изголовьем вздымалась тень зла.

«Помраченье и сон»

Не следует представлять Тракля как чуждого миру юношу или деградирующего городского слабака, как это делали некоторые.

Его чудовищная жизнестойкость, его физическая и злая натура резко контрастировали со складом его души – меланхолией. Крепкий и выносливый организм лишь удваивал его страдания, поскольку практически никакое одурманивающее средство не могло его одолеть и тем самым принести покой его духу. Тракль шёл по жизни решительно и прямо, лишь его голова была слегка склонена под гнётом мучительно ясного сознания. Иногда его физическая сила толкала на такие поступки, о которых он впоследствии горько сожалел. Однажды ночью в одной из инсбрукских кофеен он подошёл к буфету за сигаретами; поскольку девушка за стойкой не сразу обратила на него внимание, продолжая флиртовать с каким-то господином, он одним движением, бесхитростно и как само собой разумеющееся, поднял этого господина и отставил в сторону. Поднялись шум и ругань; Тракль же долго с удивлением смотрел на подбежавших друзей и спрашивал их, что, собственно, произошло.

Он мог выдерживать чрезмерное количество алкоголя, но даже в состоянии опьянения никогда не терял самообладания. То, что он описывает в «Зимней ночи» [«Winternach»], он пережил сам после дьявольского спора со скульптором Отмаром Цайлером, когда посреди ночи бежал по железнодорожной насыпи из трактира в Халле в сторону Инсбрука. На следующее утро его нашли в снегу перед своим домом в Мюлау – от этого ледяного ложа он даже не простудился.

Зимняя ночь

Winternacht

Выпал снег. После полуночи опьянённый пурпурным вином ты покидаешь удел человека, красное пламя его очага. О темнота!

Чёрен мороз. Земля затвердевшая, привкус горечи в воздухе. Сходятся звёзды твои в зловещие знаки.

Окаменелой поступью ты дорожную насыпь вминаешь, с глазами округлыми, словно солдат, что штурмует чёрный окоп. Avanti!

Горький снег и луна!

Красный волк, которого ангел душит. Ноги твои шагая трещат словно лёд голубой и улыбка в которой сполна гордыни и горя в камень твой лик обращает и перед сладостной жаждой мороза бледнеет чело;

а порою оно поникает в молчанье над сновидением Стража, который в древесной лачуге своей долу припал.

Стужа и дымка. Белое рубище звёздное обжигает твои утомлённые плечи и сердце твоё металлическое стервятники Господа рвут.

Каменный холм. Забвенно и тихо плоть охладелая в снег серебристый растапливается.

Чёрен сон. Слух подолгу внимает звёздным тропам во льдах.

К пробужденью звон колокольный раздался в деревне. Из восточных ворот в серебре проступил розовеющий день.

Рука об руку со знанием зла идёт знание об окончательном уничтожении жизни. Мощь зла в Тракле усиливала и укрепляла чувство близости смерти, которое больше никогда его не покидало.

Глубоко осознавая нищету и безрадостную земную действительность, он не мог по-настоящему увлечься женщиной, укоренённой в земном, не мог обольститься иллюзией романтической любви. Разумеется, в мещанской среде лишь немногие из невинных созданий влюбились бы в него; женская истерия, как проявление вырождения, тяготила его, как и любое другое отклонение. Тракль принадлежит к тем немногим лирикам, которые не включили в своё творчество ни одного настоящего любовного стихотворения; поэтому женщины его почти не читают и не понимают. Как и большинство мужчин, он, вероятно, временами тоже жаждал и верил в спасение через женщину: это доказывают его стихи, в которых часто появляются прекрасные образы влюблённых. Но в итоге он осознаёт ослепление любящих и предвидит, что однажды время сорвёт с их глаз розовые покровы.

Те, кто проплывает мимо него в лодке, кажутся ему «весьма дивными» [«sehr wunderbar»], словно из сказочной страны, в которую Прозревший сам себе закрыл путь; он погружается в молитву за себя и за них, думая об их ночном упоении, о том, как в расслаблении тел их души мнят себя искуплёнными. Вечером в День всех усопших он слышит их вздохи в ветвях: возможно, они зачинают дитя, которому, подобно им самим и многим другим на кладбище рядом – и матерям, и детям, – суждено истлеть.

Это мироощущение нашло своё наиболее лаконичное и глубокое выражение в стихотворении «Во тьме» [«Im Dunkel»], первоначально озаглавленном «Всё темнее» [«Immer dunkler»]: весной, во время пробуждения земли, божественная душа должна пребывать в молчании, она видит на распускающемся дереве зеленеющий крест, и тот, кто несёт эту душу в себе [der Tragende], Одинокий [der Einsame], остаётся наедине со своей вечной судьбой, которую олицетворяют звёзды над ним; но рядом с ним, под деревом, что однажды послужит для креста, мужчина и женщина познают друг друга, и влюблённые погружаются в опьяняющий сон. Здесь раскрывается вся тоска и глухая тяжесть любви – этого островка в расколотом мире поэта:

В сумерках

Im Dunkel

Дышит душа тишиной – в просинь весеннюю.Под ветвями вечерними влажнымиЛики влюбленных в экстаз погрузились.О зеленеющий крест. В потаённой беседеПознали друг друга мужчина и женщина.Вдоль стены обнажённойВ окружении звёзд своих Одинокий бредёт.В лунном свете над тропами в чащеПустошь пониклаОхоты и травли забытой; взор лазуриСквозь разломы  в скалах пробился.

Именно потому, что женщины так отчаянно цепляются за этот обман любви, он так сильно жалеет их; ему кажется, что их доля тяжелей, и что им приходится идти на гораздо большие жертвы, чем мужчине. Их стенания навеивают на него ещё большую печаль, потому что это беспомощные стенания тварных существ, а противовес духа чаще всего лишь сбивает их с толку, а не освобождает. Он в отчаянии взывает к Богу, моля сжалиться над ними, и сострадает женщинам – служанкам и блудницам, – столь беззащитным перед похотью и мужчиной. Вина мужчины, сделавшего женщину матерью, зловеще проступает на фоне баллады о брошенной, опустившейся и умирающей в родах юной служанке.

Тракль с уважением говорил о блудницах, «женщинах рода людского» [«die menschlichen Frauen»] (по Вайнингеру), которые вынуждены обходиться без всякой сердечной любви и героически переносят своё положение изгнанниц из человеческого общества. Иногда блудницы представлялись ему чуть ли не монахинями своего времени. Одной такой девушке, которую он в честь героини Достоевского назвал Соней, он посвятил одноимённое стихотворение.

Однажды, находясь у друга, Тракль прочитал легенду о святой Афре, средневековой куртизанке, которая, обращенная епископом, превратила свой бордель в женский монастырь; из этого впечатления и родилась «Афра».

Лишь один образ женщины постоянно возвращается в его поэзии и мысленно сопровождает его до самого смертного часа, когда она, качаясь, бредёт по роще и приветствует павших героев – это образ сестры (его младшей сестры).

Все пути приводят к истлению черному.Под золотою ветвью созвездий и ночиКолыхается призрак Сестры в обезмолвленной роще,Чтобы приветить души героев, кровоточащие головы;И темные флейты осенние тихо поют в камышах.«Гродек»

Она была его спутницей в играх юности и горячо любима им, как и всей семьей.

К Сестре

An die Schwester

Где пройдёшь ты, там осенний вечер,В кущах голубая лань поёт,Пруд совсем один под вечер.Тихо стайка птиц поёт,Над очами грустны своды.Смех твой тоненько поёт.Обратил Бог веки в своды.Пятницы Страстной дитя – льнут все звёзды по ночамК твоему челу под своды.

Он одаривал её своей добротой и окружал «нежной и вместе с тем гневной заботой» (Бушбек). Брат и сестра были очень похожи: будучи поздними детьми, они от этого тяжело страдали, несли в себе дикость и внутренний разлад, были полны борющихся инстинктов и близки ко злу и безумию. Сестра получила образование пианистки, очень рано вышла замуж (в 18 лет), весной 1914 года тяжело заболела в Берлине и в 1917 году, в состоянии душевного расстройства, застрелилась. Тракль видел в ней своё отражение, только смещённое в сторону совершенно безвольной женственности. Поэтому он содрогается, когда она появляется в зеркале;

Временами он вспоминал своё детство, наполненное болезнями, мраком и ужасом, потаёнными играми в звёздном саду <…>. Из голубого зеркала проступал истончённый облик Сестры и он замертво падал во тьму.

Или поэт приходит в восторг, когда сестра, подобно пылающему демону, возникает посреди его осени.

Но когда под деревьями голыми он в мыслях вынашивая Огненное, по осенней спускался реке, предстал перед ним во власяных одеяниях пламенный Демон, Сестра.

«Помраченье и сон»

Из некоторых фрагментов можно заключить, что эта любовь не была свободна от чувства вины.

Ненависть поедала огнём его сердце, сладострастие, когда в зеленеющем летнем саду молчаливое Дитя он насиловал, в лучистом сиянии которого он свой лик окутанный мраком узнал.

«Помраченье и сон»

В «Видении зла» [«Traum des Bösen»] последняя строка звучит как признание:

В парке, дрожащие, познали  друг друга брат и сестра.

Во всяком случае, он чувствовал себя связанным с сестрой особой судьбой и, возможно, именно поэтому, став более зрелым и уверенным, он проявлял к ней еще больше человеческого сочувствия и после посещения больной сестры мог написать: «Она заслуживала любви добрых людей больше, чем я». Двуполость этого мира обычно становится для нас первым и самым ясным признаком его внутренних противоречий – двойственной природы субъекта и объекта, добра и зла, Бога и человека. Противоположности стремятся к единству – либо через слияние, либо через уничтожение одной из них.

В характере сестры, в её смелости и художественной интуиции было много юношеского. Поэтому в своих стихах он преображает её в деву-юношу:

Отрок лучистыйПроступает Сестра среди осени…«Покой и безмолвие»

…лучисто сияя Отрока тень голубая во мраке восстала, смиренный напев; над верхушками крон зеленеющих, над хрустальными рифами лик Сестры убелённый лунные крылья расправив взлетел.

«Откровение и закат»

И, по аналогии с собой – странником (Fremdling), – он называет её Странницей/Пришелицей (Fremdlingin), которая, подобно ему, страдает от земного и жаждет освобождения.

Когда я шатаясь лунатиком вдоль каменных келий бродил, и в каждой из них горела лампадка покойная, медный подсвечник, и когда коченея от холода упадал я на ложе, у моего изголовья вновь восставал чёрный призрак Пришелицы и лик свой скрывал я в ладонях медлительных.

«Откровение и закат»

[Da ich nachtwandelnd an steinernen Zimmern hinging und es brannte in jedem ein stilles Lämpchen, ein kupferner Leuchter, und da ich frierend aufs Lager hinsank, stand zu Häupten wieder der schwarze Schatten der Fremdlingin und schweigend verbarg ich das Antlitz in den langsamen Händen].

Размышляя о Страшном суде и воскресении мёртвых, он лелеет прекраснейшую из надежд – исчезновение разделения на два пола. В «Песне о закатной стране» [«Abendländisches Lied»] говорится:

…лучезарно подъемлются посеребрённые веки возлюбленных

– род единый.

[strahlend heben die silbernen Lider die Liebenden: ein Geschlecht].

Возможно, именно в этом влечении к сестре, в «тёмной любви дикого рода» [«der dunklen Liebe eines wilden Geschlechts»], Тракль впервые остро ощутил проклятие вырождения, которое всегда его угнетало.

Темна любовьЧто одичалый род терзает…«Страсти»

Корни этого чувства и его доминирующее влияние на поэта необходимо искать как можно глубже. Непрекращающаяся борьба Тракля с самим собой была заложена уже в несхожести его родителей: отец – чистокровный банатский шваб, исполненный немецкой душевности и привязанности к дому (говорят, в его облике было что-то умиротворенное, доброе и монашеское); в матери же текла славянская кровь, её «белый лик» [«weißes Antlitz»] часто возникает в стихах Тракля, словно лик мстительницы.

Забытьё тёмных ядов бездонно, в нём звёзд полнота и белый лик матери, лик её каменный.

«Помраченье и сон»

Внешне поэт был скорее похож на неё, чем на отца, однако отцу он придавал большее значение. Этот конфликт кровей позволяет легче понять многое, что иначе остаётся загадочным: его чувство отчуждённости среди немцев, горячую любовь к Достоевскому, демоническое и монашеское в его натуре.

Подобные смешения разнородных национальных особенностей в одной семье, безусловно, встречаются часто. Семья Тракля в этом отношении ничем не выделялась в Зальцбурге, его братья и сёстры живут среди нас, ничем особо не привлекая внимания. Лишь в гении эти чужеродные силы столкнулись и разрушили его. Безмерную ненависть, которая порой пробуждалась в нём к чуждым и губительным началам, он сдерживал убеждением, что и родители, как и он сам, были жертвами. Он часто говорил о себе как о внуке, на котором лежит вся вина предков; отец и мать – враги в его груди.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Der Mensch und Dichter Georg Trakl. In: Ludwig von Ficker (Hrsg.): Erinnerung an Georg Trakl. Brenner-Verlag, Innsbruck 1926, S. 21—82

2

Речь идёт о 9-м издании полного собрания сочинений Георга Тракля. Дата публикации в оригинале не указана.

3

Тексты стихотворений Тракля взяты из книги моих переводов: Георг Тракль, «Откровение и закат»/ «Издательские решения», 2026 г.

4

стихотворение «Passion»