Коридоры. Кори

Но это еще не херня. Настоящая приходит через три дня. Первой осознанной болью. Такой, что я задыхаюсь.

Глава 3

Родители Энди, Генри и Элеонора Шейн, — те, кого называют «old money». Не в смысле богатства — хотя оно у них есть, — а в смысле породы. Интеллигентность, которая передаётся через поколения. Эстетика, которая не выставляется напоказ, а просто есть. В каждом жесте, в каждом слове, в каждой детали их дома, построенного на берегу большого озера. Он не похож на тот, где живут нувориши с мраморными львами у ворот. Его строили по проекту прадеда Энди — мецената и инвестора, который, по словам моего отца, был известен в широких кругах. Дом из тёплого камня и дерева, с огромными окнами, выходящими на воду. Внутри — никакой вычурности. Только то, что имеет значение: старый рояль в гостиной, на котором Элеонора играет по вечерам, стены, увешанные гравюрами и литографиями, стеллажи с книгами по искусству и архитектуре, которые пахнут старым деревом и временем, камин, бархат и фарфор, передающийся по наследству. Я впервые попадаю туда через месяц или полтора после знакомства с Энди. Он приглашает меня на выходные, и я почти не сплю ночь перед этим — не от страха, а от того, что не знаю, как вести себя в доме, где всё дышит такой правильной, спокойной красотой. Моя мама переживет, что я могу что-то сломать или сказать не то, а отец, уже ушедший из семьи, но продолжающий звонить, говорит мне по телефону: «Просто будь собой, Корнелиус. Они не монстры. Они просто люди». Я не понимаю тогда, что он имеет в виду. Но когда переступаю порог, вижу: Генри и Элеонора не пытаются произвести впечатление. Они просто есть. Генри встречает меня у двери, в рубашке с закатанными рукавами, с лёгкой улыбкой, которая сразу снимает напряжение. Он высокий, как Энди, но в нём нет той хищной, напряжённой красоты, которая позже появится у его сына. Он мягкий, с тёплыми глазами и голосом, который звучит так, будто он читает вслух старые стихи.

— Как ты доехал, Корнелиус? У тебя очень благородное имя, мы не могли упустить шанса познакомиться с тобой, Энди всё время о тебе рассказывает. Мы рады тебе. Парни, идёмте за мной, Элеонора уже испекла яблочный пирог. — Герни расположил меня к себе в одно мгновение, и я, не скрывая улыбки, плетусь следом за ним. Энди шепчет мне на ухо: «Мама понравится тебе, всё будет отлично. Она очень хочет накормить моего худого друга».

На кухне меня встречает женщина, которую невозможно забыть. Не внешностью — хотя она красива той редкой, благородной красотой, которая с годами становится только глубже, а тем, как она двигается, как говорит, как смотрит на мир. Она искусствовед, и каждый её жест будто продуман, но не нарочит. Она кажется мне ожившей картиной или портретом, который вышел из рамы и решил остаться с нами. Наливает нам чай в тонкую фарфоровую чашку и спрашивает, люблю ли я пироги. Я киваю, и она улыбается в ответ: «Тогда ты наш человек, Корнелиус». Я не знаю, что такое «наш человек», но в тот момент я точно хочу быть им. Принадлежать этому дому, этой тишине, этому спокойствию, которое исходит от каждого их слова. Здесь нет криков и ссор. Нет той тягучей, липкой тоски, которая поселилась в моём доме после ухода отца. Здесь только свет, музыка и запах яблок.

— Пойдём наверх, я покажу тебе свою комнату, там классно! Посмотрим что-нибудь, а потом будем загорать у озера. Тащись за мной! — Энди явно хочется удивить меня. И, да, у него получается, ведь это не просто комната — это его пространство. Его территория. Тут он не тот напряжённый, колючий одноклассник, который всегда держит дистанцию. Здесь он просто Энди. Стены увешаны картами ночного неба и плакатами старых фильмов. На полках — книги по астрономии и хирургии, вперемешку с детективами и сборниками стихов, которые он читает, когда думает, что никто не видит. На столе — старая модель телескопа, который он собирал вместе с отцом. Он показывает мне всё это без стеснения, и я вижу, как он оживает, когда говорит о звёздах и планетах, о том, как свет от них идёт миллионы лет, чтобы мы увидели его сейчас. «Мы смотрим в прошлое, Кори, — говорит он. — Каждый раз, когда мы смотрим на небо, мы видим то, чего уже нет». Я не понимаю тогда, что он говорит о себе. О том, что он всегда будет тем, кто смотрит в прошлое. Да и вообще, даже сейчас, собираю эти воспоминания и не понимаю, как мы смогла подружиться.

Мы сидим в его комнате часами. Сначала болтаем о школе, о том, кто из учителей кого бесит больше, о списывании на контрольных. А потом разговоры становятся глубже. Мы говорим о смерти, о боли, о том, что значит быть собой, когда вокруг ждут, что ты будешь кем-то другим. Я рассказываю ему о дедушке. Он — о своём страхе не быть достаточно хорошим. О том, как ему кажется, что он никогда не сможет оправдать то, что в него вложили родители. Я вижу, как он сжимает челюсти, когда говорит об этом, но просто сижу рядом, — и этого достаточно. Мы разные, но хорошо понимаем друг друга.

Каждое лето мы ходим купаться на озеро. Вода всегда тёплая, как парное молоко, и мы купаемся часами напролёт, загораем и снова ныряем с деревянного пирса, который построил ещё прадед Энди. Плаваем до тех пор, пока не начинаем дрожать, потом лежим на причале и смотрим на небо. Блять, это быть так хорошо. Мы просто двое мальчишек, которые знают друг друга лучше, чем самих себя. Два подростка, которые учатся быть людьми — не идеальными, не правильными, а просто живыми. Я впервые чувствую себя частью чего-то большего, понимаю, что такое дружба, которая не требует слов. И я думаю, что так будет всегда, но не знаю тогда, что она станет тенью, которая будет преследовать меня всю жизнь, а Энди станет тем, кто забирает. Что он заберёт у меня не только рыжую — он заберёт часть меня, ту, которая верила в то, что можно быть счастливым без потерь. Но в те дни, на озере, я даже не подозреваю об этом. Я просто счастлив в доме, где пахнет яблоками и музыкой. С мальчишкой, который смотрит на звёзды и боится будущего.

К тому моменту, когда она появилась в нашей жизни, мы уже не те повзрослевшие дети, которые списывают тесты и курят под мостами. Мы становимся другими. Мы взрослеем и превращаемся в юношей — с новыми тайными желаниями, первыми серьёзными страхами, с тем самым липким, жадным любопытством, которое толкает тебя на глупости и откровения.

Мы обсуждаем девчонок и их тела, пялимся на сиськи и задницы, ходим в кино и сидим на заднем ряду на фильмах, которые никто из нас не должен смотреть, а потом делаем вид, что нам это безразлично. Мы смеёмся над порнушками, которые подолгу загружаем из сети, но внутри нас всё сжимается от желания и непонимания, как с этим жить, как прикасаться к кому-то, не выдавая своих истинных желаний.

Пробуем это однажды. За три года до Джеки. Сейчас я вспомнил её имя. Даже странно. Нам по четырнадцать, и мы одни в его доме — родители уехали на выходные, и Энди предлагает остаться у него.

— Тут такое, знаешь. Мамы и папы нет дома, мы можем заняться этим, — он явно в предвкушении. – Пойдем наверх, давай, тащись быстрее.

Мы сидим в его комнате, на всякий случай закрыв дверь на защёлку, и смотрим на экран ноутбука с таким видом, будто изучаем анатомию — сосредоточенно, серьёзно, с лёгким румянцем на щеках. Там всё, что мы ищем, чего боимся, чего хотим, но не умеем попросить.

Сначала это просто любопытство. Мы переключаем ролики, переглядываемся, делаем вид, что это просто смешно. Но потом он останавливается. Я замечаю, как его дыхание меняется, как он сжимает челюсти, его рука, лежавшая на колене, начинает двигаться — медленно, почти незаметно. Я не знаю, должен ли я смотреть на это. Мне нужно отвернуться, выключить ноутбук, уйти. Но я не могу. И не хочу. Любопытство и гормоны берут верх.

—Энди, какого хера?

Я смотрю на его пальцы, на то, как он сжимает себя через джинсы, и внутри меня закипает что-то горячее, запретное, почти болезненное.

Не знаю, кто из нас делает следующий шаг. Может, я. Может, он. Мы просто одновременно расстегиваем ширинки, и я слышу, как его дыхание становится громче, чаще. Я закрываю глаза, чтобы не видеть, но продолжаю слышать, как его рука двигается быстрее, как он сдерживает стон. И я делаю то же самое. Мой, твою мать, первый осознанный опыт дрочки. Не смотрю на него, но чувствую его рядом — так близко, что я могу коснуться его плеча, если протяну руку.

Я кончаю первым. Слишком быстро, слишком тихо, сжимая зубы, чтобы не издать ни звука. Он — чуть позже, с глухим выдохом, который он пытается задушить диванной подушкой. Мы молчим. Кайф и эйфория. Никакого стыда.

— Я часто так делаю, а ты? — ему явно любопытно.

— Каждый день, — сочиняю я. Я ведь невообразимо крут.

Мы вытираем руки о свои футболки, я отворачиваюсь к стене, чувствуя, как жар заливает мои щёки. Энди выключает ноутбук и долго смотрит в потолок.

Никто из нас не говорит больше ни слова. Мы не обсуждаем это. Но с того дня между нами появляется что-то новое — неловкое, почти запретное. Мы становимся ближе и одновременно дальше. Потому что мы знаем, что видели друг друга настоящими. Теперь мы должны носить маски ещё тщательнее, чтобы никто не узнал, что мы сделали. Чтобы хранить наш секрет даже друг от друга.

Такие моменты повторяются много раз — мы каждый раз делаем это молча, не глядя друг на друга, как будто это наш просто ритуал, который мы выполняем по инерции. Но в тишине комнаты, в шуме вентилятора, в ритме наших дыханий я чувствую его присутствие сильнее, чем когда-либо. Мы оба знаем, что перешли какую-то черту. Не плохую. Просто — иную. Ту, за которой нет возврата. Но оба делаем вид, что этой черты не существует.

Однако, она есть. И я вижу её каждый раз, когда он слишком долго смотрит на меня, изучая. Да, у нас двоих получилось узнать друг друга и понять, кто мы.

Энди вырастает в красивого юношу. Но это не та красота, которая притягивает, улыбается и обещает. В нём что-то другое — отстранённое, почти ледяное. Высокий, с широкими плечами и тонкой талией, с волосами, которые он носит чуть длиннее, чем положено, и часто откидывает со лба — но не кокетливо, а почти болезненно, как будто они мешают ему видеть мир. Он действительно привлекателен, но эта красота недоступна. Она закрыта, как книга, которую ты видишь на полке, но знаешь, что никогда не откроешь. Девчонки смотрят на него, но он не смотрит в ответ — держит дистанцию. Он тот, кто всегда стоит на шаг позади, даже когда находится в центре комнаты.

Мы оба носим маски. Просто разные. Я прячусь за сарказмом, за остротами, за тем, чтобы смешить всех вокруг, чтобы они не видели, как мне бывает плохо. Энди прячется за молчанием. За тем, чтобы быть холодным и недоступным. За тем, чтобы никто не мог подойти слишком близко. Мы закрытыми, но по-разному, боимся, что кто-то увидит нас настоящими. И в этом мы, наверное, до сих пор похожи. Два мальчика, которые научились защищать себя каждый по-своему, но с одной целью: не быть ранеными.

А я всё еще субтильный. Худощавый — но не в том негативном, угловатом смысле, который вызывает жалость. Во мне есть что-то интеллигентное, почти старомодное. Острые скулы, яркие губы, синие глаза, которые, как говорят некоторые, «слишком много видели». Я не красавец в классическом смысле. Но во мне есть та глубокая, надёжная стать, которая идёт от внутреннего света. Я, дурак, не понимаю этого тогда. Я думаю, что я всё тот же тощий парень, который прячется за колючими фразами. Но однажды на день Валентина кто-то из девчонок, я так и не узнаю кто, кладёт мне в сумку открытку. «Ты — самый красивый человек в этой школе, Кори Уэйн. И ты даже не знаешь об этом». Я читаю эту открытку, перечитываю, переворачиваю, проверяю, нет ли подвоха. И я не знаю, что с ней делать. Просто прячу её в карман джинсов и никогда никому не показываю. Тем вечером я закрываюсь в душе, делаю своё дело, вытираюсь салфеткой, долго стою под горячей водой, убеждая себя, что я действительно красив и мне есть, чем гордиться. А ведь действительно было.

Мы становимся еще старше, ближе, глубже. Наши разговоры уже не только о девчонках и порнушках. В один из вечеров мы сидим на крыше его дома, пьем пиво, которое он тайком вытащил из холодильника. Мы смотрим на небо, чуть захмелевшие и дурные. Я люблю смотреть в ночь. Особенно сейчас, работая в госпитале. В этом есть что-то, особенно, когда внизу слишком много шума. Курить, пялиться на звезды и пытается ни о чём не думать. Мне хорошо в такие минуты. Это моё время, когда суета стихает на минуты, пока дымит сигарета. Его нельзя нарушать. Даже сейчас, если кто-то из сотрудников заговаривает со мной в похожей стерильной темноте, я смело посылаю. Ночные перерывы на дежурствах можно делить со мной только Мие. Мы оба курим в тишине, молчим каждый о своём, а потом я всегда отправляю её домой спать. Но она упрямая, дожидается утра в кабинете. И только потом, заглянув в ординаторскую пожелать врачам следующей смены хорошего дня, уезжает домой. А я снова курю, принимаю душ, переодеваюсь и еду к себе.

— Ты правда хочешь быть врачом? — спрашивает тогда Энди. Он не смотрит на меня, но я знаю — он ждёт ответа.

— Да, это точно. А ты?

Он затягивается сигаретой, которую я даже не заметил, как он зажёг.

— Я не хочу быть, как все.

— И поэтому хирургия?

— И поэтому — хирургия. — Он поворачивается ко мне. В его глазах та самая пустота, которую он до сих пор носит в себе. — Там можно не чувствовать. Ты спасаешь, режешь, зашиваешь. Ты чинишь.

Я смотрю на него и знаю, что он врёт. Не мне, а самому себе. Он не хочет быть холодным, просто боится, что если позволит себе чувствовать, то сломается. Я не говорю ему этого, хотя, знаю, что прав.

— Кори, а ты? Почему реанимация?

— Там решается судьба. Хочу быть рядом, когда секунды решают всё. Ты стоишь между жизнью и смертью, держишь кого-то, бьешься за жизнь и вытаскиваешь.

Он усмехается, но не зло, даже с какаой-то теплотой.

— Ты всегда был идеалистом, Кори.

— Я не идеалист. Я просто хочу возвращать.

Энди молчит так долго, что пауза перестает быть удобной даже для двух близких друзей.

— Ты будешь хорошим врачом, Уэйн. Лучше меня.

— Я знаю. Иначе быть не может.

Мы смеемся, пьем, пялимся на звёзды. Этот разговор остался со мной навсегда. Мы оба были честны, пусть и не до конца. Я видел в больнице, как дедушка держал мою руку. Энди видел в своём доме, как его мать смотрела на старые гравюры и говорила, что медицина — это искусство, а не наука. Мы хотим быть теми, кто зажигает свет в темноте. В этом мы едины. Оба знаем — мы будем лечить. Мы будем спасать. Мы будем делать это вместе. И в этой мечте мы чувствуем себя ближе, чем когда-либо.

Но когда появляется она, рыжая, о которой я думаю сутками, чей образ будоражит меня перед сном в душе, я ещё не знаю, что именно эта мечта станет нашей общей тенью. Что именно она разделит нас сильнее, чем либо. Что Энди, который всегда забирал, однажды возьмёт то, что является моим единственным спасением. Но пока мы просто двое юношей, которые стоят у начала своего пути. И не знают, куда он приведёт.

В то утро мы должны бежать кросс. Трёхкилометровый круг через парк и мост над рекой. Я ненавидел кроссы. Не потому что я был слабым — я был выносливым, мог бежать долго, не задыхаясь, почти без остановки, — а потому что в этом не было смысла. Бежать по команде, бежать, потому что сказали, бежать, чтобы показать, какой ты сильный. Я всегда презирал то, что не имело значения.

Иду к учителю, высокому спортивному мужику с вечно недовольным лицом, и говорю, что потянул лодыжку. Я даже прихрамываю — правдоподобно, почти убедительно. Он смотрит на меня с подозрением, но отмахивается: «Ладно, иди, Уэйн, не мешайся». Я не мог предположить, что это будет самое правильное решение в моей жизни. Что именно эта симуляция откроет мне глаза на правду и на то, что я никогда не должен был увидеть.

В раздевалке тихо и пусто. Пахнет потом, дешёвым мылом и старой, нагретой плиткой. Я сажусь на деревянную скамейку, прислоняюсь к холодной стене и закрываю глаза. Думаю о том, как хорошо будет, когда всё это закончится, когда мы уйдём из школы, когда станем по-настоящему взрослыми, перестанем доказывать друг другу, кто из нас достоин, и слышу шаги. Сука, как же точно я запомнил тот день. Открываю глаза, и в следующую секунду вижу их. Энди. И она. Рыжая. Они стоят у входа, и она смотрит на него так, как я никогда не видел, чтобы она смотрела на кого-либо. Энди не говорит ни слова. Он просто ждёт и знает, что будет дальше. А она опускается на колени, не раздумывая. И просто делает это.

Я смотрю, как она развязывает его спортивные брюки, стягивает их вниз вместе с бельём и берёт его в рот. Его рука сжимает её волосы, он откидывает голову назад, сжимая челюсти. Я вижу его лицо — то самое, которое я знаю наизусть, которое я вижу в темноте, когда мы лежим на кровати и молчим или смотрим на звёзды, которое я чувствую рядом, когда мы засыпаем еще мальчишками в одной комнате. Сейчас в нём нет той холодной отстранённости, которую я привык видеть. В нём что-то другое — что-то, чего я не понимаю, что-то, что делает его сейчас таким же чужим, как и она. Он не говорит ни слова, только тихо стонет, притягивая её волосы ближе и раскачивая бедрами. Единственное, что вырывается из его рта — это короткое «Ты царапаешь его зубами».

Я не должен быть здесь. Я должен бежать этот ебучий кросс. Бежать так быстро, как только могу, чтобы никогда не узнать — она делает это не для меня, что она не смотрит на меня так, как смотрит на него. И что я всегда буду тем, кто наблюдает со стороны.

Выхожу тихо, почти беззвучно. Не хочу, чтобы они знали, что я был там, чтобы он узнал, как я видел всё это. Потому что если бы он знал, он бы извинился. А я не хотел прощать. Извинения не вернули бы мне то, что я потерял. Ту веру в то, что я могу быть первым. Хотя бы один раз.

Иду на улицу, шатаясь. Солнце бьёт в глаза, и я прикрываю их рукой. Где-то вдалеке бегут одноклассники, смеются, перекрикиваются. Мир вокруг продолжается. Их, но не мой. Я начинаю понимать кое-что важное — не хочу быть как они. Не хочу быть как он, который берёт, не спрашивая. И не хочу быть как она, которая отдаёт, не зная цены. Я хочу быть тем, кто строит всё иначе. Я хочу быть врачом — это моё спасение. Тем самым, кто даёт, а не забирает. Тем, кто держит в руках жизнь, а не тело, которое можно использовать как эксперимент. Мне не важно быть первым в гонке, где побеждает тот, кто меньше чувствует. Я хочу быть тем самым, кто как раз чувствует. Даже если это больно. Даже если это разбивает. Потому что чувствовать — это быть живым. А быть живым — это единственное, что имеет значение.

Энди догоняет меня, шумно дыша. Я сижу на корточках у забора школы и смотрю в одну точку. Он садится рядом. Мы молчим, как тогда, в его комнате, когда всё только начиналось. Он не спрашивает, почему я здесь. Но он знает. Он всегда всё знал.

— Кори,

— Не надо,

— Она предложила сама.

— Я не спрашивал, кто предложил.

— Ты злишься.

— Я не злюсь, — выпаливаю я, и это чистая правда. — Я просто не знаю, как быть рядом с тобой после того, как я видел её губы на твоём члене.

— Кори, мне не понравилось.

— Ты действительно думаешь, что это имеет значение? Ты не такой идиот. Пошёл отсюда. Иди вымойся.

—Кори, я...

— Корнелиус. Только так. Пошёл нахер, я сказал!

Он не отвечает и не уходит. Просто сидит и смотрит перед собой. В его глазах нет победы. Там что-то другое. Он не хотел её. Он хотел доказать себе, что может взять. Что он не сломается от близости. Что он способен на то же, что и все. Я пойму это только спустя годы. Она стала его экспериментом. Пробным шаром. И это было хуже, чем если бы он её любил. Потому что, если бы он любил, я мог бы ненавидеть его, как соперника. А так... я возненавидел его за то, что он обесценил мои чувства к ней. Он превратил её в способ. В инструмент.

В ту ночь, когда я ложусь в кровать и закрываю глаза, я вижу её голову, двигающуюся вверх-вниз. Она не просто не выбрала меня, а отдала ему то, что я даже не попросил. Я боялся поцеловать, потому что не хотел спугнуть. А он попросил — или не попросил, просто взял, потому что умел. И теперь я всегда буду вторым. Всегда. До прихода в Истхолл уж точно.

Мы больше никогда не говорим о том дне. И это молчание становится нашим швом — грубым, кривым, который всё время расходится, но мы его зашиваем снова и снова, потому что не знаем, как жить друг без друга. Он закрывается, отстраняется от всех, даже на выпускной был приходит один. Верю, что он раскаивается. Но ни ему, ни мне не становится легче.

Самое абсурдное, что мы всё равно остаемся друзьями. Держим дистанцию, но общаемся. Не потому, что я прощаю его, а потому, что не могу представить жизнь без его тени рядом. Это слабость — держаться за того, кто тебя ранил. Но я, блять, был слаб. И даже сейчас мне иногда кажется, что остался таким. Хотя, нет. Ни черта я не слаб.

Он становится ещё красивее, ещё холоднее, ещё недоступнее. Я — всё тот же остроязыкий придурок, который матом прикрывает страх. Мы поступаем в разные университеты, но продолжаем созваниваться по пьяни и вспоминать, как в десятом классе облили преподавателя химии кислотой для волос, приняв её за воду. Это даже иногда смешно. Потому что это наше.

Как-то ночью он набирает меня, пьяный в стельку. Телефон звонит в два, но я не сплю. Я никогда не ложусь рано. Наверное, отчасти поэтому я сейчас вывожу ночные дежурства лучше, чем остальные.

— Кори, я не могу быть с женщиной. Я пробовал, но... что-то во мне ломается. — Его слова вылетают, как будто он годами ни с кем не разговаривал.

Я не удивляюсь. Я знал это ещё в школе — он всегда прятал себя даже от самого себя. Он может взять тело, но не душу. Что секс для него — не близость, а наркоз. И в тот момент, слушая его сбивчивый голос, я понимаю: мы оба калеки. Только он калечит других, чтобы не чувствовать себя сломанным. А я молчу о своей боли, потому что боюсь, что её увидят. И это, самое мерзкое, что может быть между двумя людьми, которые называют себя друзьями.

— Что это значит? — я пытаюсь звучать хладнокровно.

— Я должен хотеть женщину. Но когда любая из них касается меня, я чувствую, что я не здесь. Внутри меня ничего нет.

— Зачем мне это знать?

— Я хочу, чтобы ты понял, что я в какой-то чёртовой пропасти.

— Ты напился, поэтому звонишь. — Я не хочу продолжать этот разговор.

— Сам знаешь, что это не так. Не бросай меня.

— Я давно не с тобой.

— Да. Ты прав. Больше не звонить?

Я не знаю, что ему ответить. Молчание повисает в трубке.

— Кори, ты здесь?

— Да. Всегда. Ты можешь на меня рассчитывать. — Я не умею иначе.

Откладываю телефон. Он больше не позвонит. Но я знаю, что он вернётся.

Через несколько лет в мою жизнь врывается Мия. Маленькая, упрямая, с её платьями и туфлями на двенадцати сантиметрах. Я вижу её впервые на курсах управления, и она смотрит на меня так, будто видит мою самую глубокую трещину. Видит и не боится. Она не хочет меня, она просто всегда рядом, и я даю её то, что не мог дать никому — тишину своего доверия. Она — стала моя опорой, а я — её тылом. Но когда я вижу, как Энди целует её на церемонии — открыто, жадно, при всех — во мне что-то снова ломается. Не от ревности. А от воспоминания. От той раздевалки. От её головы на его бёдрах. От того, что он снова берёт то, что я даже не осмелился попросить. Только на этот раз он забирает не тело, а сердце. Моё. Единственное, что по-настоящему принадлежит мне. Тогда я улыбаюсь ему, хлопаю по плечу. Я искренне рад за него рад, а внутри всё кричит: «Ты снова это делаешь. Забираешь, не спросив. Только теперь я не смогу просто уйти и делать вид, что мне всё равно». Потому что Мия — не рыжая. Она не предложит ему минет в раздевалке Истхолла. Она отдаст ему себя. Всю. И когда это случится, я останусь один. С виниловыми пластинками и базиликом, который пахнет настоящим летом.

Я не ненавижу Энди. Я просто устал, но всё равно не ухожу. Потому что я умею ждать. И это самое глупое, что я умею.