За мной не занимать

Никогда

Сзади слышится грохот, но я не оборачиваюсь. Я знаю, что это мой младший сын в приступе радости от наступившего дня атаковал стенной шкаф и, как и каждое утро, плохо закрепленная полка обрушилась на пол. Я давно мог бы ее закрепить, но Пашка каждое утро субботы так счастлив, снося эту полку, что я не хочу лишать его радости разрушения. Слышится радостный визг и шлепки – это он победно топчет поверженную полку и одежду с неё голыми ногами. Секунда – и он прыгает на меня сзади, едва не задушив, валится вместе со мной на кровать, утыкаясь носом в шею, хватая за нос и за уши. Через пару месяцев моему младшему сыну будет уже десять лет, но природа сыграла со мной злую шутку, и у меня, такого самоуверенного нарцисса, появился сын, который не похож на обычных детей. Он сильнее, красивее, больше… но вот он скачет в трусах по квартире и гукает, смеется чему-то своему и не дает мне ни секунды покоя. Он другой, не такой, как все дети. Я терпеть не могу слово «больной»: больной – это когда температура, когда ножка болит, а он – другой. Другой настолько, что я даже не могу описать вам, как сильно он отличается от остальных детей. Я смотрю на него, слышу его смех – с каждым днем он все больше напоминает мне меня. Это ощущение может знать только отец – видеть, как его сын превращается в него самого. Пережив это однажды со своим старшим сыном, я вновь переживаю это с младшим. Я смотрю в его светлые, полные радости и света голубые глаза, и не всегда вижу в них понимание. Каждый раз, когда мой сын стучит своими ладошками в телевизор, я верю, что это не он меня не понимает и не слышит. Я заставляю себя сказать себе: «Это ты его не слышишь. Это ты его не понимаешь».

Знаете что, вот я сижу у постели сыновей несколько лет назад. Я слышу их сопение и храп. Я вижу их разбросанные по кровати ручки и ножки. Я чувствую их детский запах. И эти чувства проникают в меня, как газ, я впитываю их не разумом или сердцем – всем своим телом, душой я всасываю в себя это ощущение, чтобы каждую секунду помнить – вот они. И прошло много лет с тех ночей, когда они спали в одной кровати, а я помню каждой клеткой и сейчас, когда старший Андрей валяется, размахивая волосатыми ногами, слушает музыку, которой я зачастую не понимаю, хрипло разговаривает со своими девушками, помню те ночи. Когда мой младший храпит на весь этаж и будит меня в пять утра, я вспоминаю те ночи. Не потому, что стало хуже, а потому, что прицельной моя нежность к детям была именно тогда. Я приезжаю к своему отцу – дважды деду – и, выходя из машины, жму ему руку. Мой сын, садясь ко мне в машину, жмет руку мне. Он уже давно не целует меня. Он становится мужчиной, и целовать меня в щеку – моветон. А я смотрю на них обоих порознь или вместе и думаю, а все ли я делаю правильно?

Я никогда не говорил со своим младшим сыном. Вернее, я, конечно, говорю с ним постоянно. Я говорю с ним даже тогда, когда его нет рядом, я пытаюсь обратиться к нему. И уж конечно, когда я с ним, когда мы скачем по квартире, когда я тыкаю его носом в теплый живот, и он хохочет. Я злюсь, когда он ворует свое любимое лакомство – кукурузные хлопья. Я стараюсь держать себя в руках, когда он со скоростью урагана Катрин мчится по двору моего дома, вырывая кусты, траву и снося мусорные ведра под удивленные взгляды охранников и дворника. Я молитвенно прижимаю руку к груди, молча прося прощения. Они давно привыкли, хотя к такому привыкнуть трудно…

Пашка ударил своими детскими ладошками по машине скорой помощи, которая стояла во дворе. Он просто играл и уж точно не мог нанести никаких повреждений микроавтобусу с красными крестами. Водитель так не думал. Унылый крепкий мудак в форме вылез с переднего сидения и начал орать на моего сына, который испуганно отбежал в сторону своей няни, совсем не понимая, что происходит. Меня, бредущего по двору за ними, он не увидел. А я увидел, в тысячный раз в своей жизни увидел, как первобытная глупость и злость выливается на моего ни в чем не повинного, не виноватого в собственном изъяне сына. Как и сотни раз до этого, красная пелена застлала мне глаза, и дальше я помню все урывками. Помню, как я бил в дверь скорой, а водитель пытался кричать на меня через приоткрытое стекло. Помню, как все-таки вырвал дверь и за ноги вытащил его, хватающегося за руль. Как пытался, с лицом, видимо, изуродованным яростью, вколотить его в асфальт двора. А потом, когда охранники дома сбили меня с ног, оттаскивая от него, я увидел уже забывшего обо всем Пашку, носящегося концентрическими кругами и совершенно не обращающего внимания на меня, и сплевывающего кровь водителя, которого поднимали вышедшие из парадной врач и фельдшер. В тот момент я почувствовал полную пустоту внутри. Я вдруг понял, что как бы я ни хотел и что бы я ни сделал, мой сын не станет частью этого мира. Что эта странная исповедь не принесет никаких плодов. Родители крепче прижимают своих детей, увидев моего ребенка. Я слышу замечания, сказанные поучительным тоном, и мгновенно превращаюсь в сумасшедшего, готового избить вредную старуху или дать подзатыльник подростку, которые не сумели сдержать язык за зубами. Это не моя вина и не их – просто мир такой.

Раньше, лет семь назад, когда только-только стало известно, что ничего нельзя поделать, когда Пашка был еще маленьким и пухлым ребеночком, я мечтал, что вот еще пара лет и найдут способы лечить мозг таких детей. Я представлял операционную, полную света, и врачей в зеленых халатах. И как один из них выходит, улыбаясь над стерильной маской, и сообщает мне, что все хорошо, что пройдет пара дней и мой сын улыбнется мне осознанно. Так я мечтал. А потом вдруг понял, что эти надежды гнетут меня и похоронил их в себе. Зарыл так, чтобы ровная земля была сверху. И с тех пор, когда этот зомби фантазий пытается вылезти, я каблуками заталкиваю его обратно. Я сказал себе: твой сын вот такой, ты никогда этого не изменишь, смирись. И не смирился.

В последнее время я не могу писать ни о чем и ни о ком, потому что перед моими глазами все время стоит мой младший сын. И для меня эти истории о нем, «солнечном» ребенке – единственный способ рассказать самому себе, чего я так боюсь и жду. Думаю, это оттого, что он из маленького бестолкового карапуза превращается уже в полноценного подростка. Но все такого же бестолкового. Когда-то, много лет назад, я прочел одну книгу – кажется, Никулина, где герой выбирал между смертью, вернее, самоубийством, и продажей души. И когда некая сила предложила ему любое желание в обмен на эту самую душу перед прыжком с небоскреба, он согласился. Речь не о том, что выбрал он, а о том, что, прочитав это двадцать лет назад, я мечтал оказаться перед таким выбором – и мои желания менялись калейдоскопом каждый день. Деньги, власть, здоровье, мировое господство и умение телепортироваться. Не вспомнить всех безумств, которые я хотел получить в обмен на невнятный товар в виде своей души. И вот волосы поседели, ум помрачнел – и у меня есть лишь одно желание. Если передо мной взовьется дым нечисти, которая захочет забрать меня с собой, я скажу, что единственное, чего я желаю – это чтобы мой сын, моя плоть, стал нормальным. Чтоб я услышал его голос, как он выговаривает слова. Я думаю, что даже не воспринял бы это как чудо. Просто, если это произойдет, если он возьмет меня за руку, и мы пойдем вдоль парка, болтая о солнце, то я навсегда забуду всю свою жизнь до этого, считая ее выдумкой, затянувшимся сном, зыбью, понимаете?

Честно говоря, не помню, когда плакал последний раз до этого дня. Но сегодня ночью я вдруг почувствовал щекой, что подушка горячая – сквозь щетину ручейками полились слезы. Меня преследует один и тот же сон. Уже больше года с завидной периодичностью, словно гиена к спящему, он подкрадывается ко мне. Чувствует мою слабость и по клеточке, по нервному окончанию, по сантиметру проникает в подсознание, такое беззащитное во сне. Этот сон страшен тем, что он всегда разный. Что я иду, оступаясь в этой дреме, разными путями, но всегда прихожу к одному и тому же финалу. Я помню совершенно отчетливо, как я погрузился в этот ужас в первый раз – запомнил, потому что впервые открыл глаза среди ночи не медленно разлепляя веки, а как ставни, которые резко распахивают, чтоб увидеть солнце. Открыл в суеверном ужасе, что если я их сомкну хоть на одно ничтожное мгновение, то уже не смогу вернуться обратно. Этот сон – трясина, там в глубине собрались самые жуткие мои страхи и боли, как кикиморы они извиваются, лишь бы я поддался им и с головой скрылся в вонючей жиже.

Я чувствую его сразу, как животное. И в реальности и во сне – стоит ему, белобрысому, проснуться, двинуться, всхлипнуть – и где бы я ни находился в этот момент, я сразу обернусь. Я сразу открою глаза, когда мой сын едва-едва начинает просыпаться сам. Я вообще не уверен, что он хоть раз видел меня спящим. И вот я по какому-то дуновению понимаю – тут со мной, в этой темной комнате, мой сын Паша. Я не вижу его, но слышу, как он шебуршит, чувствую сладковатый подростковый запах, запах своего собственного ребенка – и вот я вскакиваю и ищу его руками в полной темноте, судорожно пытаясь наткнуться на всегда горячую кожу его. Я шарю вокруг, вслушиваясь и едва-едва, кончиками пальцев, стараясь дотянуться до него.

Дотянулся – и обхватываю его угловатое, жилистое тело, ладонями притягивая к себе. Он недовольно сопит, вырывается, и вдруг прижимается ко мне всем телом, щекочет мне шею русыми волосами, утыкается, что-то бормоча, мне в подбородок… Он очень подвижен, слишком быстр обычно – это часть его болезни, только сейчас он тих и спокоен. И вдруг, как сотню раз до этого, он отрывается… но смотрит на меня без тени безумия в своих светло-голубых глазах. Смотрит пристально и серьезно. И хотя вокруг меня в этом кошмаре всегда тьма, я слишком отчетливо, до малейшей родинки, вижу его лицо. Он молчит, едва заметно улыбаясь, а я холодею от осознания, что это снова тот самый сон. Руки мои леденеют и я не могу шевелиться, вглядываясь в фантом моего сына. Где-то внутри, в сознании, мигает красным сигнал тревоги, и в оглушительной, кристальной тишине время дает мне шанс проснуться. Но я не хочу, хоть и знаю, что будет.

– Папа, – отчетливо, но негромко говорит мой сын. Именно так, мечтал я, он и сказал бы мне когда-нибудь, случись чудо.

Он что-то говорит и дальше, но мне уже достаточно. Меня встряхивает, как ударом тока, и в ушах звенит окрик: «Проснись!!!». И я не могу остаться там с ним навсегда, потому что точно знаю, что это сон. Но я все равно цепляюсь за каждую секунду, вглядываясь в его такое серьезное и спокойное лицо.

Подушка всегда одинаково мерзко мокрая. Я обтираю ее собственным лицом, сползаю, весь влажный, и пытаюсь стряхнуть с себя наваждение. Дрель головной боли сверлит мне виски. Боль, которая копится годами, каждый день, сваливается в катышки и оседает в сердце, душе, желудке, всё больше наполняет меня с каждой новой секундой размышлений – как же так получилось?.. Я встаю с постели – четыре утра. Стакан молока и банан на кухне успокоят меня, я еще долго просижу, ковыряясь пальцем в ухе, словно выковыривая оскомину этого сна. И когда веки снова отяжелеют, когда рука у подбородка подломится я, пошатываясь, вернусь в постель.

И все останется как есть. Навсегда.

Рука у мелкого очень сильная. Он держит меня крепко-крепко. Он смотрит доверчиво и прямо в глаза. Он пинает опавшие огненные листья, пугая парковых белок. Перед ним шагает гигантскими тощими ногами его брат Андрей. Периодически он отвлекается от телефона и гладит младшего брата по голове. Я счастлив – я с детьми. Дети счастливы – они со мной. Я не задаю себе вопросов сейчас. Моя главная цель – не дать младшему сыну вырваться, чтобы он не перегрыз от восторга всех белок ЦПКиО.

Письмо

Сейчас я объясню, сын, зачем я пишу тебе это письмо. И даже если ты не поймешь его сейчас, то, я уверен, ты прочтешь его несколько раз – прочтешь через год, два, пять. И поймешь.

Я очень люблю своего отца, твоего деда. Я часто думаю о нем, я часто вспоминаю его слова и то, чему он меня учил. Я часто задумываюсь, что когда-то, когда я спорил с ним, он был прав. И я понимаю, как часто мне не хватало его внимания. А самое главное, как часто он нужен был мне рядом, просто побыть вдвоем. Но его не было – не потому, что он плохой, не потому, что он уставал, а просто потому, что так получалось. Жизнь очень редко дает нам возможность делать то, что мы хотим, и проводить время с теми, с кем мы хотим.

Каждый день, каждая ночь и каждый год будут вытягивать из тебя силы и энергию, но это позиция слабаков. Сильные люди питаются энергией мира, копят ее. Но настоящая сила в том, чтобы самому быть энергией.

Знаешь, мне никогда не бывает скучно. Иногда мои друзья, товарищи и враги говорят о каком-нибудь городе или месте: «Там скучно». Поверь мне, так не бывает. Настоящему человеку не бывает скучно – он несет с собой дела и веселье, вокруг него собираются дела и люди, потому что ты должен быть, как динамо-машина, как сгусток энергии – только так можно сделать то, чего хочешь. Реализовать свои мечты и желания.

И запомни: никогда не забывай о них. О них – своих мечтах и фантазиях. Обо всем том, что греет тебя с самого детства. Только эти мечты настоящие. О лазерном мече, о том, чтобы выступать на сцене – только это честное и настоящее. С этим ты и должен прожить свою жизнь, только к этому стремиться. Ибо потом настанет страшное время, когда ты забудешь о том, кем хотел стать. Почему я говорю «страшное время»? Поверь мне, я знаю.

Пришел момент, когда я вдруг подумал, что вместо того, чтобы посмотреть новые места, я лучше возьму машину в кредит. Проходят дни и годы, и мне начинает казаться, что все мои мечты – о деньгах побольше. О женщинах с ногами подлиннее, о том, чтобы летать бизнес-классом и о многом другом, что никак не касалось моих мечтаний. Но я другой и ты другой. Мечтай. Мечтай постоянно – и сражайся за свои мечты с обыденностью серых дней.

Никто не уйдет обиженным. С этой мыслью я часто просыпаюсь. Никто не уйдет обиженным, потому что жизнь такова. Она никого не обидит – всем достанется.

Не так давно я прочел одну прекрасную фразу: «Каждое утро мне нужно время, чтобы смириться». Это про меня – это прям про меня до каждого слова. Я не знаю, как у вас, я не знаю, как и кем вы себя видите, но вот как это происходит со мной.

С утра я просыпаюсь, как и всегда впрочем, не рано и не поздно. Независимо от времени, в которое я проснулся, от места где я проснулся – я всегда в дерьмовом настроении. Я с трудом просыпаюсь, собирая себя по кускам. Отскребаю себя от кровати, засовываю в душ и долго и тупо смотрю в зеркало, наблюдая, как вода стекает по мне. Во мне нет с утра ничего человеческого – только упоротое состояние наркомана. Я смотрю на себя, пытаюсь осознать, что же меня сегодня ждет – и не вижу в этом ничего нового. А должен видеть? Я ращу злость к себе самому для того, чтобы поднимать свою задницу каждую секунду – и верь мне, это так.

Так вот, иногда я буду писать тебе такие письма, чтобы ты мог подумать о себе и о мире. О том, кем ты видишь себя в этом мире.

И вот сейчас я хочу тебе кое-что рассказать. Каждый наш день уникален. Удивителен. Иногда, довольно часто, у нас плохое настроение. У мужчин в нашей семье часто настроение плохое – такие уж мы люди. И только сейчас, сынок, я понимаю: нужно учиться быть счастливым. Нужно уметь радоваться тому, что происходит вокруг нас. Нужно быть счастливым от мелочей. Когда смотришь на гладь озера, ты должен помнить – счастье есть. Это то, чему я так и не смог научится – быть счастливым каждый день. И я смотрю на тебя и говорю тебе: ты должен уметь это. Это высший скилл – радоваться и улыбаться. Быть счастливым. Ты видишь грусть на моем лице, злость – да, это так. У нас в семье все мужчины взрывные. У нас всегда так было. Я, мой отец, мой дед. И ты будешь таким, но поверь мне – смейся. Смех, злость – они всегда рядом. Но главное, будь счастливым. Учись этому каждый день. Наедине с собой, своими мыслями, в компании друзей – помни об этом.

Ты будешь встречать друзей и врагов. Ты будешь смотреть по сторонам. Люди будут окружать тебя. Среди них будут хорошие и плохие, среди них будет множество тех, которых ты потеряешь потом на своем пути. Но запомни: смотри за каждым из них пристально. Высшая сила дала нам интуицию, и среди них ты увидишь в конце концов женщину, которую полюбишь. Мужчину, который станет твоим другом. Смотри не внутрь себя – смотри по сторонам и ты увидишь все это.

Будь сильным. Не просто сильным. Запомни, сын, имеет смысл быть только лучшим. Сражаться имеет смысл только за то, чтобы быть лучше всех. Чтобы ты сам знал – я это сделал! Я записал трек лучше. Я поднялся на гору выше. Я забил лучший мяч. Это не потому, что ты должен любить себя – наоборот. Ты должен быть постоянно собой недоволен, ты должен постоянно знать, что можешь еще лучше. Важно не это – важно просто жить сражением. За то, что любишь, за тех, кого любишь. За все это нужно сражаться. Каждый день.

Читай книги. Только тот, кто читает, умен. Знает, как и что сказать. А умен – значит, сильнее. Запомни это навсегда. Быть умнее – это важная черта. Все мужчины нашей семьи читали. Все мы говорили о книгах. Не становись исключением.

И последнее. Ты часто читаешь в эссе и статьях об одиночестве. Ты видел друзей, которых я терял, ты видишь, что иногда люди совсем одни – и в горах и в пути. Так вот, знай: иногда лучше быть одному. Ты уже начинаешь понимать это – так вот, помни об этом всегда. Если ты поймешь это – мир будет уважать тебя больше. Это не значит, что станет меньше друзей или девчонок, вовсе нет. Просто, оставшись один, ты научишься смотреть внутрь себя. Понимать себя.

Когда-нибудь ты сядешь один – на скалах, на море, дома – и почувствуешь, что тебе хорошо.

Горы