Горизонты

Посвящение

Я посвящаю эту книгу тем, кто стоял у закрытых дверей так долго, что разучился стучаться. Тем, кто вовремя не увидел своей любви. Или увидел, но не узнал её в лицо, потому что она пришла не так, как обещали. Не в пышном, не в парадном. Не под оглушительные аккорды. А тихо. Почти незаметно. И ушла, не попрощавшись.

Тем, кому бывает пусто, даже когда вокруг шум. Потому что тишина внутри громче любого смеха.

Эта книга — тебе. Тебе, кто улыбался, когда хотелось кричать. Кто любил и говорил на языке, который никто не понял. Стоял в центре своей жизни и вдруг осознал, что потерял себя. Не в толпе, а в собственных решениях. В собственных страхах. В собственных «потом».

Помни: иногда счастье — это не гром. Не чудо. Не награда. Иногда оно — это умение заметить и не отвернуться. Сказать себе:«Я вижу тебя», даже если голос дрожит и в ответ — только эхо.

С любовью и верой, что горизонты всегда ждут, даже когда их не видно

Пролог

Привет. Я Мия. Мия Блэйн. Не знаю, кто ты. Не знаю, где ты сейчас. Кутаешься дома в плед, или спускаешься в метро, уворачиваясь от чужих плеч. Может, у тебя сейчас утро, когда город только просыпается, или ночь, когда он уже спит. Не знаю, что у тебя внутри. Что болит, что уже перестало, чего ты ждёшь от этих страниц.

Знаешь, что самое страшное в конце пути, который так долго строил? Не темнота. Не пустота. Не сомнения — а когда ты смотришь в зеркало и понимаешь: ты не знаешь эту женщину. Не помнишь, когда она появилась, куда делась та, прежняя, которая верила, что всё будет хорошо. Которая умела смеяться без причины и засыпать без мыслей, разъедающих изнутри.

На самом деле — она ещё здесь. Где-то глубоко. Под слоями чужих ожиданий, под шрамами и словами, которые она так и не сказала. Но добраться до неё — всё равно что раскопать город, засыпанный пеплом. Долго. Больно. И никто не знает, что найдёшь в итоге.

***

Истхолл начал встречать меня запахом недосказанности. Я чувствовала его сразу, едва переступив порог. Он пропитывал стены, застревал в шторах, оседал на коже. Запах молчания и несбывшихся надежд. Но мне больше некуда было идти.

Звучит жалко? Возможно. Но это правда. Иногда ты выбираешь не из хороших вариантов — а из тех, которые просто есть. Госпиталь стал моим «просто есть». Местом, где можно спрятаться от мира, сделав вид, что ты здесь не для этого. Что у тебя есть цель, ты что-то ищешь.

Я искала.

Себя. Смысл. Любовь. То, что, как мне казалось, должно было ждать меня за следующим поворотом. Я верила, что если я кого-то полюблю — по-настоящему, до дна, до темноты, — то эта любовь станет моим спасением. Что чужая боль окажется понятнее своей. Чьё-то сердце забьётся вместо моего.

Так и случилось.

Я встретила того, в ком узнала собственное отражение. Вернее, даже не встретила — просто однажды поняла, что всё это время смотрела на него, не отводя глаз. Он был как край обрыва: страшно, но шаг вперёд уже наполовину сделан. Молчание Энди звучало громче любых слов. Его боль отзывалась во мне эхом, как будто мы носили одну рану на двоих. Я смотрела на него — и видела себя. Ту, которую не показывала никому. Мию, которая по ночам смотрела в потолок и мечтала, чтобы кто-нибудь просто обнял. Без слов. Без вопросов. Без «ты как?»

Я верила, что если я буду рядом с ним, если выдержу и не сломаюсь под тяжестью его тьмы, — я спасу нас обоих. Что любовь — это мост и по нему можно уйти от самой себя.

Оказалось, что это не мост, а зеркало. Ты смотришь в него — и видишь всё то, от чего бежал, что прятал. Всё то, что надеялся забыть. И никуда не уйти, потому что зеркало всегда с тобой.

Кори. Почему я оставляю его?

Тайна, которую он так и не узнал, стала стеной. Она растёт между нами каждый день. Моя ложь. Моя тишина. Его ребёнок. Я молчала и носила это в себе так долго, что несказанное стало частью меня, въелось в мою кожу, руки, волосы, стало давить на плечи, которые он обнимает. Я не могу смотреть на него, не чувствуя вины и страха открыться. Обманываю его молчанием.

Несвоевременность...Я не призналась тогда, а сейчас это больше ненужно. Мой угасающий свет погасит его зарево. Ухожу, чтобы этого никогда не произошло. Уезжаю, чтобы защитить.

Выхожу из стен Истхолла ночью. Без громких сцен. В немом отупении. Короткий разговор — и я собираю вещи, накидываю пальто и делаю шаг в темноту, как покидают пустой вокзал, на котором уже больше нечего ждать. Идёт дождь. Мелкий, противный, тот самый, что проникает под кожу и остаётся там навсегда. Я не беру зонт. Не потому что забыла. Пусть небо плачет вместо меня — мои слёзы давно закончились.

Двери за мной тихо захлопываются. Без драмы, но с горьким послевкусием закрытой главы.

И это правильно. Я уезжаю не Истхолла и не от него. А от той Мии, которая боится дышать полной грудью, потому что думает, что задохнётся. Носит маску так долго, что забыла, какое у неё лицо. От той, которая улыбается, когда внутри всё кричит, и говорит «я в порядке», когда порядок только в том, что всё рушится. Мир, в котором я жила, сломался вместе со мной. Тихо. Без лишних свидетелей. Без крика. Я понимаю, что осталась не там, где была, потому что здесь меня уже нет.

Иду. Стоять больше невыносимо, и, может быть, там, за горизонтом — не знаю где, не знаю когда — есть что-то, ради чего стоило пережить всё это.

И если ты сейчас читаешь это — значит, ты тоже сделал свой выбор, каким бы незначительным он не казался. Поверь, этого уже достаточно.

Ты пойдёшь к «Горизонтам» без нашего автора Евы. Потому что горизонт — это линия, которую видно только тогда, когда стоишь один, никто не подсказывает, куда смотреть, и даже тишина не пугает, а держит. Ева не исчезла — просто перестала говорить, ведь ты уже умеешь слышать.

Глава 1

Я знаю это, хотя ещё не произнесла ни слова. Сегодня — последний день. Истина висит в воздухе, густая, как зимний туман за окном, и я чувствую её всей кожей, каждым вдохом, каждым ударом сердца. Я стою в этом кабинете последний раз, смотрю на стены, дышу коридорами. От этого всё вокруг обретает ту особую, болезненную чёткость, какая бывает только перед прощанием, когда каждая деталь впечатывается в память навсегда, хочешь ты того или нет.

Свет из панорамного окна льётся на пол — не яркий, а разбавленный, пепельный, будто разведённый молоком. Он не золотит, не слепит. Он лишь мягко проявляет контуры вещей, которые я так долго считала своими. Стопки папок на краю стола. Кожаное кресло со спинкой, хранящей форму моего тела. Тонкие узоры на ясене, обрамляющие стены переговорной — оголённые, беззащитные, как нерв. Я смотрю на всё это и чувствую, как внутри разливается тишина.

Это не радость. Не печаль. Не облегчение...и не тоска. Беззвучие. Глухое, глубокое, как дно колодца. То, что наступает перед дальней дорогой, когда вещи собраны, письма дописаны, а дверь ещё не закрыта. Ты стоишь в этом зависании между прошлым и будущим, как на мосту, и слышишь только стук собственного сердца. Каждый удар отдаётся в висках, в груди, в кончиках пальцев, которыми я касаюсь стола. Холодное дерево. Уже чужое. Почти чужое.

Я обвожу взглядом кабинет. Медленно. Жадно. Так, как смотрят на лицо умирающего, пытаясь запомнить каждую чёрточку, каждую морщинку и неуловимую тень. Хочу унести это с собой. Не потому что здесь было хорошо или плохо. Здесь была я. Настоящая. Сломанная. Собранная заново по кускам. И эти стены были свидетелями всего — каждого падения и взлёта, каждой ночи, когда я сидела на подоконнике и смотрела в темноту, не зная, хватит ли сил дожить до утра.

Хватило.

Я выжила.

И теперь ухожу.

Истхолл не исчезнет. Он будет стоять здесь, незыблемый и неравнодушный, как всё, что мы создаём, а потом оставляем. Примет другую, как принимал меня. Но этот миг — последний, когда я вхожу в него как хозяйка, как человек, сросшийся с его стенами, воздухом, скорбями и надеждами, — этот миг не повторится никогда. Я хочу запомнить его до самого дна. Каждый шорох. Каждый блик. Каждую пылинку, что медленно кружит в полосе света и оседает на мрамор, как невысказанное слово.

Выхожу в коридор. Шаги отзываются эхом — глухо, размеренно, как удары метронома. Истхолл молчит, но это лишь затишье. В нём живёт всё, что я здесь пережила. Стены помнят. Они свидетели. Они видели, как я входила сюда — испуганная, чужая, сжатая в тугой узел недоверия. Видели, как я плакала, зажимая рот ладонью, чтобы никто не услышал, как училась улыбаться, когда внутри всё было выжжено дотла. Видели, как я падала. Как поднималась. И снова падала. И как в конце концов научилась стоять.

Теперь они провожают меня. Иную. Уставшую, но настоящую. Они сделали меня собой.

Я веду ладонью по поверхности колонны. Прохлада мрамора отзывается покалыванием в ладонях. Песочный, тёплый, но всё же камень. В нём — достоинство и спокойствие, к которым я так долго шла. Смотрю на золотистый клён, мягкий глянец стеклянных стен, за которыми кипит жизнь. Чувствую, как благодарность поднимается из груди — не бурная, не со слезами, а ровная, как свечение. Тихая, как молитва.

Я знаю каждую трещинку на полу. Каждый плафон на потолке. Каждую дверь, за которой замирают сердца и спасаются судьбы. Я прощаюсь с горечью, а с нежностью. Так прощаются с учителем. С приютом. С первым домом, который не выбирал тебя, но всё равно стал твоим.

Ординаторская встречает меня прежним запахом — кофе, бумаги, антисептик, смешанный с чем-то древесным. Он впитался в стены, в шторы, в халаты врачей. Я, наверное, ещё долго буду чувствовать его, даже когда уеду далеко отсюда. Он будет преследовать меня. Или я сама буду искать его повсюду: в каждом месте, дне, в каждом новом больничном холле.

Энди сидит за столом. Перед ним раскрыты истории болезней, но взгляд устремлён в одну точку. Сквозь строки и страницы. Сквозь время. Я знаю: он не читает — ждёт. Наверное, с самого утра, с моего первого шага по коридору. Он знает, что я ухожу. Чувствует это так же остро, как я. И в этом знании между нами уже нет стены. Только долгое, усталое понимание, которое пришло после всех войн, ран, после всех слов, которые невозможно взять обратно.

Я сажусь напротив. Стул подо мной скрипит. Звук кажется предательски громким в наступившей тишине. Мы молчим. Но молчание тёплое, человеческое, не ощетинившееся. Не напряжённое. Оно как старое одеяло, под которым можно согреться, даже если за окном зима.

— Ты сегодня уезжаешь, — наконец говорит он.

Голос ровный. Он не спрашивает — знает.

— Да, — отвечаю я. — Сегодня.

Поднимает глаза. Я встречаю их. Коньячные, тяжёлые, с той глубиной, в которой когда-то жила темнота, пугавшая меня до дрожи. Я боялась этих глаз, того, что в них видела, того, что они делали с мной. Сейчас в них нет ни злобы, ни отчаяния. Только усталость, граничащая с покоем. И принятие, на которое у обычных людей уходят годы. Он смотрит на меня, как на берег, от которого отчаливает лодка, на коридор, в котором исчезают тени, на догорающую свечу — с благодарностью за свет и с пониманием, что тьма неизбежна.

— Я не злюсь на тебя, Мия, — произносит он.

Каждое слово падает, как камень в воду. Медленно. Тяжело. Без всплеска.

— Я никогда не злился. Я просто не умел быть рядом, как это делают обычные люди. Не знал, как быть с тобой и как быть собой. Ты не виновата.

Он замолкает. Я вижу, как его пальцы сжимаются в кулаки. Как жилы ходят под кожей. Он хочет сказать что-то ещё, но это даётся ему с трудом. Он всегда вынашивает мысли слишком долго.

— Я ревновал тебя.

Его голос ломается. Не на слоге — на самом слове. На том самом чувстве, которое он наконец выпускает наружу.

— Я начал ревновать тебя так, что задохнулся. Я ненавидел его, когда ты улыбалась.

Поднимает на меня глаза. И я вижу в них то, чего не было раньше. Обнажённую, кровоточащую правду.

— Мия, я и сейчас ревную тебя. С ним ты дышишь. Он умеет быть рядом.

Замолкает. Проводит ладонью по лицу. Устало. Как человек, который не спал много ночей.

— И знаешь, что самое страшное, Мия?

Я молчу. Я не могу говорить. Горло сжато. Сердце колотится где-то в висках.

— Я ведь всегда знал, что он хочет быть с тобой. И ты хочешь. Видел по твоим глазам, по его плечам, по этому проклятому воздуху между вами. И я ничего не мог сделать, потому что сам когда-то сделал то же самое. Он...он не мстил. Просто был и есть рядом. Ни капли расчёта. В этом только ты. И он.

Энди замолкает. Опускает голову. Плечи вздрагивают. Он борется с собой, но проигрывает раз за разом.

— Я не знаю, что это, — продолжает он глухо. — Парадокс? Ирония? Наказание? Он дал тебе то, что я разрушил.

Он снова смотрит на меня. В его глазах — слёзы. Настоящие. Тяжёлые. Они не текут по щекам, но стоят в глазах, как стекло, как лёд, как всё, что он так долго держал внутри.

— Я проиграл, Мия. Я боролся с тенью. С самим собой. И проиграл.

Слушаю. Молча. Что-то внутри меня — давнее, зажатое, скрученное в тугой узел — начинает отпускать, словно разжимается невидимая пружина, которая держала меня в напряжении все эти годы, а теперь разрешило мне выдохнуть.

— Я знаю, — говорю я.

Хочу расплакаться, но не от боли. Это — освобождение. Слёзы обжигают изнутри, но не выходят наружу. Я держу их, потому что если заплачу сейчас — не смогу сказать то, что должна.

— Ты не виноват. Ты пытался изо всех сил. И я хочу, чтобы ты знал: я не виню тебя. Если нужно сказать «прощаю», то, да, я прощаю тебя. Полностью. Без оговорок. За всё.

Делаю паузу. Мне трудно дышать, но я продолжаю.

— За холод тех дней, когда ты узнал правду. За молчание, которое меня почти задушило. За нежность. Ты давал её, как умел, Энди.

Он не отводит взгляда. Его кадык дёргается, пальцы впиваются в край стола, белея костяшками. Что-то в его лице снова ломается. Как плотина, которую прорвало, но он держится. Нижняя губа дрожит, он часто он моргает, дышит тяжело.

— Я не заслужил такой женщины. Я не Кори. Не умею говорить, когда мне плохо.

— Прощение не нужно заслуживать. Оно просто даётся. И я даю его тебе. Прощай, Энди. — Сейчас я тороплюсь закончить разговор — не хочу обсуждать с ним Кори.

Сама мысль о том, что мне нужно поговорить с Кори...Я еще здесь, но она рвёт меня на куски.

Встаю. Ноги ватные, но я заставляю себя идти. Огибаю стол. Кладу ладонь на его плечо. Тёплую. Живую. Он не отстраняется. Напротив, на мгновение накрывает мои пальцы своими — сухими, горячими, слегка дрожащими. Мы замираем. В этом касании, коротком, почти целомудренном, закрывается целая глава. Глава боли, страха, удушливой привязанности, которая сломала нас обоих. Она закрывается не со скандалом, не с громом — с тихим шелестом, как переворачивается последняя страница в книге, которую ты так и не решился дочитать до конца.

— Береги себя, — говорю я.

— И ты, — отвечает он.

Выхожу, не оборачиваясь — не могу.

Лифт. Стены. Зеркало, в котором я вижу своё отражение. Уже не то, прежнее. Лицо стало спокойнее. Глаза глубже. В уголках губ — тень усталости, но не обречённости. Я спускаюсь. Кажется, что вместе с этажами уходит всё, что давило. Остаётся лёгкость. Горькая, но чистая, как воздух после грозы, первый вдох после долгой болезни.

Заходя в холл третьего этажа, сердце начинает колотиться где-то в горле. Я знаю, кого увижу у стеклянных дверей. Знала ещё до того, как вошла в лифт. Ещё ранним утром, когда открыла глаза и поняла, что сегодня — последний день. Он всегда ждёт меня. Всегда рядом. Его присутствие — как пароль. Как тёплый свет в окне и тихий ответ на незаданный вопрос.

Кори стоит в своей вечной позе, засунув руки в карманы. Но сегодня он выглядит не так, как обычно. Плечи напряжены. Скулы сведены. Он пытается улыбнуться, но улыбка выходит скомканной, как детский рисунок, смытый дождём. Я вижу, как его губы дрожат. Он сглатывает. Глаза наливаются влагой, но держится. Из последних сил. Всегда держится. Всегда — ради меня.

— Ну что, — выдыхает он.

Голос срывается на середине. Как струна, натянутая слишком сильно. Как ветка, которая вот-вот сломается под тяжестью снега.

— Уезжаешь?

— Уезжаю, — отвечаю я.

Мой голос звенит от усилия. Я боюсь, что он сорвётся. Или я сорвусь. Или мы оба. В эту пропасть, которая разверзлась между нами за одну секунду.

— Надолго?

— Не знаю.

Смотрит на меня. Я вижу, как его маска — та самая, безупречная, вечная — спадает на глазах. На лице проступает растерянность. Страх. Нежность, о которой он никогда не говорил, но которую я всегда чувствовала. Он хочет сказать что-то важное, но не может. Слова застревают в горле. Я вижу, как он борется с собой, чтобы не заплакать, чтобы у меня было легко на душе. Но у него не выходит. И от этого моё сердце рвётся медленно. Нить за нитью. Волокно за волокном.

Он вдруг вынимает руки из карманов халата, сжимает и разжимает пальцы, будто пытается удержать что-то невидимое, потом поднимает на меня глаза.

— Можно я скажу тебе кое-что, и ты выслушаешь меня до конца?

Голос тихий. Слишком тихий. Как будто он боится, что если скажет громче — слова разобьются.

— Конечно, — шепчу я.

Делает шаг ко мне. Один. Медленный. Будто идёт по канату над пропастью.

— Ты помнишь, как мы познакомились? — спрашивает он.

— Конечно помню.

— Я тогда подумал: вот человек, который не бросит. Не предаст. Не исчезнет. Я не знал, почему такие мысли пришли в голову. Просто почувствовал. — Он замолкает, смотрит куда-то мимо меня, на свет из окна, на пыль в этом свете. — Я всю жизнь учился не привязываться. С самого детства. Люди уходили, исчезали, умирали, предавали. Мне казалось, что меня уже ничем не пробить.

Он переводит взгляд на меня. И в этом взгляде — всё, что он носил в себе годами. Вся его история и боль.

— А потом появилась ты. И панцирь треснул. Не сразу. Сначала маленькая трещинка. Потом ещё одна. А потом я просто рассыпался. Я остался перед тобой голый. Без защиты. И это было самое страшное, что я когда-либо чувствовал, потому что я знал: если ты уйдёшь, я не соберу себя заново. Не смогу. Не сумею.

Он делает ещё шаг. Теперь мы стоим совсем близко. Я вижу, как дрожат его ресницы. Как слёзы уже не просто стоят в глазах — они срываются. Медленно. Беззвучно. Он не вытирает их.

— Помнишь, ты говорила, что после драки меня могут уволить из больницы. Я не ушел бы. Согласился бы на перевод на любую должность, но остался бы.

Слова даются ему тяжело.

— Я остался бы из-за тебя. Ми, ты не привычка, просто ты здесь. Каждый день. Каждое утро. Я могу видеть тебя, знать, что с тобой всё в порядке. Этого всегда достаточно.

Замолкает. Грудь вздымается тяжело.

— А теперь ты уезжаешь, и я не знаю, что мне делать со всем этим. Со всем, что не успел сказать. Но если не скажу сейчас — не скажу никогда.

Он смотрит мне в глаза. Мокрый. Открытый. Беззащитный.

— Я не буду просить тебя остаться. Не буду, Ми. Если попрошу — ты останешься.

Делает паузу. Просто вдыхает и выдыхает, не отводя глаз.

— Я хочу, чтобы ты уехала и нашла себя, свой путь. Ты просто обещай быть счастливой, хорошо?

Отворачивается. Выдыхает. Сдавленно. Как человек, который только что вырвал из себя что-то живое.

— Кори, — шепчу я.

Подхожу. Обнимаю. Впервые так крепко, так отчаянно. Так обнимают перед разлукой, когда не знают, увидятся ли снова. Его руки мгновенно смыкаются у меня на спине. Прижимают слишком крепко, будто хотят запомнить каждую клеточку. Каждый изгиб. Каждый вдох. Он утыкается носом в мои волосы. Я чувствую, как вздрагивают его плечи, но он не издаёт ни звука. Просто держит меня. Так, будто я — всё, что у него осталось.

— Ты вернёшься? — его шёпот еле слышен. Как слова исповеди, последней надежды, крика, запертого в груди.

— Я не знаю, Кори, правда. Но ты же помнишь, что ты — мой дом. Ты всегда со мной, в каждом рассвете. Кори...

Не могу больше ничего говорить. Он тоже молчит и только крепче прижимает к себе. Его сердце колотится прямо у моей груди — часто, сбивчиво— так бьётся птица о стекло. Я запоминаю этот ритм, забираю с собой, впечатываю в память, чтобы потом, в самые тёмные ночи, доставать его и согреваться.

Мы стоим так долго. Минуту. Две. Вечность. Время перестаёт существовать. Есть только он. Только я. Только это объятие, в котором мы оба пытаемся удержать то, что уже утекает сквозь пальцы.

Он первым разжимает руки. Медленно, осторожно отстраняется, смотрит на меня. В его глазах то, что он не сказал, чего не умеет говорить и всё, что я и так знаю.

— Иди, — говорит он. — Пожалуйста. Тебе пора.

Голос тихий. Надломленный. Но твёрдый.

— Иди, Мия. Пока я не начал просить.

Смотрю на его мокрое лицо, губы, глаза. Он отпускает меня. По-настоящему. Отпускает, несмотря на то, что каждое его слово, каждый жест, каждый взгляд кричат об обратном.

— Кори, я буду звонить. Обещай всегда отвечать, а лучше приезжать, хорошо?

— Иди, Мия.

Я поворачиваюсь. Шаг. Ещё шаг. Каждый — как по битому стеклу, по раскалённым углям. Как по собственной душе.

— Ми!

Его голос догоняет. Останавливает. Сердце падает вниз. В пропасть. В пустоту.

Не оборачиваюсь.

У выхода меня встречает Бенджи. В руках — бумажный пакет. Из него доносится знакомый тёплый запах ванили и риса. Тот самый пудинг, который он приносит мне по утрам, когда я не позавтракала. Я не умею начинать день без него. Протягивает его мне. Тепло проникает в ладони сквозь бумагу, поднимается к груди по рукам, по плечам.

— Ты всегда можешь вернуться, Мия Блэйн, — говорит он. Его голос — как старое одеяло, которое защищает и согревает. — Здесь тебя всегда ждут.

Я улыбаюсь сквозь подступающие слёзы.

— Спасибо, Бенджи. За каждое утро.

Стою у самых дверей, ведущих на улицу. Передо мной панорама: длинные галереи Истхолла, залитые тёмным зимним светом. Всё то же, что и всегда. Но сегодня это всё — в последний раз. Так, как бывает, когда оставляешь что-то родное, ставшее первой раной и первым спасением.

Снова оглядываюсь на стены. На их строгий, благородный покой. И, наконец, прощаюсь. Без слов. Одним взглядом. Истхолл не исчезнет. Он будет ждать...

Холодный ветер касается лица. Пахнет мокрым асфальтом. Свободой. Будущим.

Я делаю шаг. Ещё один. И иду вперёд. К свету. К ветру. К горизонту, который ещё не открылся, но уже зовёт. Иду, не оглядываясь.

Глава 2

Я стою у окна ординаторской, вглядываясь в пустой коридор, и знаю: она не вернётся. Ни через месяц, ни через три — никогда. Не иду её провожать — есть, кому это сделать. И я просто не могу. Стою, ощущая, как изнутри поднимается холод. Он явился не сейчас — был во мне всегда и снова прокрался в меня в тот миг, когда рухнула правда: она была с ним. С Кори. В Будапеште. Носила его ребёнка. Именно тогда я отступил. Взял и вышел из этой истории, потому что остаться в ней означало бы дышать ядом.

Помню, как она говорила со мной в палате. Слова падали, как камни, и мир беззвучно осыпался пеплом. Я не закричал. Только шаг назад, потом ещё один. Невозможно быть рядом с той, что принадлежала ему. Невозможно прикасаться к этой женщине. Она выбрала его — не осознавая, не желая, но выбрала. А я не умел и не умею делить даже прошлое. Вышел из этой истории, оставив её наедине с молчанием.

Кори. Рыжая, которую я у него забрал. Он любил её, но медлил, смотрел со стороны и боялся. Я не стал ждать — взял её на глазах у его страха, чтобы доказать себе, что не сломан, что способен на ту же алчность, как и все. А теперь он забрал моё. Не со зла, не осознавая, — но забрал. И я не знаю, что чувствую. Вернее, знаю: пустоту, облачённую в лёд.