Натурщица

– Ты мой партнер? – спрашиваю я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Он медленно кивает. От него исходит незримая сила, будто само пространство реагирует на его присутствие.

Я делаю шаг к столу, предполагая, что там должна быть наша поза, но внутри все скручено от тревоги. Стараюсь подавить в себе желание вытереть вспотевшие ладони.

– Какие инструкции? – спрашиваю снова, уже мягче, пытаясь убедить себя, что все под контролем.

Он подходит ближе. Очень близко. Его шаги – бесшумны. Прежде чем я успеваю отреагировать, он твердо кладет руки мне на плечи и разворачивает меня спиной к себе.

Я чувствую тепло его ладоней, но следом раздается тихий шорох, и кожу обжигает сухая жесткость веревки.

Мое тело невольно напрягается, дрожит каждое нервное окончание. Дыхание сбивается. Он не говорит ни слова, только двигается. Перехватывает мои запястья, затягивает узлы, и я ощущаю, как теряю контроль над происходящим. Веревка впивается в кожу, отрезая пути к отступлению.

Неожиданно резко он наклоняет меня вперед. Холодный стол касается живота. На миг я не понимаю, что происходит, – а потом чувствую, что не могу пошевелиться. Веревка натянулась, приковывая меня к месту. Сердце бьется так сильно, что я слышу его гул в ушах. Я панически дергаю запястьями, но они намертво зафиксированы грубыми витками.

Я задыхаюсь. Нет… это не часть позы.

Паника медленно поднимается, обжигая кожу изнутри. Все тело покрывается холодным потом. Страх скользкими щупальцами сжимает мое тело в тисках.

– Что ты делаешь? – шепчу, чувствуя, как голос предательски дрожит.

Пытаюсь вырваться, но его хватка становится только крепче. Руки не слушаются, тело каменеет из-за напряжения. Тревога разливается по телу, медленно, как холодная вода, заполняя грудь.

Он молчит. Только горячее сбивчивое дыхание у самого уха. Оно сливается с моим сердцебиением, которое гремит так, будто рвет меня изнутри. Внутренний порядок рушится, уступая место дикому парализующему хаосу.

Его рука с грубой кожей скользит по моей обнаженной спине. Каждое его движение преднамеренно медленное. Он чувствует мою дрожь, впитывает ее. Я замираю, осознавая, что граница дозволенного давно пересечена.

И вдруг одним стремительным, почти хищным рывком он срывает с меня ткань. Мир раскалывается – я остаюсь перед ним абсолютно беззащитной. Абсолютно голой.

Кричу, пронзительно и неожиданно даже для самой себя. Ощущение ситуации обрушивается на меня с силой лавины.

– Прекратите! – Крик срывается с губ, но в ответ лишь гулкая тишина зала и тяжелое дыхание мужчины.

Его руки снова ложатся на меня, теперь грубо сомкнувшись на ягодицах. Сдавливающие движения причиняют боль, но еще страшнее то, что в этих прикосновениях ощущалась первобытная жадность и животная власть. Из-под маски вырывается низкий, утробный рык – звук, от которого по коже пробегают мурашки, словно холодные иглы.

Он без малейшего колебания раздвигает мои ноги. Я захлебываюсь собственным криком, пытаясь сопротивляться, но силы покинули тело. Горячие слезы текут по щекам. Я чувствую, как внутри все рушится.

Каждая секунда тянется мучительно долго, как будто время издевается надо мной, растягивая момент, из которого нет выхода. Я не могу ни закричать, ни двинуться – все мое тело перестало принадлежать мне. Мир сжимается до его рук, до горячего дыхания у моего уха, до стука крови в висках.

– Не надо… пожалуйста… умоляю… – Голос ломается, дрожит, становится все тише, сама надежда тает вместе с каждым словом. – Помогите мне!

Я бросаю отчаянный взгляд на художников. Их руки метаются по холстам, кисти мажут бумагу с безумной скоростью. Никто не смотрит мне в глаза, никто не слышит мои крики. Скорее всего, их мыслях только восторг творца, жадно ловящего момент.

И тогда осознаю: я одна, помощь не придет. Они не собираются спасать меня. Их холодное вдохновение нуждается именно в моей сломленности, в моем страхе.

Безысходность – это когда перестаешь верить, что что-то можно изменить.

И остается только стоять, дышать, чувствовать, как страх превращается в оцепенение.

Я растворяюсь в этом ощущении, становлюсь прозрачной, чужой самой себе. Все, что было мной, гаснет – и остается лишь холод.

Это и была моя инструкция.

Быть жертвой.

Живым этюдом чужого кошмара.

Его руки оставляют на коже следы, будто ожоги – такие, что не заживут никогда. Я чувствую их, незримые раны, что начинают гнить прямо в моей душе, растекаясь ядом по венам.

Я кричу, захлебываясь собственным голосом. Тело дергается, сопротивляется, но каждый мой рывок оказывается тщетным.

– Пожалуйста, не надо, – говорю я в пустоту. Но даже когда он медленно снимает с себя ткань, скрывавшую нижнюю часть тела, я продолжаю умолять. В голосе дрожат остатки веры в чудо, которое так и не приходит.

Он проводит ладонью по ягодицам. В этом движении есть что-то чудовищно искаженное: притворная нежность, издевательское «успокоение» перед тем, что должно произойти.

Я бьюсь, как пойманная в сети птица. Мысли путаются, но одна ясность пронзает все мое сознание: я сама согласилась.

И теперь я ненавижу всех: себя, за наивность; художников, что лишь лихорадочно выводят мазки; начальника, что отправил сюда, как на бойню; и его – мужчину, что наслаждается каждым моим рыданием, каждым изломом тела, каждым моментом моей беспомощности.

Он внезапно замедляет движения, и раздается шорох, словно что-то деревянное скользит по поверхности стола. Я не вижу, что именно он берет, но сердце ударяется болезненно часто, предчувствуя новую пытку. И только тогда, когда прохладный ворс касается внутренней стороны бедра, я понимаю: это кисть.

Неизвестный в маске действует с пугающей аккуратностью, создает картину на моей коже. Каждый мазок ложится тяжелым штрихом краски, расползаясь по изгибам тела. Он медленно скользит кистью по округлости ягодиц, проводя линии, как художник, одержимый мрачным вдохновением.

Краска холодит и обжигает одновременно, прокладывая путь все ниже. Мазки становятся настойчивее, опасно приближаясь к запретной границе. Я дрожу, стиснув зубы, чувствуя, как сердце колотится в груди, готовое вырваться наружу.

– Что ты… делаешь? – Голос срывается на едва слышный, обессиленный шепот, в котором смешиваются страх и растерянность.

Но он не останавливается. Кисть продолжает свой путь.

Он не слышит меня. Или, что еще страшнее, слышит и намеренно игнорирует. Кисть двигается медленно, смакуя каждый миллиметр кожи.

Он наклоняется чуть ближе, и за маской слышится короткий, тяжелый вдох. Зверь втягивает запах своей жертвы. Я вжимаюсь сильнее в стол, но веревки не позволяют пошевелиться. Я ощущаю себя статуей, над которой склонился сумасшедший скульптор, решивший придать ей новый, ужасный смысл.

Кисть на миг замирает у слияния бедер. Повисает мучительно длинная пауза.

И вдруг он проводит ею по клитору, останавливаясь на мгновение и надавив сильнее. Я напрягаюсь всем телом. Но необъяснимое вибрирующее чувство внезапно накрывает низ живота. Я не знаю, что это. И не хочу знать.

– Прошу… не надо… – выдыхаю я так тихо, что сама не уверена, произнесла ли слова вслух.

Мое мокрое от слез лицо безразлично смотрит на зал, где периодически ловлю взгляды художников. Но им совсем не жаль меня, они лишь пытаются перенести каждый момент моего позора на холст, чтобы получить животрепещущую картину и наверняка сорвать куш, продав ее богатым озабоченным коллекционерам.

Незнакомец водит кистью по промежности. В какой-то момент мое тело предательски начинает расслабляться от принудительных ласк. Чувствую, как твердеют соски, как наслаждение окутывает тело, как ноги почти сами начинают раздвигаться. Я не хочу этого. Не хочу ощущать этого. Не хочу. Не хочу. Не… хочу.

Все заканчивается так же внезапно, как и началось. Он убирает кисть, завершив свой «шедевр». В буквальном смысле. Я чувствую, как на спине начинает расплываться неизвестная жидкость.

Я моментально понимаю: он ласкал себя. Слышу его рваные выдохи.

Ублюдок. Психопат. Ненормальный.

Мужчина наклоняется ко мне так, что чувствую его горячее дыхание около уха. Снова вздрагиваю и задерживаю дыхание.

– Чудесная композиция, не правда ли, дьяволенок? – Я впервые слышу его голос. Он до жути хриплый, отдающий вибрацией. – Ты навсегда стала моим шедевром, Лили Деверро.

Узлы ослабевают, но мышцы уже не слушаются, лишенные сил. Тело обмякает, и я бессильно оседаю на холодный каменный пьедестал.

Шелковая ткань скользит по воздуху и падает рядом. Он бросил ее, как подачку. Материя задевает бедро, медленно сползая вниз, прикрывая лишь часть наготы.

Мой насильник ушел. За ним – художники, словно стая хищных птиц, насытившихся зрелищем. Их шаги стихают, и зал погружается в мертвую тишину.

Я одна. Лежу на пьедестале, неподвижная. Вокруг красные шелка.

Холод камня проникает в кожу. И лишь одно было несомненно: этой ночью для меня больше не стало мира, каким я знала его прежде.

Notes