Запределье. Аликвам

Пролог. Колыбель Белого Огня

ᛒᚱᛖᚨᚦᛟᚠᚦᛖᚠᛁᚱᛖᛟᚠᛞᛖᚨᚦ

Ночь выдалась сырой и холодной. Дождь лил, а луна пряталась за плотными тучами уже третьи сутки. Здесь, на севере, где некогда плодородные земли уже давно превратились в чахлые болота и каменистые пустоши, даже слуги божественных храмов бывали редко. Слишком далеко от столицы. Слишком близко к границе, где расположились те, кто не чтил богов.

Поместье графа Дю Морт стояло на отшибе. Штукатурка облупилась, обнажив серые заплесневелые камни. Крыша прохудилась в двух местах, позволяя дождю проникать внутрь, заливая чердак. Ограда покосилась, и местами доски сгнили настолько, что, казалось, рассыпятся от одного лишь вздоха в их сторону. Стёкла не мыли с прошлого Времени Курлина, и они покрылись уже приличным слоем пыли.

Но внутри горел свет.

Два ярких жёлтых окна мерцали сквозь пелену дождя, маня к себе обещаниями тепла и уюта.

Тшосилл вышел из тьмы умирающего леса. Он шёл бесшумно, даже сапоги не чавкали по грязи. Он ступал медленно, словно хищник, что приближается к спящей добыче. Белые волосы, собранные в высокий хвост, потяжелели от влаги, но ни один локон не выбился из причёски. Он был слишком педантичен, даже одержимым, когда это касалось внешности. По утрам он заплетался сам, не доверяя это дело ни слугам, ни Харте. Киран постоянно смеялся над этим: «Силл, ты прямо как девица перед встречей с возлюбленным». Но Тшосилл не обращал на брата внимания. В его работе каждая мелочь имела значение, и волосы, упавшие на глаза, в бою могут стоить жизни.

Белоснежная туника, промокшая насквозь, облепила тело, подчёркивая худощавую, но жилистую фигуру. На плечах висел плащ из чёрного фустиана, мягко колыхаясь при движении. Под плащом, на поясе, висели кинжал и меч в чёрных ножнах, усыпанных драгоценными камнями.

Лицо его было безэмоциональным, словно у куклы, и с такой же фарфоровой бледностью, свойственной всем эльфам луны. Серые глаза смотрели на поместье Дю Морт, не выражая ничего: ни злобы, ни ненависти. Лишь холод. Безразличие оценщика, который прикидывает, сколько времени займёт работа.

На шаг позади шёл Харте.

Он двигался так же плавно и бесшумно. Короткие чёрные волосы прилипли ко лбу, и сквозь мокрые пряди проглядывала тонкая полоса чёрной вуали, скрывающей глаза. Подаренная для сокрытия слепоты, она стала частью обета: потеряв возможность видеть, кардинал всего себя отдал своему богу, что стал его глазами.

Впрочем, Харте не нуждался в зрении. Его белые слепые глаза видели гораздо больше, чем могли увидеть зрячие. Он чувствовал тепло крови на расстоянии, различал запахи, что не почуял бы даже натренированный пёс, и слышал то, что другие не услышали бы даже в полной тишине.

— Семеро, — голос Харте звучал ровно, но тише обычного.

Тшосилл кивнул.

Они остановились перед покосившимися воротами. Двор зарос бурьяном, высоким и пожухлым. Где-то в глубине двора похрипывала глухая на одно ухо собака. Почуяв чужаков, она несколько раз хрипло тявкнула, замолчала на короткое время и снова подала голос, но после окончательно затихла.

— Все внутри? — спросил Тшосилл.

— Мужчина в гостиной, женщина с ним у камина. Старший ребёнок там же, у окна. Второй и третий ребёнок в детской. Младенец в люльке. Слуга обходит первый этаж.

Харте замолчал и повернулся лицом к свету окна.

— Граф Дю Морт, кажется, ждёт нас.

— О, он знает о нашем приходе? Чего же тогда не попытался сбежать? — Тшосилл посмеялся.

— Надеется на милосердие? — предположил Харте.

— Вот только мы несём возмездие, а возмездие не знает милосердия.

— Может, он надеялся, что придём не мы? — с губ Харте слетел глухой смешок.

— В таком случае он самый настоящий глупец, — Тшосилл хмыкнул.

Он легко перемахнул через ограду. Ноги оттолкнулись от перекладины, тело перелетело через острые колья, и он мягко приземлился на корточки в грязь с той же грацией, с какой спрыгивает кошка. На мгновение он замер, прислушиваясь. Собака всё ещё возилась где-то в стороне, постепенно отдаляясь от юношей.

Харте перепрыгнул следом, но остался стоять у ограды. Его задачей было ожидание. Он всегда стоял и просто ждал, чтобы преградить путь тому, кто попытается сбежать. А сбегать пытались часто.

Тшосилл двинулся к дому.

Высокая трава хлестала по голенищам сапог, цеплялась за тугую шнуровку, словно всеми возможными способами пыталась замедлить. Но все её попытки были тщетны. Тшосилл уверенно шёл прямо к главному входу. Массивная дверь из чёрного дуба оказалась не заперта. Эльф толкнул её, и она отворилась с протяжным скрипом. В нос сразу ударил тяжёлый удушливый запах прокисшего вина, жира и пыли. Тшосилл поморщил нос, нахмурившись, и шагнул внутрь.

Коридор был широким, с высоким потолком, по которому расползлась чёрная плесень, формируя причудливые узоры. Покрытые жирными пятнами некогда синие шторы мягко колыхались от ветерка, просачивающегося сквозь щели в оконных рамах. На стенах висели покосившиеся и облупившиеся портреты членов рода Дю Морт.

Из гостиной доносились голоса.

Тшосилл остановился во тьме коридора и скучающе прислонился плечом к приоткрытой двери.

— Дура ты, Лала, — говорил мужчина. Голос его был сиплым и заплетающимся. Граф Дю Морт был пьян, но всё ещё способен соображать и связывать слова. — Ни один храм не пошлёт убийц в такую глушь. Нас здесь никто не найдёт. Мы в полной безопасности.

Тшосилл едва слышно хмыкнул. Так вот почему он не пытается сбежать. Этот граф просто слишком самоуверен и глуп.

— Ты убил кардинала! — голос женщины срывался на истеричный визг, переполненный отчаянием. — Ни один храм не оставит столь сильный грех неискупленным.

— Смерть кардинала была лишь случайностью. В этом нет моего греха, — Зрашт ухмыльнулся и плеснул в бокал ещё вина.

— Случайность? Ты пронзил его сердце мечом!

Тшосилл растворил дверь шире и шагнул в гостиную, в которой на несколько мгновений воцарилась тишина.

Граф Дю Морт даже не двинулся в своём протёртом и продавленном кресле с высокой спинкой, на которой всё ещё можно было разглядеть поблёкшую вышивку семейного герба. Зрашт был тучен; лицо одутловатое и красное, с щеками, усыпанными узорами лопнувших сосудов.

Графиня Дю Морт стояла у камина. Она была моложе мужа лет на двадцать. Когда-то красивая и юная, сейчас она походила на покойницу: лицо побледнело, глаза стали впалыми, волосы потускнели, и Лала собирала их в небрежный и растрёпанный пучок на затылке. Она уже давно потеряла смысл заботиться о своей внешности.

За столом у окна сидел старший сын. Мальчишка лет шестнадцати с уже пробивающимися усиками. Он то и дело нервно облизывал потрескавшиеся и раскрасневшиеся губы. Рука его лежала на рукояти покоящегося на столе меча с потёртой рукоятью. И стоило мальчишке заметить Тшосилла, как он тут же вскочил с места, задрожавшими руками крепко сжал рукоять меча и направил его на эльфа. В глазах его поселился ужас, а губы зашевелились, но с них не сорвалось ни звука.

— Вы слишком самоуверен, граф Дю Морт, — голос Тшосилла звучал холодно и тихо.

Он стоял расслабленно, опустив одну руку, а на пальцы второй лениво накручивая локон волос, даря мнимое ощущение отсутствия угрозы.

— Имя мне Тшосилл, третий сын Возмездия, и я пришёл покарать вас за ваши грехи. Вы обвиняетесь в краже священного артефакта из храма Мрака, в убийстве посланного для изъятия артефакта кардинала Правосудия и в гордыне перед лицом потомка Возмездия, — он сделал паузу. Всего пара мгновений, чтобы до каждого присутствующего Дю Морта дошло осознание всей тяжести грехов главы семейства. — По законам храма Возмездия за это вам и всем, в ком течёт ваша кровь, полагается смерть.

Графиня Дю Морт тяжело вздохнула и плотно поджала губы. Она понимала, что просить пощады хотя бы для младших детей — бессмысленно. Пощада грешника для потомка Возмездия несла неминуемую смерть.

Но этого не понимал граф Дю Морт. Самоуверенность и высокомерие быстро растворились. Он даже не сполз с кресла, а свалился на пол. Колени его с глухим стуком ударились о половицы, и он принялся биться лбом о пол.

— Пожалуйста, — запричитал он, — я заплачу. У меня есть деньги. И артефакт. Я верну его. И я.. Я…

— Ваше имя — ничто. Ваша жизнь — ничто. Ваша душа — мертва. Ваша смерть даже никем не будет замечена, — Тшосилл сделал пару шагов вперёд и опустился на корточки перед мужчиной, заглядывая прямо в его глаза со всем презрением, на которое только был способен тот, кому не положено испытывать эмоции. — Вы, граф Дю Морт, самое настоящее ничтожество. Думаете, такое жалкое существо, как вы, сможете выкупить свою жизнь у того, кто владеет всем миром?

Зрашт открыл рот, чтобы возразить, но Тшосилл поднялся и обнажил меч.

И тогда граф побежал.

Он необычайно быстро для человека с таким телом вскочил с колен и бросился к двери. Плечом он задел подскочившего на помощь сына, опрокинув его на пол, но не остановился.

Тшосилл закатил глаза.

Меч его описал дугу, и лезвие перерубило колени мужчины с той лёгкостью, с которой нож разрезает масло. Граф Дю Морт рухнул и захрипел. Но это не остановило его. Теперь он полз к выходу на локтях, оставляя за собой тёмный кровавый след.

— Попытка сбежать от Возмездия тоже грех.

Старший сын Дю Морт закричал и бросился на Тшосилла со всей своей яростью, порождённой отчаянием. Тшосилл легко ушёл в сторону, и меч просвистел мимо, не задев даже кончиков волос. Он перехватил руку мальчишки, сжал запястье так, что кости громко хрустнули. Меч выпал из разжавшихся пальцев и звякнул, ударившись о половицы. Следом повалилось и тело юного графа Дю Морт с перерезанным горлом. Резким взмахом меча Тшосилл смахнул с него кровь и шагнул к женщине, что с отрешённым видом наблюдала за умирающим сыном.

— Я всегда знала, что брак с этим дураком не приведёт ни к чему хорошему, — едва слышно прошептала она.

— Но у тебя был выбор, и ты выбрала остаться с ним.

— Если бы я ушла от него…

Договорить она не успела. Время Тшосилла стоила много, и эльф не собирался тратить его на предсмертные сожаления невольной грешницы. Резким движением он вырвал из ключицы женщины кристалл, и её тело в мгновение ока превратилось в прах.

В гостиной повисла тишина, нарушаемая лишь похрипываниями Зрашта, добравшегося до дверей, и барабанящим по окнам дождём.

Тшосилл выдохнул, запрятав кристалл во внутренний карман плаща.

— Ты чудовище, — захрипел граф Дю Морт.

— Вы вправе звать меня так, как пожелаете, граф, но это не изменит ни вашего выбора, ни решения трёх храмов.

Пальцем в воздухе Тшосилл вывел пару драконьих рун, и кристалл юного графа Дю Морт с глухим чавканьем отделился от ключицы и сам залетел в карман к эниалу матери.

— После смерти я обращусь разъярённым духом и буду являться к тебе во снах каждую ночь, — Зрашт сплюнул к ногам Тшосилла сгусток слюны, смешавшейся с кровью.

— Спешу вас разочаровать, граф, но я не нуждаюсь во сне, — Тшосилл скользнул кончиком меча по щеке мужчины, рассекая её. — А теперь будьте послушны и ждите меня здесь. Я вернусь к вам сразу, как дарую покой вашим детям.

Он вновь оказался в коридоре. Далеко идти было не нужно. Из соседней комнаты выбежал мальчишка лет десяти. В руках он держал игрушечный меч, деревянный, раскрашенный под сталь. Он шмыгал носом и тяжело и загнанно дышал.

— Не смей трогать мою семью! — крикнул мальчик, и голос его сорвался на визг.

Он весь дрожал, но продолжал уверенно стоять, выставив перед собой игрушку.

Тшосилл смотрел на него долго. Дольше, чем смотрел на любую другую свою жертву.

Ребёнок. Маленький ребёнок со столь тонкой шеей, что хватит одного точечного удара, чтобы перерубить её. Всего пару лет назад убийство таких детей заставляло сердце болезненно сжиматься. Но сейчас взгляд этих невинных глаз не вызывал ничего. Тшосилл смотрел на мальчика, а в груди был лишь холод ледяной пустыни.

— Ты ведь даже меч держишь неправильно. Каким способом ты семью защищать собирался? — Тшосилл покачал головой.

Мальчик зарычал и с поднятым мечом побежал на эльфа, запинаясь о собственные же ноги. Тшосилл позволил ему себя ударить. Меч пришёлся прямо в грудь и отскочил. Тшосилл отобрал игрушку, не прикладывая и капли усилия, откинул в сторону и коснулся пальцем лба ребёнка. В мгновение ока его тело поглотил белый огонь, сжигая не только плоть, но и крики, не оставляя после себя даже пепла.

Тшосилл покрутил в руке деревянный меч, закинул его в гостиную и под слезливые завывания графа Дю Морт двинулся дальше.

Детская была небольшой. Люлька с мирно спящим младенцем у окна, пара кроватей, стоящих по углам, массивный шкаф. Одеяла были беспорядочно скомканы, в одной из кроватей, на подушке, лежала старая тряпичная кукла, рядом с ней детская книжка с глупыми картинками.

Под этой же кроватью слышалось тихое, неровное дыхание. Ребёнок явно зажимал рот рукой, стараясь вести себя как можно тише, но страх и близость угрозы заставляли дышать чаще и громче.

Тшосилл опустился на корточки и заглянул под кровать. Под ней лежала девочка. Лет пять, не больше.

Она лежала, вжавшись спиной в стену, поджав коленки к груди. Светлые волосы спутались, а мокрые от слёз щёки запачкались в пыли. Она не кричала и не пыталась сбежать, лежала, продолжая зажимать рот ладошками, и смотрела на своего будущего убийцу.

— Вылезай, — мягко сказал Тшосилл и протянул руку.

Девочка не попыталась сбежать. Она цепко обхватила его пальцы ладошкой и выползла из-под кровати. Теперь она стояла перед сидящим на одном колене Тшосиллом. Босая, с лохматыми волосами и в помятой ночной рубашке.

— Сиан кричал, — промямлила она. — Артур пошёл проверить.

— Твои братья мертвы, и мать тоже, — Тшосилл даже и не думал пытаться завуалировать свои слова.

— Вы их убили?

Тшосилл кивнул.

— И меня убьёте? И Сильяра? — продолжая сжимать в одной ладошке пальцы юноши, во второй девочка сжала ткань рубашки.

— Вся ваша семья должна быть убита.

— Почему?

— Потому что твой отец согрешил, и грех этот боги простить не могут.

Девочка замолчала и задумалась, наморщила лоб и поджала губы.

— Будет больно? — она шмыгнула и смахнула покатившуюся по щеке слезинку.

— Нет, невинные дети умирают без боли. Просто закрой глаза и представь что-нибудь хорошее.

— Я представлю братиков и маму с папой, можно?

— Можно, если это радует твоё сердце.

Губы девочки растянулись в широкой улыбке. Она закрыла глаза, и принялась перечислять всё, что представляла: маленький и уютный домик в цветочном лугу, любящие родители, кормящие её конфетами и пирожными, братьев, игры с ними и многое другое. А тело её тем временем постепенно поглощал белый огонь.

Тшосилл держал маленькую ручку до тех пор, пока огонь не поглотил и её, сжигая без пепла. Внутри него самого всё ещё было пусто. Ни единой эмоции не вспыхнуло даже в тот момент, когда он сжигал всё так же мирно спящего младенца. Но возле опустевшей люльки он простоял какое-то время, уставившись пустым взглядом в маленького игрушечного зайца.

Вернувшись в гостиную, Тшосилл опустился на косточки перед графом Дю Морт так, чтобы оказаться на одном уровне. Мужчина потерял уже достаточно крови, чтобы ослабнуть, но недостаточно, чтобы умереть. Он смотрел в потолок мутными глазами, и губы его беззвучно шевелились, словно он молился. Вот только это было бессмысленно: любая его молитва будет отвергнута богами. Те отвернулись от него ещё в момент свершения первого греха.

— Их кровь на ваших рука, граф Дю Морт, — заговорил Тшосилл. — Знаете, о чём ваша дочь мечтала перед смертью? О вашей любви, граф. Ей не нужны были богатства. Ей нужна была только ваша любовь. Так ради чего вы, граф, решились на грехи? Что подтолкнуло вас на кражу?

— Я желал подарить семье безбедную жизнь, — пробормотал Зрашт.

Тшосилл вздохнул и покачал головой:

— Эх, а я надеялся, что хотя бы на пороге смерти вы расскажете правду.

Мужчину он не жалел: медленно перерезал горло и ушёл, оставив его захлёбываться в собственной крови и надежде на возможность выжить.

На крыльце ждал Харте, у ног которого лежало бездыханное тело слуги. Юноша стоял под крышей и смотрел в сторону сгибающихся под тяжестью ветра деревьев. Но когда Тшосилл вышел, он повернулся к нему и пнул тело в сторону.

— Пытался сбежать? — хмыкнул Тшосилл.

Харте молча кивнул. Он достал из-за пазухи белый платок и подошёл к эльфу. Медленно и тщательно он провёл платком по щеке Тшосилла, стирая попавшие на неё брызги графской крови. Тшосилл в это время стоял неподвижно и смотрел на Харте. На сдвинутые к переносице брови, на глаза, скрытые под лентой, на плотно поджатые губы.

— Сходим выпить, когда вернёмся в Столицу? — предложил Харте.

Он скомкал платок и просто выбросил его, потом поправил воротник эльфа, шнуровку туники и брошь на плаще.

Тшосилл обернулся на дом, скользнул взглядом к окну детской и повернулся обратно.

— Сходим.

— Отправить приглашение Антхриссу?

Тшосилл кивнул:

— И пускай подготовит овибрины. Платить, как всегда, будет он.

Эльф быстро повеселел и поспешил покинуть территорию графства Дю Морт и вернуться в Столицу Медисы.

Пролог. Алый отблеск в пустоте

ᛒᚱᛖᚨᚦᛟᚠᚦᛖᚠᛁᚱᛖᛟᚠᛋᛖᚾᛋᛖᛋ

Храм бога Войны в Сиермире не был похож на обыденное святилище. Он походил на самую настоящую неприступную крепость, выстроенную из чёрного камня, с узкими бойницами вместо окон и тяжёлыми дубовыми вратами, укреплёнными металлической окантовкой. Следы трёхсотлетней войны всё ещё сохранились на стенах зарубками, оставленными стрелами, и выбоинами от таранов на вратах.

И если в остальных королевствах не было принято строить храмы за пределами стен Столицы, то Улрен поставил свой дом вдали от города. Вокруг раскинулись казармы, тренировочные площадки, конюшни и склады. До сих пор читающийся великим полководцем и почитаемый потомками и последователями бог Войны выстроил целый город, живущий ради одной цели. Пока в других городах кузнецы помогали ковать украшения, храм Войны Сиермира ковал мечи. Пока в других городах растили детей, здесь выращивали суровых и безвольных воинов.

Внутренний двор храма кипел жизнью, готовящейся к переходу через годы. Солдаты таскали мешки с мукой, бочонки с солониной, тюки с травами и овощами. Повозки скрипели под тяжестью припасов. Лошади громко фырчали и били копытами; солдаты переругивались, не стесняясь самых грубых бранных выражений, выясняли, кто поведёт обоз, а кто пойдёт в авангарде; звенели мечи, которые точили в последний раз, готовя к великой битве.

Всё это была суета перед самой настоящей бурей. Завтра на закате настанет время выступать, и там, в горах, многих ждёт смерть. Но каждый солдат был готов к этой смерти. Готов был отдать жизнь, лишь бы их бог вернулся домой из божественного заточения.

Риетан сидел на крыше храма и наблюдал за этой суетой. Отсюда двор казался муравейником: крошечные фигуры людей сталкивались, разбегались в разные стороны и снова сходились.

Ноги эльфа свисали с края каменного парапета. Рыжие волосы, собранные в низкий и небрежный хвост, трепал ветер, выбивая из хвоста всё больше прядей. Зелёные глаза смотрели вниз без какой-либо эмоции: ни интереса, ни скуки, ни любопытства. Только пустота. Давно пробравшаяся до самого сердца пустота.

Он уже и не помнил, когда перестал чувствовать что-либо. Может в тот день, когда Курлин впервые заговорил с ним. А может в день смерти матери, лицо которой успело не раз стереться и исказиться. Но сейчас, глядя на всё: на сотню людей, на отца и дядю, на скучающих кардиналов во главе Верховного — он не чувствовал ничего из того, что чувствовали остальные. Ни гордости за то, что он часть этой великой армии. Ни страха перед возможной смертью. Ни волнения перед ещё не скорым боем.

Пустота. Ничего кроме пустоты. Холодной и съедающей изнутри.

Отец стоял в центре двора. Как и всегда, Валтар возвышался над офицерами. Он был выше любого из своих людей минимум на голову, шире в плечах, а бас его перекрывал не только гомон солдат, но и ржание лошадей. Он не просто просил или требовал. Он приказывал. И приказам его никто не смел перечить, потому что все знали: те, кто перечит Валтару, до утра не доживают.

В руках Валтара колыхалась карта, испещрённая пометками и рисунками. Тыча пальцем в горный хребет, отделяющий Сиермир с Сенной от остальной части Аликвама, в густые леса и широкие луга, он рассказывал о своих планах. Тут устроим привал, тут разграбим деревню, тут ещё один привал, тут штурмом возьмём пограничный город, а тут уже тюрьма, в которой и заточён Улрен.

Солдаты переглядывались, перешёптывались и вяло кивали. Лица их были бледными, с тёмными мешками под глазами. Валтар не давал им спать уже третьи сутки, гоняя с одного конца двора в другой, требовал доклады, перепроверял припасы и по десять раз на дню менял планы.

Альдрис стоял в паре шагов от Валтара. Глаза его были прикрыты, и казалось, что он дремлет стоя, наплевав на всё вокруг, но он слушал. Внимательно слушал старшего брата, хоть и думал об ужине в кругу прелестных женщин.

Кузены возились возле конюшен. Трион — старший, широкоплечий, с вечной усмешкой на губах — громко смеялся и хлопал по спине солдата так, что тот, бедняга, едва мог удержаться на ногах. Он выхватил из ножен новый меч с позолоченной рукоятью и сделал несколько выпадов, чуть не задев пробегавшего мимо юного конюха.

— Вот так я отрублю голову любому, кто встанет у нас на пути. Меня будут воспевать в балладах! — кричал Трион, размахивая мечом во все стороны.

Солдаты вокруг смеялись натянуто, лишь из вынужденной вежливости. Никто не имел смелости не смеяться над его шутками и не поддакивать. Пусть он был всего лишь сыном второго сына Войны и не имел права унаследовать божественный трон, в отличие от Риетана, единственного сына Валтара, Трион был сильнее и более вспыльчивым. Он безжалостно сносил головы всем, кто был ему непригляден.

Элларин, младший сын Альдриса, стоял у своей лошади и тщательно проверял подпругу. Он не смеялся и не принимал участие в разговорах. Его лицо с мягкими, почти девичьими чертами, было спокойным, но чувствительному к чужим эмоциям Риетану даже с такого большого расстояния было видно всё.

Зависть и злость уже давно поселились в безразличных ко всему глазах.

Элларин был вторым сыном, тенью старшего брата. Трион получал всё самое лучшее: коня, меч, дорогие одежды, самый жирный кусок мяса за ужином. Элларину доставались остатки. И он всегда молчал, с улыбкой принимал даже старый хрупкий лук, но с каждым столь щедрым подарком его заполняла тяжёлая и тягучая зависть.

Риетан хмыкнул. В былые времена он бы попытался переманить кузена на свою сторону, чтобы разрушить храм Войны и планы отца. Но сейчас ему было всё равно. Сейчас он не видел никакого смысла в противостоянии.

Он перевёл взгляд на свои руки.

Длинные пальцы, слегка смугловатая из-за частого пребывания на солнце кожа, кисти узкие, почти женские. На правом запястье висел браслет.

Серебряный, тонкий и невесомый браслет. Его поверхность была идеально гладкой, без единой царапины и потёртостей, будто его никогда и не носили, бережно храня в бархатном футляре. Но Риетан не снимал его с тех пор, как мать надела его ему на руку.

Это было за несколько месяцев до того, как Вальтар убил её. Этот браслет имел какую-то важность, по которой Альва подарила его сыну, но она никогда не раскрывала этого.

— Это тебе. Носи и никогда не снимай, — наказала она, застёгивая маленький серебряный замочек.

— Почему?

— Потому что этого хочет твоя любимая мама.

Альфа никогда не объясняла своих поступков. Она просто делала, а Риетан безоговорочно доверял ей и подчинялся. До сих пор подчинялся и не смел снимать браслет, пусть тот и был самым обычным кусочком серебра, не хранящим в себе ни капли магии.

Риетан повернул запястье и посмотрел на выгравированную надпись. Она была слишком мелкой, чтобы было возможно прочесть её на расстоянии, но этого и не нужно было. Риетан знал её наизусть.

«И драконы остались в тиши».

Последняя строчка баллады о сотворении барьера. Альва любила эту балладу, напевая её сыну вместо колыбельной. Она рассказывала небылицы о драконах и древних временах, но Риетан уже не помнил этих историй.

Он много не помнил. Вместе с чувствами он потерял и частички памяти.

Он не помнил и лица матери, рядом с которой провёл немало времени. Он не раз пытался вспомнить, но в голове было всё так же пусто.

Ничего. Только размытое пятно. Он помнил, что у неё были светлые волосы, почти белые, как иней на окне ранним Триргейским утром. Ему говорили, что он похож на неё не только цветом глаз, но и грацией дикой кошки и мягким нравом. А ещё у него была та же манера держать голову, чуть наклоняя влево, словно прислушиваясь к чему-то.