Это жизнь и так бывает

Дима работал молча и очень ловко. Венера с детьми плескались в воде, Катя скрылась среди деревьев, а Саша, непривычно грустный, сидел на полянке и смотрел на реку. Дима вдруг нарушил тишину, не отрываясь от углей

— А почему ты вообще решила переехать? Сюда, в Уфу?

Я посмотрела на блики солнца на воде. В такой золотой, пронизанный светом день не хотелось поднимать со дна горечь прошлого, вспоминать измены и суды.

— На то была воля Бога, — тихо ответила я.

— Лучше расскажи о себе, — попросила я Диму.

Он на мгновение задумался, переворачивая шампуры.

— Живу с родителями. Работа стабильная, коплю на свою квартиру. Мне тридцать семь, но ни жены, ни детей нет, — ответил он ровным, почти сухим голосом. В этот момент я взглянула на него и честно призналась себе: «Не мой человек». Он не вызвал во мне ни интереса, ни тепла. Куда больше мне было жаль Сашу — после своих неудачных порезов он совсем сник и сидел молчаливым тенью на краю поляны.

- Все шашлык готов, все к столу- позвал всех Дима.

— А давайте поиграем! — после вкусного обеда предложила Лена. Мы начали играть в «Крокодила».

Пока все смеялись, пытаясь угадать загаданные слова, я наблюдала за компанией. В глаза бросалось, как Венера смотрит на Сашу — в её жестах и улыбках читалась явная симпатия. Катя же держалась особняком; я чувствовала, что она не горит желанием подпускать меня близко или становиться подругой.

К вечеру настроение Саши улучшилось, и всю дорогу домой мы проболтали.

Но после этого пикника что-то изменилось. Саша «потерялся». Он писал всё реже, встречи сошли на нет… Моя жизнь окончательно вошла в рабочую колею: я устроилась в парикмахерскую, и дни наполнились гулом фенов и разговорами с клиентами.

Глава: Одно крыло.

В сентябре 2020 года мой земляк, на машине, ехал мимо Уфы. И я решила с ним съездить навестить родственников. В мире уже несколько месяцев лихорадило от незнакомого, пугающего слова «коронавирус», но пока оно звучало где-то далеко, в новостях, казалось, что нас это не коснется.

Я поехала в Читу, надеясь на тепло родного дома, на встречу с близкими. Но встретила болезнь. Сначала заболел зять, следом — я. Потом папа.

Всё произошло слишком быстро. Вирус не дал нам времени подготовиться, опомниться, попросить прощения или сказать самые важные слова. Через несколько дней папы не стало.

До этого момента мне казалось, что я крепко стою на ногах, что бы ни происходило в моей жизни — развод, переезды, сомнения. А тут я вдруг осознала: всё это время за моей спиной было два крыла — папа и мама. Они держали меня над землей, защищали от любых бурь, даже когда я была далеко. А теперь... теперь у меня осталось только одно крыло. И как лететь дальше, как держать равновесие в этом опустевшем мире?

Похороны прошли словно в густом, кошмарном сне. Время потеряло свои контуры, лица людей расплывались, а казенные слова соболезнований не проникали сквозь стену моего оглушающего горя. Голова раскалывалась, а глаза были настолько опухшими от слез, что мир вокруг казался размытым, серым и бесконечно чужим.

Но именно тогда, когда казалось, что тьма сгустилась окончательно, жизнь напоминала мне, что я не одна. В эти тяжелые дни на связи постоянно был Александр. Он звонил регулярно, не ради вежливой формальности, а чтобы искренне узнать, как я, как справляется моя семья, держусь ли я. Его голос в телефонной трубке пробивал стену моего одиночества и ступора. Более того, понимая всю тяжесть ситуации, он, не дожидаясь просьб, выслал нам материальную помощь.

В ту минуту это была не просто финансовая поддержка. Это было теплое, надежное человеческое рукопожатие через сотни километров. Мне было до слез приятно и утешительно осознавать, что в моей жизни есть такие преданные, надежные друзья, готовые подставить плечо без лишних слов. Эта его забота стала крошечным, но таким важным островком стабильности среди бушующего океана моего горя.

Я смотрела на маму, и понимала, что ради нее, ради этого оставшегося единственного крыла, мне надо жить. Время, казалось, замирало в этой комнате, наполненной полутенями. Её плечи, такие хрупкие, казались мне в этот момент целой вселенной. Я видела, как в этой хрупкости скрывается невероятная, почти титаническая выносливость.

В этот миг перед глазами пронеслась вся её жизнь, словно кадры из старой, пронзительной кинопленки. Я видела её, стоящую над могилами родителей, я видела, как она снова и снова провожала в последний путь своих братьев — троих родных сердец, погасших один за другим. Сколько боли может вместить одна человеческая душа, не превратившись в камень? Сколько слёз может высушить ветер, прежде чем сердце ожесточится?

Но она — вопреки всему — осталась прежней. В её глазах не поселилась тьма, а в душе не угасла та первозданная доброта. Она прошла через пустыни личных утрат, но принесла оттуда только способность чувствовать чужую боль острее, чем собственную.

Вся её жизнь была похожа на бесконечное служение. Она раздавала себя по крупицам, превращая своё существование в живой мост для других, не жалея сил, не требуя ничего взамен, словно само дыхание её было актом любви.

Я смотрела на неё, и внутри меня росло чувство, которому трудно подобрать имя. Это была не просто дочерняя привязанность — это было глубокое, священное преклонение. Я восхищалась этой женщиной, чья сила была не в броне и не в стальных нервах, а в этой обезоруживающей способности оставаться Человеком, когда мир вокруг рушится. Я смотрела на неё — мою маму — и понимала, что вся моя любовь к ней — лишь бледное отражение того величия, которое она несла в себе каждый день, тихо и незаметно, просто продолжая любить, несмотря ни на что.

Сила единственного крыла

Там, на папиных похоронах в Чите, когда мир вокруг казался размытым от слез, сквозь пелену своего оглушающего горя я мельком заметила мамину младшую сестру. Она выглядела очень плохо — бледная, похудевшая, словно надломленная изнутри. Но в те дни мы все были настолько поглощены внезапным уходом папы, что времени, да и душевных сил, просто присесть и поговорить по душам не нашлось. Казалось, это просто общая усталость и шок, которые сковали тогда каждого из нас.

Осознание пришло позже. Примерно через месяц, когда первый шок от папиной смерти немного отступил и мы начали возвращаться к реальности, раздался звонок. Диагноз тети прозвучал как еще один жестокий удар: рак четвертой степени.

Мама ни секунды не колебалась. Она сразу же забрала младшую сестру к себе. Я смотрела на маму — на ее хрупкие плечи — и понимала: я не имею права оставить ее одну в этой новой, изнурительной борьбе за жизнь. Наша жизнь превратилась в бесконечный марафон: мы начали ходить по больницам, часами сидеть в казенных коридорах, собирать бесконечные справки и оформлять документы на инвалидность.

Здоровье тети ухудшалось стремительно, она угасала буквально на глазах. Помню день, когда врачи, пряча глаза, тихо сказали нам страшные слова: «Ей осталось не больше недели. Готовьтесь».

Болезнь не щадила ее. От невыносимой боли тетя кричала, металась и в какой-то момент почти полностью потеряла способность шевелиться. Но мама отказалась принимать этот приговор. Я до сих пор не понимаю, откуда в этой женщине, моем оставшемся единственном крыле, взялось столько титанической, сверхчеловеческой силы. Она продолжала ходить на работу, потому что жизнь требовала средств, а возвращаясь, превращалась в ангела-хранителя для своей сестры. Мама крутилась сутками: готовила специальную еду, бережно обмывала ее, переворачивала, возила по врачам, выбивала лекарства, отдавая всю себя без остатка, лишь бы хоть на каплю облегчить эти страшные мучения.

А в тишине, когда дневная суета затихала, мы молились. Я закрывала глаза и всем сердцем, до боли в груди, просила Бога дать нам время, дать тете силы, сотворить чудо там, где человеческая медицина расписалась в своем бессилии.

Семь месяцев моей жизни превратились в один затянувшийся, непрерывный день борьбы. Семь месяцев мы с мамой дышали в один такт, подчинив каждую минуту уходу за тетей, больницам и молитвам. Но постепенно, шаг за шагом, липкий страх начал отступать. Тете стало значительно легче. Врачи лишь удивленно разводили руками и качали головами, изучая снимки: метастазы были уже везде, по всем канонам науки времени не оставалось, а тетя жила.

То, что казалось невозможным, случилось — её состояние стабилизировалось, к ней вернулись силы, и маме уже больше не нужна была моя ежеминутная, экстренная поддержка. Она могла справиться сама.

Я смотрела на маму и понимала, что могу выдохнуть. Моё присутствие здесь, в эпицентре чужого горя, выполнило свою задачу. Но где-то там, за сотни километров, меня ждала моя собственная, оставленная на паузу жизнь. Мне нужно было вернуться в Уфу.

Уезжать было и легко, и тяжело одновременно. Я оставляла маму, но оставляла её уже не на пепелище, а с надеждой и с тем самым "вторым дыханием", которое подарила нам эта общая, выстраданная победа. Я садилась в поезд, с чувством выполненного долга, но внутри уже робко поднимали голову вопросы о моём собственном будущем, которое мне еще только предстояло построить в Уфе...

*****************

Вместо обещанной докторами одной недели Бог подарил тете еще три года жизни. Это была наша общая, тихая победа любви над смертью.

*ЗНАКОМСТВО*

Приезд мамы и сестры в Уфу был для меня важным событием. Мне хотелось показать им город, который стал моим убежищем.

Лето в тот день решило выдать нам максимальную норму тепла, и мы — я, мама и моя сестра Наташа — рванули на пляж. Градус нашего настроения зашкаливал. Едва коснувшись ногами прохладной воды, мы мгновенно забыли о том, что мы взрослые, серьезные женщины со своими заботами, и принялись дурачиться так, словно нам снова было по десять лет.

Вода летела брызгами во все стороны, мы хохотали в голос, устраивая шуточные заплывы. В какой-то момент нашей компании решили позавидовать местные утки. Наглые птицы плавали буквально в паре метров от нас, совершенно не стесняясь людей, и с таким важным видом деловито крякали, будто проводили инспекцию нашего водоема.

Балансируя на мелководье с телефоном в мокрых руках, мы как заправский папарацци вовсю позировали на фоне утиного семейства, делали селфи, комментировали каждый их «кряк» и покатывались со смеху.

И именно в этот разгар нашего водоплавающего безумия на берегу появились Александр и Маша.

Мама и Наташа до этого момента Машу ни разу не видели. По всем правилам этикета, мне следовало бы выйти на сушу, чинно обсохнуть, поправить купальник и представить всех друг другу.

— О, а вот и наши! — закричала я, отплевываясь от очередной волны брызг, и замахала руками. — Маша, Александр, идите к нам, тут утки принимают в свои ряды!

Сбросив обувь и верхнею одежду, Маша и Александр с ходу шагнули в воду.

Через пять минут Маша уже вовсю участвовала в нашем общем веселье, как будто знала мою семью всю жизнь. Общие шутки и смех объединили нас быстрее любых долгих застольных бесед. Глядя на то, как Маша улыбается и брызгается в ответ, я подумала: «Вот оно. Настоящее, живое знакомство». Без масок и условностей — просто люди, которым хорошо здесь и сейчас.

*****************

Я не знала гида лучше, чем Саша, поэтому на дальнейшее знакомство с городом решила позвать его.

Мы ехали в торговый центр «Мега», плутали, смеялись, предвкушая прогулку у фонтанов. Настроение было по-настоящему праздничным.

— Саша, мы на месте! Ты где? — весело спросила я, набрав его номер

— Мы на втором этаже, около массажных кресел, — отозвался он.

Короткое «мы» полоснуло по ушам.

— Мы? Ты не один?

— Да, я с Машей и её дочкой.

В этот момент внутри что-то оборвалось. Радость от встречи с близкими мгновенно померкла, сменившись тяжелым, липким чувством. Когда я увидела его — сияющего, смеющегося, поглощенного общением с Машей и ребенком. Складывалось впечатление, что они семья и им больше никто и не нужен. Мне захотелось развернуться и уйти.

Весь мой план на «наш» вечер рассыпался.

— Мне нужно здесь кое-что купить, — сказал Саша, явно не замечая моей перемены в настроении.

— Ну тогда мы сами, — отрезала я, пытаясь дистанцироваться. — Сходим к фонтану, а потом поедем на берег Белой, кататься на теплоходе.

Я надеялась, что на этом всё. Что я смогу спрятаться в кругу семьи от этой неожиданного чувства. Но Саша, с его неизменным дружелюбием, радостно воскликнул:

— Отлично! Тогда встретимся уже на берегу!

Весь отдых у фонтана превратился в имитацию. Я улыбалась маме, фотографировала сестру и пыталась, чтобы они не заметили перемены в моем поведении.

На пристани, пока мы покупали билеты, появились — Саша, Маша и её дочь. Я старалась казаться веселой, поддерживала разговор, но внутри меня шел изнурительный допрос: «Почему? Почему мне так больно?». Он не нравился мне как мужчина, я не строила на него планов, у меня не было романтических чувств. Но это была она — ревность. Чистая, иррациональная ревность к человеку, который стал мне слишком родным. Мне казалось Саша стал для меня символом безопасности и опоры в новом городе, моим «проводником». И когда в этой картине мира начала постоянно появляться другая женщина, возникло чувство, что у меня забирают не мужчину, а мое эксклюзивное право на это безопасное пространство.

Только на теплоходе, когда ветер ударил в лицо и я почувствовала спокойствие реки, мне стало легче. Она словно уносила лишние мысли. Прогулка закончилась хорошо, но глубоко внутри я всё равно считала минуты до момента, когда смогу остаться одна и разобраться в себе.

Мама уехала через три недели, и в суете последних дней нам больше не представилось возможности увидеться с Сашей. Сначала это казалось досадным упущением, но постепенно острая боль начала отступать, уступая место удивительной ясности.

Я долго размышляла над тем вечером на теплоходе, над своими метаниями и той удушливой ревностью. Я осознала, что он — не моя собственность. Мы свободные люди, и каждый из нас сам выбирает свой путь и несет свою ношу. Ревность, которая казалась мне тогда такой острой и болезненной, оказалась лишь отражением моих собственных страхов, а не его поступков. Я приняла эту простую истину: я не могу и не должна пытаться владеть тем, что мне не принадлежит. Отпустив эту призрачную претензию, я почувствовала, как с плеч упал тяжелый камень. Это осознание мне очень помогло дальше.

ВТАРАЯ ГЛАВА

Маша. Боль чужая и своя

Лето в Уфе стояло жаркое и обволакивающее. В один из своих выходных я просто гуляла по городу, подставляя лицо солнцу.

Тишину прервал звонок Венеры.

— Света, привет, дорогая! — затараторила она. — У меня подруга разводится, совсем расклеилась. Я знаю, что ты через всё это прошла...Поговори с ней, а? Поддержи, дай совет.

— Привет, Венера. Конечно, я попробую помочь.

— Тогда в пятницу жду тебя в гости, пообщаемся. А пока я дала ей твой номер, её зовут Маша, она наберет.

Я положила трубку и присела на скамейку в тени деревьев. «Что мне сказать Маше? — подумала я. — Как я могу ей помочь?». Но мысли прервал новый звонок.

— Привет, Света. Это Маша. У тебя есть время поговорить?

Голос в трубке дрожал. Маша начала рассказывать свою историю, и с каждым словом мне становилось всё труднее дышать. Она работала мастером маникюра, и прямо у неё под носом, в той же парикмахерской, коллега завела роман с её мужем. Двое детей, годы брака — всё рухнуло. Но самым страшным было другое: муж подал в суд, намереваясь отсудить детей. Я слушала её, прижимая трубку к уху, и в какой-то момент перестала улавливать юридические подробности. Я слышала только её отчаяние.

Где-то глубоко внутри меня, там, где я привыкла прятать свою личную историю, начала оживать старая боль. У меня нет детей. Но я прекрасно знала цену этой тишины в доме. Когда мне исполнилось двадцать девять, я оглянулась на свою жизнь и поняла: всё, о чем я мечтала — дом, свое дело, стабильность, — уже здесь, в моих руках. Я достигла того, что называют успехом. Но не хватало одного -ребенка. И тогда я начала ждать. Я была уверена, что скоро в моей жизни появится это долгожданное чудо. Я верила, что оно вот-вот постучится в мою дверь. Но чудо так и не случилось.

Сначала это было ожиданием, потом — борьбой, а в конце стало медленным, мучительным осознанием того, что надежда угасает. Это была своя, особенная боль — терять то, чего никогда не держала в руках. Маша же сейчас стояла на краю пропасти, где у неё отнимали то, что было плотью от её плоти. Я сложила в уме эти цифры: двое детей, восемнадцать месяцев, прожитых с ними под сердцем. Это была не просто утрата, это было лишение её самой сути, её кровиночек.

Слушая её, я понимала: я не могу знать, каково это — когда ребенок зовет тебя «мама». Но я знала, каково это — чувствовать пустоту там, где должна была быть жизнь.

Я слушала её всхлипы и чувствовала, как мои собственные проблемы бледнеют. Мне казалось, что моя жизнь наполнена горем, но здесь...

Мы плакали вместе. Я сидела на этой скамейке в центре чужого города, и слезы катились по щекам. В голове вдруг всплыли слова, которые когда-то дали мне сил: «Бог не допустит испытаний сверх сил, но при испытании даст и выход, чтобы вы могли выдержать». Я прошептала их Маше.

Спустя полтора часа она немного успокоилась. Мы попрощались до пятницы, а я еще долго сидела на месте, глядя на прохожих. В тот вечер я дала себе зарок: больше никогда и никого я не полюблю. Ни за что не позволю кому-то еще причинить мне такую боль.

Домой я шла в твердой уверенности, что моё сердце теперь — закрытая крепость.

Маша оказалась удивительно светлым человеком. Невысокая, с открытой, широкой улыбкой, она располагала к себе. Мы быстро нашли общий язык, и наши встречи стали регулярными: то она у меня, то я у неё, часто с ночевками и бесконечными разговорами обо всём на свете.

****************

— Светик, приветик! Я тут пиво взяла, тебе сидр купить? Посидим, потанцуем, поднимем настроение! Приезжай ко мне с ночевкой, — раздался в трубке её бодрый голос.

Я приехала, но вместо легкого пива на столе стоял коньяк. Атмосфера была далека от танцев.

— Света, мне нужно тебе кое-что рассказать... — Маша внезапно закрыла лицо руками и расплакалась.

Сквозь слезы она выплеснула то, что жгло её изнутри. Оказалось, что в самый тяжелый момент развода, когда она болела и не имела сил даже сварить себе кашу, ей позвонил Саша. Узнав о её состоянии, он приехал через пару часов с горячим куриным супом.

Она считала его своим спасителем.

Меня он тоже окутал вниманием: мелкие, но такие нужные подарки, постоянная поддержка. Я искренне считала его родственной душой. Но физически… я не могла представить нас вместе. Блондин, голубые глаза, полнота — это было совсем не моё.

У Маши было другое он ей нравился и физически.

Позже я узнала, что Саша ведет себя так со всеми. Он не искал одну единственную, он хотел, чтобы каждая чувствовала себя нужной. Он был «профессиональным спасителем», видевшим в нас сестер. Он просто очень добрый и некоторые не правильно истолковывали его доброту.

*РЕКА*

Однажды Дима позвал нас с Машей в свой гараж. Нужно было помочь ему с каким-то делом — работа была несложной, но за разговорами и смехом мы не заметили, как на город опустились густые сумерки. Закончили поздно, но расставаться совсем не хотелось. Летний воздух был настолько теплым и манящим, что кто-то предложил: «А поехали на речку?»

Идея ночного купания казалась верхом романтики.

Вокруг было тихо. Дима остался на берегу, а мы с Машей, не раздумывая, залезли в темную, ласковую воду. Ощущение прохлады на коже после пыльного гаража было почти магическим. Я чувствовала такой прилив счастья, что не смогла сдержаться и запела во весь голос:

— Миллион, миллион, миллион алых роз... Из окна, из окна, видишь ты...

Мой голос разлетался над сонной рекой, и мне казалось, что весь мир сейчас принадлежит нам.

— Так хорошо... — тихо произнесла Маша, качаясь на воде рядом со мной.

— Да, прекрасная летняя ночь, — отозвалась я, глядя в темное небо.

Но Маша вдруг стала серьезной. В её голосе прозвучала какая-то глубокая, затаенная тревога.

— Знаешь, чего я боюсь, Света?

— Чего?

— Что эти моменты больше не повторятся. Что всё это закончится, и все друзья просто уйдут из моей жизни.

— Почему ты так решила? — я остановилась, удивленная её пессимизмом.

— Это всегда так бывает, — грустно ответила она. — У всех появляются свои дела, каждый начинает жить своей отдельной жизнью. Близость исчезает.

Я посмотрела на неё сквозь ночную дымку. Мне хотелось передать ей хоть немного своей уверенности.

— А я не согласна, Маш. Если ты сама этого захочешь, то всё останется. Настоящая связь не рвется просто от времени. Всё от тебя зависит.

Мы вышли из воды, дрожа от приятной прохлады. Дима уже организовал небольшой стол прямо на траве — мы наскоро перекусили, наслаждаясь этой простотой. Потом он развез нас по домам.

Я ехала в машине, глядя на мелькающие огни фонарей и слова Маши все крутились у меня в голове. Я думала о том, что «настоящий друг любит всегда. Он как брат, на которого можно положиться в самой страшной беде». И даже если наши жизненные пути когда-нибудь разойдутся в разные стороны, в сердце мы всё равно останемся теми же девчонками из ночной реки, готовыми прийти на помощь по первому зову.

*СМЕХОТЕРАПИЯ*

С июля по октябрь время для меня словно замедлилось, наполнившись чужой болью, которая была мне до боли знакома. У Маши шел бракоразводный процесс. Теперь я оказалась по другую сторону баррикад — не участницей, а наблюдателем.

Мы бесконечной чередой ходили по судам, заглядывали в кабинеты полиции, просиживали часы в очередях к адвокатам и приставам. Глядя на Машу, я видела в ней себя прежнюю: ту же растерянность в глазах, тот же страх перед неизвестностью и тяжесть каждого принятого решения.

В эти моменты я больше всего на свете хотела стать для нее тем самым надежным плечом, которым в свое время стала для меня моя родная сестра. Когда рушился мой мир, сестра не дала мне утонуть, она просто была рядом, когда воздух заканчивался. Теперь наступила моя очередь возвращать этот долг жизни. Я старалась ловить каждое Машино движение, предугадывать её страхи и просто держать за руку в казенных коридорах, где от холода стен сердце сжимается еще сильнее. Сопереживание — это странная штука: помогая ей пройти через этот ад, я будто сама окончательно прощалась со своими призраками прошлого.

Я знала по себе: развод — это не просто штамп в паспорте, это липкая, серая печаль, которая пытается затянуть тебя на дно. Но я также помнила свою Грузию. Тот воздух, те горы и те мгновения, которые когда-то помогли мне снова услышать собственный смех. Теперь я смотрела на Машу и понимала: я хочу вернуть этот смех ей. Любой ценой.

Мы с сестрой разработали план «эвакуации» Маши из её горя. Вечер был продуман до мелочей, и главной его целью было полное, безоговорочное веселье.

Всё началось с караоке. Если бы кто-то услышал нас со стороны, он бы вряд ли назвал это пением. Мы не попадали в ноты, мы не следили за ритмом — мы просто втроем изо всех сил кричали слова песен. Наверное, соседи за стеной в ужасе думали, что где-то поблизости стая кошек попала под ливень, но нам было всё равно. Мы «выкрикивали» свою боль, свою усталость и свои страхи. Когда горло окончательно охрипло, а на лицах появились первые настоящие улыбки, мы поняли — это только начало.

— В парк! — скомандовала я.

Вечерний парк встретил нас прохладой и тишиной, которую мы тут же безжалостно нарушили. Мы устроили Маше грандиозную фотосессию. Она позировала у каждого дерева, у каждого куста, под фонарями и в тени аллей. Мы смеялись над нелепыми позами, дурачились и ловили в объектив моменты, где в её глазах наконец-то промелькнул живой огонек.