Маяк Эйлин Мор

Он ощутил перемену за миг до того, как его сознание зафиксировало факт. Не в ушах,а в костях. В застывшей памяти мышц, помнивших качку палубы. Воздух сжался, стал плотнее, заряженным иной, еще не явной энергией. Алексей Волков не стал смотреть на приборы, висевшие в хижине. Он просто поднял голову от блокнота и вдохнул полной грудью, ловя новый оттенок в коктейле из соли, йода и влажного камня. Северо-запад. К утру разыграется.

Внизу, в бухте, колония отреагировала раньше его мысли. Беспокойство пробежало по лежбищу волной. Не паника, а собранное, древнее ожидание. Самки зашевелились, подталкивая неуклюжих, лоснящихся детенышей к воде. Старые секачи, чьи шкуры были картой шрамов, приподнялись на ластах, их носы, черные и влажные, повернулись против ветра. Они читали небо и воду напрямую, без посредников.

Алексей щелкнул колпачком карандаша и вывел в графе "Наблюдения": "05:47. Ветер NW, усиливается. Предчувствие шторма. Колония готовится к уходу в море". Его почерк был таким же угловатым и экономным, как траектории чаек над волнами. Он застегнул потрепанный чехол бинокля, собираясь спуститься для более детального осмотра, когда краем глаза засек движение на периферии мира, который считал своим.

Сначала, вспышку. Отблеск солнечного луча на стекле. Чужая машина, ржавый универсал, замерший на гребне холма у последнего поворота гравийной дороги. Потом, силуэт. Человек вышел, замер, отвернувшись к нему спиной, глядя на башню.

Женщина.

Её поза выдала чужеродность моментально. Не твердая устойчивость местных, сросшихся с землей. А какая-то натянутая, почти болезненная восприимчивость. Она стояла, не прячась от ветра, который тут же принялся рвать её светлый плащ и трепать короткие, тёмные волосы. Она не пыталась их пригладить. Она стояла и смотрела на маяк Эйлин Мор. Не так, как смотрят на достопримечательность. Смотрела, как на вызов. Или как на приговор.

Алексей застыл, рука непроизвольно сжала бинокль. Внутри что-то ёкнуло, не тревогой, не интересом. Глухим, знакомым раздражением. Нарушение порядка. Вторжение в выверенный ритм приливов, наблюдений и тишины. Его тишины. В нем проснулся старый, морской инстинкт: чужой на горизонте. Он мысленно уже видел бесполезные разговоры, объяснения, праздное любопытство, которое спугнет осторожных зверей, нарушит чистоту данных.

Он хотел отвернуться, сделать вид, что не заметил, раствориться в скалах, пока незваная гостья не уедет. Но что-то удержало его. Может, тот самый новый ветер, несущий перемены. Может, абсолютная незащищенность в её позе, когда она, наконец, повернулась, и он на мгновение увидел ее лицо. Оно было бледным от усталости дороги, но глаза... Глаза были огромными, пустыми и жадными одновременно. В них горел тот самый голод, который он видел у молодых самцов, впервые выходящих в открытое море за добычей. Голод, смешанный со страхом. Не от моря. От его отсутствия.

Она потянулась к машине, чтобы достать что-то из багажника. Худой, легкий рюкзак и длинный, узкий футляр. Мольберт. Или подзорную трубу. Художница. Или чудачка. Неважно.

Алексей резко, почти грубо, опустил бинокль и уперся взглядом в линию горизонта, где темная полоса облаков уже нависла над водой. Пусть приезжает. Пусть пытается. Маяк и море быстро расставят всё по местам. Они либо выдавят её отсюда за неделю, либо... Он не стал додумывать. Мысль о каком-либо "либо" казалась предательством по отношению к его строгому, добровольному затворничеству.

Внизу первый тюлененок с громким шлепком плюхнулся в набежавшую волну и исчез в пене. Остальные потянулись за ним. Колония принимала решение, уйти в открытую воду, подальше от надвигающегося шторма. Инстинкт. Чистота действия.

Алексей остался на своем уступе, спиной к дороге, по которой сейчас должна была сползать к маяку чужая машина. Но он уже чувствовал её присутствие. Как чувствовал смену ветра. Как новую, непрошенную точку на карте своих координат. Дверь в его мир была не заперта. Она просто была невидима для большинства. Теперь кто-то её нашёл. И ветер, холодный и неумолимый, дул прямо в ее распахнутый проем.

Часть 1. Маяк.

Башня Эйлин Мор возвышалась на краю света. Это была не метафора, а географический факт. Скалистый мыс, похожий на сломанный клык, торчащий из серой воды Северной Атлантики, был отмечен на старых картах именно так. "Край Света". Лидия Росс впервые увидела его в тот хмурый июньский день, когда ее старый, подержанный автомобиль сдался на последнем подъеме к гребню холма. Она вышла, закутавшись в тонкий шерстяной плащ, который тут же стал развеваться на пронизывающем ветру.

Перед ней открывалась картина сурового величия. Небо и море сливались в единую, бурлящую массу свинцового цвета. Трава на склонах холмов была низкой и жесткой, прибитой к земле постоянным напором стихии. А посреди этого всего, на самой оконечности черных скал, стоял он. Маяк Эйлин Мор. Не бело-красная полосатая картинка из календаря, а цилиндр из темного, почти черного камня, покрытого столетними наростами соли и лишайника. Его вершину венчала застекленная галерея, теперь пустая и слепая. Пристройка смотрителя, одноэтажная и приземистая, будто вжавшись в землю от страха, цеплялась за основание башни. Крыша ее была из шифера, почерневшего от времени. Все это выглядело не жилищем, а продолжением скалы, окаменевшим стражем, забывшим свой пост.

"Именно то, что нужно", - прошептала Лидия, и ее слова унес ветер.

Она была художницей, хотя в последнее время это звание казалось ей неуместным. Три года назад ее первая выставка, серия больших, светлых акварелей с видами городских парков и кафе, имела скромный успех. Критики написали о "легком, почти импрессионистическом взгляде", о "радостной игре света". А потом свет внутри нее погас. Не сразу, не драматично. Он просто утекал, как вода из треснувшей вазы. Городские пейзажи стали казаться плоскими, цвета. тусклыми. Кисть в ее руке стала тяжелой и бессмысленной. Она пыталась писать, но получались лишь блеклые копии прежних работ, лишенные души. Врач говорил о выгорании, друзья. о необходимости сменить обстановку. И вот, потратив почти все скромные сбережения, она нашла это объявление в интернете. "Сдается на летний сезон маяк Эйлин Мор. Минимальные удобства. Полная изоляция. Только для стойких". Она была не стойкой. Она была отчаявшейся.

Ключ, ржавый и холодный, ждал ее под выщербленным камнем у порога. Дверь в пристройку скрипела на петлях, издавая звук, похожий на стон. Внутри пахло солью, сыростью и пылью, смешанной с едва уловимым ароматом старого дерева и керосина. Комнатка была крошечной. Каменный пол, обшарпанные беленые стены, небольшая печка-камин с закопченным отверстием. Узкая койка у стены, деревянный стол под единственным окном, смотрящим на море, и пара шатких стульев. На столе стояла керосиновая лампа с закопченным стеклом. Электричества, как и предупреждало объявление, не было. За дверью в глубине комнаты виднелся еще меньший закуток с раковиной и ручной помпой. Туалет находился в крошечной пристройке снаружи.

Но главным был вид из окна. Бесконечность. Бесконечность серой, подвижной воды, подернутой белыми гребешками пены. Бесконечность неба, такого же огромного и неумолимого. И этот постоянный, низкий гул. Рокот прибоя, разбивающегося о скалы внизу. Он не стихал ни на секунду. Он был звуком этого места. Дыханием планеты.

Лидия поставила на стол свой походный мольберт и ящик с красками. Они выглядели здесь инородно, как игрушки в храме.

На следующий день она исследовала территорию. Скалы за маяком обрывались вниз почти вертикально, и там, в небольшой бухточке, защищенной от самых ярых штормов естественным каменным молом, она увидела жизнь. На гальке лежали десятки тюленей. Одни, похожие на огромные, лоснящиеся бурдюки, неподвижно грелись на редком солнце. Другие, более юркие, копошились у кромки воды. Их хриплые, горловые звуки, лай и стоны, долетали до нее снизу, смешиваясь с ревом волн. А среди них, неподвижный, как еще один камень, сидел человек.

Он сидел на выступе скалы выше колонии, спиной к маяку. Даже на расстоянии Лидия ощутила его полную поглощенность процессом наблюдения. Он не просто смотрел, он видел. В его позе не было ничего расслабленного. Это была собранность хищника или ученого. На нем была темная, потертая штормовка, капюшон наброшен на голову. Рядом лежал бинокль и потрепанный блокнот.

Лидия почувствовала себя зрителем, нарушившим чужой спектакль. Она сделала шаг назад, и камень под ее ногой с грохотом скатился вниз. Человек обернулся.

Она не увидела его лица, скрытого в тени капюшона, но почувствовала на себе взгляд. Он был тяжелым, как гравитация этого места. Он не помахал ей, не кивнул. Он просто смотрел несколько долгих секунд, а потом медленно, с преувеличенной неспешностью, повернулся обратно к тюленям. Жест был настолько явным, настолько полным неприятия ее присутствия, что у Лидии защемило под ложечкой. Это было не просто равнодушие. Это был приказ.

"Сосед", догадалась она, вспомнив слова агента, что где-то неподалеку живет ученый, ведущий долгосрочные наблюдения за колонией. "Тихий, сам по себе. Не будет мешать".

Он и не мешал. В следующие дни Лидия видела его лишь издалека. Всегда там, на скалах, всегда с биноклем и блокнотом. Иногда он выходил в море на старой, потрескавшейся резиновой лодке с подвесным мотором, который тарахтел, как рассерженная оса, и нарушал природную симфонию. Он исчезал за мысом и возвращался часами позже, его силуэт сливался с сумеречным морем.

Однажды вечером, когда ветер стих и море превратилось в тяжелое, маслянистое полотно цвета стали, она решилась подняться в саму башню. Винтовая лестница из кованого железа вилась вверх в полной темноте. Ее ступени звенели под ногами, эхо разносилось по каменному колодцу. Она несла керосиновую лампу, и ее дрожащий свет отбрасывал на стены гигантские, пляшущие тени. Воздух был холодным и пах железом, сыростью и чем-то еще, временем, застрявшим в толще камня.

Она поднялась на самый верх, в комнату фонаря. Стеклянные панели, когда-то чистые и ясные, теперь были мутными от наслоений соли и грязи. Огромная, ржавая линза Френеля, похожая на хрустальный улей, занимала центр. Механизм поворота был застывшим, покрытым паутиной. Но вид. Вид был ошеломляющим.

На триста шестьдесят градусов вокруг расстилалось море. Небо на западе горело последними полосками багрянца и охры. Линия горизонта была четкой, как лезвие ножа. Она чувствовала себя на вершине мира, одинокой и бесконечно маленькой. Ветер здесь, наверху, гудел в щелях стекол, играя на них, как на флейте. Она поставила лампу на пол, и ее свет утонул в огромном пространстве. Этот контраст. крошечный, теплый островок света в центре холодной, темной вселенной. он пронзил ее, как стрела.

Она не достала блокнот для набросков. Она просто села на холодный каменный пол, прислонилась спиной к стене и смотрела, как умирает день. Впервые за долгие месяцы в ее душе не было тревожной пустоты. Было лишь это. Шум ветра, камень под бедрами, холодный воздух, обжигающий легкие, и огромное, величественное умирание света. Она чувствовала себя не художницей, ищущей сюжет, а песчинкой, на которую накатилась волна подлинного бытия.

Вниз она спустилась уже в полной темноте, нащупывая ступени ногой. В пристройке было холодно и сыро. Она разожгла в камине немного припасенных дров, купленных в последней деревне на пути сюда. Огонь затрещал, отбрасывая теплые, живые блики на стены. Тень от ее тела танцевала на потолке, огромная и искаженная.

Она сидела на скрипучем деревянном стуле, укутавшись в плед, и пила чай из походного термоса. Ветер выл в щели вокруг двери. И в этом звуке, в этом одиночестве, она вдруг ясно ощутила присутствие другого человека. Не здесь, в комнате, а там, где-то во тьме. Его угрюмая, замкнутая фигура на скале была таким же неотъемлемым элементом этого пейзажа, как маяк и тюлени. Он был частью хаоса и порядка этого места. И против своей воли она почувствовала не раздражение, а любопытство. Какие мысли бродят в голове человека, который день за днем смотрит на море и животных? Что он ищет в их глазах?

На следующее утро она проснулась от непривычной тишины. Ветер стих. Море лежало гладкое и серебристое, под низким, перламутровым небом. Она вышла наружу, и холодный, влажный воздух обволок ее лицо, как шелк. Захотелось писать. Не акварелью, с ее прозрачностью и легкостью, а маслом. Грубыми, пастозными мазками, которые могли бы передать тяжесть камня, влажную глубину теней, сложный серый цвет неба.

Она установила мольберт недалеко от края обрыва, на том месте, где тропинка поворачивала к бухте с тюленями. Достала холст, палитру, тюбики. Замешала первые цвета. Серый из умбры и белил, с каплей ультрамарина. Зеленовато-черный из той же умбры и изумрудной зелени. Она писала быстро, почти яростно, пытаясь ухватить это мгновение хрупкого затишья. Писала камень под ногами, море, тяжелое, как ртуть, ползущие по небу облака.

Она так углубилась в работу, что не заметила его приближения. Только почувствовала, как тень упала на холст.

Она вздрогнула и обернулась.

Он стоял в двух шагах, рассматривая ее работу. Без капюшона. Лидия впервые увидела его лицо. Ей показалось, что оно высечено тем же ветром и солью, что и скалы вокруг. Ему было на вид лет пятьдесят, может, чуть больше. Волосы, темные с проседью, были коротко стрижены, но вихрились непослушными прядями. Лицо с резкими чертами, скулы, выступающие, как скальные выступы. Кожа грубая, в морщинах, особенно вокруг глаз. Но глаза. это было главное. Они были цветом моря в день ее приезда. Серо-стальные, почти без синевы, пронзительные и невероятно усталые. В них была глубина, в которой тонули все остальные черты.

Он долго молчал, глядя на холст. Лидия ждала, затаив дыхание, странным образом ощущая себя на суде.

"Вы лепите цвет, как глину", - наконец произнес он. Голос был низким, хрипловатым, будто простуженным от постоянного ветра. В нем не было ни одобрения, ни порицания. Это был констатация факта.

"Я пытаюсь", - сказала Лидия, и ее собственный голос показался ей тонким и детским.

"Зачем?"- спросил он, наконец переведя взгляд с холста на нее.

Вопрос был настолько прямолинейным, что застал ее врасплох. "Я. художница. Мне нужно было сменить обстановку".

"Здесь не меняется обстановка. Здесь меняется только погода". - Он кивнул в сторону моря: "Она вечно одна и та же. Просто иногда злая, иногда уставшая. Как люди".

Он снова посмотрел на холст, и в уголке его губ, жесткого, как трещина в камне, дрогнула тень чего-то, что могло быть усмешкой. "Камень получился. Он здесь тяжелый. Настоящий. А море. нет. Оно не такое плоское. Оно всегда в движении. Даже когда кажется спокойным, под кожей у него дрожь".

Лидия посмотрела на свое море и вдруг с досадой поняла, что он прав. Она написала воду. А нужно было писать дыхание.

"Вы тоже художник?" - спросила она, больше чтобы разрядить напряженное молчание.

"Биолог", - ответил он коротко. "Раньше был моряком. Теперь наблюдаю". Он указал большим пальцем через плечо в сторону колонии. "За ними".

"И что вы в них находите?" - спросила она, вспоминая его полную сосредоточенность.

"Покой", - сказал он просто. И, помолчав, добавил: "И ярость. Они прекрасны в своей простоте. Есть территория, есть добыча, есть потомство. Нет лишних вопросов".

"Вам нравятся вопросы без ответов?" - рискнула она.

Он посмотрел на нее так, будто она задала что-то само собой разумеющееся. "Здесь все вопросы без ответов. Почему шторм? Почему штиль? Почему одна волна больше другой? Можно всю жизнь составлять графики приливов и течений, но не понять. Это просто есть".

Он сделал шаг назад, собираясь уходить. "Вам не стоит ставить мольберт так близко к краю. Ветер может вернуться внезапно. И туман. Он приходит быстрее, чем вы думаете".

"Спасибо", - сказала Лидия. "Я. меня зовут Лидия. Лидия Росс".

Он кивнул, уже отворачиваясь. "Я знаю. Мне сказали, что приедет художница". Он не назвал своего имени. Просто повернулся и пошел по тропинке вниз, к бухте, своей тяжелой, немного раскачивающейся походкой человека, привыкшего к палубе.

Лидия смотрела ему вслед, а потом повернулась к холсту. Она взяла мастихин и резким движением смахнула свежую краску с участка моря. Под ней проступил грубый грунт, белая основа. Она смотрела на это белое пятно, чувствуя странное волнение. Ее рука потянулась к тюбику с ультрамарином, но она остановилась. Нет. Не сейчас. Сначала нужно увидеть эту дрожь под кожей воды.

Она отошла от мольберта и села на камень, просто глядя на горизонт, туда, где серое небо сливалось с серым морем. В ушах еще звучал его голос. "Покой. И ярость". Может быть, именно этого ей и не хватало во всех тех светлых, радостных акварелях. Ярости. Того темного, непокорного начала, которое скрывалось под гладкой поверхностью вещей.

День потух, так и не родившись по-настоящему. Туман пришел с моря, как и предупреждал биолог. Он плыл низко над водой, белый и беззвучный, словно призрачная армия, и вскоре поглотил все. Маяк исчез, растворился. Край обрыва в двух шагах стал невидим. Мир сузился до радиуса в несколько метров. Звуки изменились. Рев прибоя стал приглушенным, обволакивающим. Крики чаек доносились искаженными, будто из другого измерения. Лидия сидела у камина, до которого, казалось, добрался и туман, и он съедал тепло огня, делая его слабым и бесполезным.

Она слышала, как где-то совсем рядом, в этом молочном хаосе, хлопнула дверь. Значит, он вернулся в свою хижину. Она представляла ее себе. Наверное, такая же аскетичная, как и ее пристройка. Книги, может быть, микроскоп, образцы в банках. И тот же вид на море, когда туман рассеивался.

Ночью туман превратился в мелкую, колючую морось. Она барабанила по стеклу и шиферной крыше. Лидия не могла уснуть. Она зажгла керосиновую лампу и открыла свой старый блокнот с эскизами. Пустые страницы смотрели на нее упрекающе. Она взяла угольный карандаш и, почти не глядя на бумагу, начала рисовать. Не пейзаж. А лицо. Точнее, память о лице. Резкие скулы, глубокие складки у рта, упрямый подбородок. И глаза. Эти глаза цвета штормового моря. Она рисовала быстро, яростно, стараясь ухватить не портретное сходство, а выражение. Ту самую смесь покоя и ярости, о которой он говорил.

Когда она закончила, перед ней смотрел незнакомец. И в то же время самый настоящий житель этого места. Его образ был высечен черным по белому, грубый и беспощадный. Она отложила блокнот и потушила лампу. В темноте, под стук дождя, она впервые за долгое время думала не о красках и формах, а о человеке. Одиноком, как и она. Но его одиночество казалось не бегством, а вызовом. Осознанным выбором.

Утром туман рассеялся, оставив после себя мир, вымытый до блеска. Каждая травинка сверкала алмазами влаги, камни отливали глубоким черным. Лидия, едва позавтракав, снова вышла к обрыву. Но на сей раз она пошла дальше, по узкой, скользкой тропинке, ведущей вниз, к бухте с тюленями. Она хотела увидеть то, что видел он.

Спуск был крутым и опасным. Она цеплялась за выступы камней, ее ботинки скользили по мокрому мху. Воздух здесь, внизу, был другим. Густым, насыщенным запахом морской воды, водорослей и чего-то животного, острого и дикого. Звуки тоже усилились. Хриплый хор тюленей, плеск волн, отголоски которых многократно усиливались каменными стенами бухты.

Она устроилась на небольшой площадке, скрытой за валуном, чтобы не спугнуть животных. И стала наблюдать.

Сначала они казались просто бесформенными пятнами на гальке. Но постепенно ее глаз начал различать детали. Игра детенышей, неуклюжих и любопытных, их темные, блестящие, как влажная галька, глаза. Нетерпеливые крики матерей. Массивные самцы, лежащие в отдалении, как владыки своих небольших царств, время от времени издающие гортанный рев, полный ленивой угрозы. Она видела, как один старый тюлень, шкура которого была в шрамах и проплешинах, неуклюже сполз в воду и вдруг, коснувшись стихии, превратился в стрелу. Гладкий, быстрый, невероятно грациозный. Контраст был поразительным. На земле. грузное, почти комичное существо. В воде. воплощение совершенства и силы.

И она поняла, о чем он говорил. Здесь был покой лежания на солнце, ленивого переваривания пищи. И здесь же была ярость охоты, борьбы за территорию, скрытая под толстой кожей. Простота, лишенная сентиментальности. Жизнь в ее самом обнаженном виде.

Она просидела так несколько часов, забыв о времени. И когда подняла голову, то увидела его. Он стоял на своем обычном выступе выше, но смотрел не на тюленей, а на нее. На этот раз его взгляд был не осуждающим, а оценивающим. Как будто он проверял, действительно ли она пришла смотреть, а не просто занимать место. Он медленно кивнул, один раз, и снова обратился к своим наблюдениям. Но этот кивок, почти невидимый, зажег в ней маленькую, теплую искру. Признание. Она прошла первый, самый маленький тест.

Вечером, когда она готовила на печке простую еду, консервированную тушенку с картофелем, в окно постучали. Тихо, но настойчиво. Она вздрогнула. За дверью стоял он. В руках он держал две крупные, серебристые рыбины с темной спиной, подвешенные на бечевке за жабры.

"Морской окунь", - сказал он, как будто это было объяснением. "Сегодня хорошо ловился. Одному много".

Он протянул ей рыбу. Чешуя блестела в последних лучах солнца, пробивающихся сквозь облака.

"Спасибо", - растерянно сказала Лидия, принимая неожиданный дар. Рыба была тяжелой, холодной и скользкой на ощупь. "Заходите. Я как раз готовлю. Могу и это. добавить".

Он покачал головой :"Нет. Вы свое готовьте. Это на завтра. Ее нужно выпотрошить и посолить. Я могу показать, как".

Он говорил деловито, без любезностей, но в его тоне не было прежней отстраненности. Была простая практичность соседа, делящегося излишками.

"Хорошо", - согласилась Лидия. "Завтра утром?"

Он кивнул: "Я буду здесь". И, повернувшись, ушел в сгущающиеся сумерки.

Лидия внесла рыбу внутрь. Она лежала на столе, и ее присутствие, дикое и свежее, казалось, изменило атмосферу в комнате. Это был дар от моря, переданный через его руки. Она тронула холодное, упругое тело. Фактура была совершенной. Скользкая чешуя, жесткие плавники, стеклянные глаза, смотрящие в никуда. Она взяла блокнот и быстро набросала рыбу, стараясь запечатлеть не форму, а сам факт ее существования здесь, на деревянном столе, рядом с керосиновой лампой.

На следующее утро он пришел, как и обещал. Он принес с собой короткий, острый нож и небольшую дощечку. Они вышли на каменную плиту перед входом. Он молча взял рыбу и продемонстрировал быстрые, точные движения. Разрез, вынимание внутренностей, очистка. Его большие, сильные руки, покрытые сетью мелких шрамов и солевых разводов, делали эту работу с пугающей легкостью.

"Вот так", - сказал он, сполоснул тушку в ведре с морской водой, которое она принесла заранее. "Теперь соль. Или можно подвесить в тени на ветру. Будет как провесная".

"Вы часто так делаете? Ловите рыбу для себя?" - спросила Лидия, пытаясь повторить его движения со второй рыбиной. Ее попытка была неуклюжей, нож скользил.

"Часто", - ответил он, наблюдая за ее борьбой, но не вмешиваясь. "Когда море позволяет. И когда не мешают". Он кивнул в сторону бухты. "Они тоже любят окуня. Иногда приходится делить улов".

Она с трудом справилась с рыбой, чувствуя себя неловко под его молчаливым взглядом. "Вы давно здесь живете?"

"Три года. С тех пор как ушел с флота. Раньше приходил только на сезон. Теперь. здесь". Он сказал это так, будто это было окончательным приговором ему самому.

"Не скучно? Не одиноко?" - вырвалось у нее, и она тут же пожалела. Вопрос показался наивным и глупым.

Он посмотрел на море, и в его глазах промелькнуло что-то отдаленное. "Одиночество. это когда ты среди людей, но тебя не слышат. Здесь все меня слышат. Ветер, волны, они". Он указал ножом в сторону тюленей. "Я им нужен. Чтобы записывать их жизнь. Чтобы помнить, сколько их было, сколько умерло, сколько родилось. Это договор".