Свет моей души. Архив Сожженных Рукописей

Глава 2

В комнате было тихо.

За окном давно стемнело, и только редкие магические фонари во дворе бросали на потолок дрожащие блики. Я сидела на кровати, поджав под себя ноги, и смотрела на ширму, за которой возился Элрет. Слышно было, как он перекладывает какие-то вещи, как скрипят половицы под его шагами — привычные, почти успокаивающие звуки за эти месяцы.

Завтра нам разрешат присоединиться к общей тренировке.

Мысль эта не приносила облегчения. Наоборот — где-то под ложечкой противно сосало от предчувствия. Три месяца мы тренировались отдельно, и я знала, что это из-за меня. Из-за того, что я должна была научиться контролировать свой дурацкий дар, не бросаться исцелять каждого встречного, не тратить силы на тех, кому уже не помочь. Ланс был терпелив, объяснял снова и снова, заставлял медитировать, дышать, считать до ста, прежде чем позволить себе хоть каплю магии.

Я научилась. Почти.

Но цена этого «почти» была высокой. Мы с Элретом отстали от общего звена. Пока остальные отрабатывали командные взаимодействия, учились чувствовать друг друга в бою, мы торчали на малом полигоне и долбились в спаррингах, пытаясь наверстать упущенное. Он не жаловался. Ни разу. Только хмурился иногда, когда я слишком долго зависала в мыслях, и пинал меня локтем, возвращая в реальность.

— Лерик, — голос Элрета выдернул меня из размышлений. — Ты чего там застыла? Иди спать давай. Завтра вставать рано.

— Не спится, — отозвалась я.

Он помолчал, потом ширма скрипнула, и его голова показалась в проеме. Растрепанный, в одной рубашке, с вечно нахальным выражением лица.

— Рассказывай.

— Что рассказывать?

— То, из-за чего ты не спишь уже третью ночь. Я же вижу, Козявочка. Думаешь, я не замечаю, как ты в потолок пялишься?

Я вздохнула. Спорить с ним было бесполезно — если уж Элрет вцеплялся во что-то, вытащить его оттуда могли разве что магистры всем советом.

— Садись, — я похлопала по кровати рядом с собой. — Разговор есть.

Он удивился, но послушно обошел ширму и плюхнулся на край моей постели. Кровать жалобно скрипнула под его весом.

— Слушаю.

Я помолчала, собираясь с мыслями. Как объяснить то, что я сама до конца не понимала?

— Помнишь, я говорила тебе, что знала о своем даре? Ну, до того, как он... проснулся?

— Помню. — Он кивнул. — И что меня бесит больше всего, так это то, как ловко ты врала магистрам. Я бы поверил.

— Спасибо, — усмехнулась я. — Наверное.

К чему ты клонишь?

Я глубоко вздохнула.

— Я действительно умею контролировать дар. Ну, в смысле, всегда умела. Меня учили этому с детства. Я знаю, когда можно лечить, а когда — поздно. Знаю, сколько сил тратить, чтобы не убить себя. И эти три месяца... — я запнулась. — Мне было трудно притворяться, что я учусь с нуля. Трудно делать вид, что я не понимаю, о чем говорит Ланс. Но это еще полбеды.

— А что не полбеды?

Я посмотрела на него. В полумраке его глаза казались почти черными, только редкие отблески фонарей выхватывали золотые крапинки.

— Когда я вижу зараженных... тех, в Лекарском крыле... мне правда трудно сдерживаться. Я знаю, что им уже нельзя помочь. Ланс объяснил, что это не просто болезнь, это что-то другое, что магия не берет. Но мое естество... оно требует. Кричит. Хочет исцелить, даже если разум понимает — бесполезно.

Элрет нахмурился.

— А кто сказал, что бесполезно?

— Что?

— Кто сказал, что нельзя помочь? — повторил он. — Ланс? Другие целители? Они же обычные, Лерик. У них нет твоего дара. У нас в Райто до сих пор не было истинных целителей. Откуда они знают, на что ты способна?

Я открыла рот и закрыла. Эта мысль приходила мне в голову, но я гнала ее, боялась даже думать в этом направлении.

— Элрет, я не единственный целитель, — возразила я. — Проблема с зараженными есть везде. В Гелле, в Аривии, здесь... Если бы истинный дар мог помочь, об этом бы знали. В архивах, в книгах...

— В каких книгах? — перебил он. — В тех, что сгорели? В тех, что хранятся в местах, куда никто не суется? Лерик, ты сама говорила, что об истинных целителях мало что известно. Что их почти не осталось. Может, просто некому было пробовать?

Я молчала, переваривая его слова.

— И потом, — продолжил он, — может, тебя просто берегут? Не хотят рисковать зря? Ты для них — уникум, редкий экземпляр. Если ты погибнешь, пытаясь вылечить безнадежного, кто потом будет лечить остальных?

— Ты думаешь, Ланс специально... — начала я.

— Я ничего не думаю, — отрезал Элрет. — Я просто говорю, что есть варианты. А ты сидишь и мучаешься, вместо того чтобы разобраться.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается что-то горячее. Не злость — решимость. Он был прав. Я слишком долго боялась, слишком долго откладывала.

— Элрет, — сказала я тихо. — Мне нужно кое-что тебе показать.

Я встала, подошла к своему столу и достала из ящика то, что лежало там три месяца, завернутое в старую тряпицу. Дневник сестры.

Он смотрел, как я разворачиваю ткань, как провожу пальцами по обложке. Вопросов не задавал — ждал.

— Это дневник Эрики, — сказала я, садясь рядом. — Моей сестры. Той самой, которую теперь считают королевой Геллы.

Элрет присвистнул сквозь зубы.

— Ничего себе улика. И давно он у тебя?

— С той самой ночи. Она отдала его мне перед... перед тем, как все началось. Я не знаю зачем. Может, хотела, чтобы я поняла. Может, предупредить пыталась. — Я помолчала. — Тогда она была еще нормальной. Я уверена. До нападения на замок Эрика была... собой. Странной, замкнутой, но собой. А потом...

— Думаешь, она могла быть заражена?

Вопрос повис в воздухе. Я смотрела на дневник в своих руках и не находила слов. Эта мысль преследовала меня все три месяца, но озвучить ее вслух я не решалась.

— Не знаю, — наконец сказала я. — Никто не понимает, как ведут себя зараженные. Почему одни сходят с ума сразу, а другие... другие могут притворяться нормальными? Может, она была заражена еще до того, как все случилось? Может, поэтому она изменилась? Поэтому читала эти книги про нечисть, поэтому...

Я замолчала, потому что голос сорвался.

Элрет взял дневник из моих рук. Осторожно, будто это было что-то хрупкое. Пролистал несколько страниц, вглядываясь в корявый, дергающийся почерк на поздних записях.

— Я не слышал, чтобы Эрика вела себя странно, — сказал он задумчиво. — Теперь она королева Геллы, участвует в советах, принимает решения... Правда, — он усмехнулся, — я не слышал, чтобы хоть кто-то ее видел.

— В смысле?

— В прямом. Она правит, но не показывается. Все указы идут через советников. На переговоры с соседями высылает представителей. Даже на коронации, говорят, была в густой вуали — мол, траур по отцу и сестре-предательнице не позволяет показывать лицо.

Меня пробрал холодок.

— Ты думаешь...

— Я ничего не думаю, — перебил он. — Я просто мальчишка, которому повезло быть полезным короне. В королевский дворец меня не пускают, с советниками я не общаюсь. Все, что знаю — слухи да сплетни.

Он протянул мне дневник обратно.

— Но если ты спрашиваешь мое мнение... да, это возможно. Очень возможно.

Я сидела, сжимая дневник, и думала. Эрика — зараженная? Эрика, которая закрыла меня собой от варга, которая нянчилась со мной в детстве, которая дарила световые шары, потому что боялась темноты... Если это правда, то все, что произошло — не ее вина. Она не предательница. Она жертва.

— Лерик, — голос Элрета выдернул меня из оцепенения. — Давай посмотрим вместе.

— Что?

— Дневник. Ты же говорила, там могут быть полезные сведения. Наблюдения, записи. Может, она писала что-то о заражении, о симптомах, о том, как это происходит. Если мы поймем, может, сможем помочь остальным.

Я смотрела на него и чувствовала, как к глазам подступают слезы. Не от горя — от облегчения. Он не осуждал. Не боялся. Просто был рядом и готов был помочь.

— Мне тяжело, — призналась я. — Каждый раз, когда я открываю его, я думаю о том, что с ней случилось. В какой момент все пошло не так. Была ли это тьма, или она сама...

— Поэтому мы откроем его вместе, — твердо сказал он. — Ты не одна, Козявочка. Запомни это.

Я кивнула, вытерла глаза рукавом и положила дневник между нами на кровати.

— С чего начнем?

— С начала, — Элрет перелистнул на первые страницы. — С того, что было до. Может, там есть ключ.

Я смотрела, как его пальцы переворачивают страницы, и думала о том, как странно устроена жизнь. Еще полгода назад я была принцессой, мечтала о балах и красивых платьях, ссорилась с сестрой из-за мальчиков. А теперь сижу в тесной комнате в военной академии чужой страны, с парнем, которого тогда даже не знала, и пытаюсь разобраться в тайне, от которой зависит жизнь тысяч людей.

Мы сидели так близко, что я чувствовала тепло его плеча. Дневник сестры лежал между нами, раскрытый на первых страницах — там, где почерк еще был аккуратным, ровным, почти каллиграфическим. До того, как все пошло не так.

Элрет перелистывал страницу за страницей, и я видела, как меняется выражение его лица. Сначала просто любопытство, потом удивление, потом — неподдельное изумление.

— Лерик, — сказал он вдруг, и в голосе его звучало что-то странное. — Ты это видела? Ты вообще смотрела, что здесь написано?

— Ну... — я запнулась. — Пролистывала. Но читать... читать было тяжело. Слишком много всего.

— Так посмотри сейчас.

Он развернул дневник ко мне, ткнув пальцем в разворот. Я пригляделась.

Это была классификация. Эрика, с ее педантичностью, разделила нечисть на виды, подвиды, описала повадки, слабые места, способы защиты. Рядом с каждым описанием — рисунок. Вурдалаки — быстрые, с длинными когтями, ядовитая царапина. Зомби — медлительные, тупые, но опасные числом. Мавки — прекрасные девушки, которые никогда не поворачиваются спиной, потому что там зияет страшная рана. Упыри, кикиморы, русалки...

— Это же... — я подняла глаза на Элрета.

Элрет присвистнул — тихо, но выразительно.

— Кладезь информации, — закончил он за меня. — Лерик, это же бесценно! Здесь описано то, с чем наши магистры на фронте учатся бороться методом тыка! Сколько народу погибло, потому что не знали, что вурдалаков нужно жечь огнем, а зомби — рубить на куски и сжигать! А тут — все! С рисунками, с пояснениями, с классификацией!

Он говорил все громче, все взволнованнее, и я испугалась, что нас услышат через стены.

— Тише ты! — шикнула я. — Разбудишь всю башню!

— Да плевать! — отмахнулся он, но голос все же понизил. — Лерик, ты понимаешь? Это надо передать магистрам. В армию. Королю. Это спасет сотни, тысячи жизней!

Я молчала, переваривая его слова. Он был прав, конечно. Информация в дневнике действительно могла помочь. Но...

— Элрет, — сказала я тихо. — Если я передам это магистрам, они спросят, откуда у меня дневник. И тогда... тогда мне придется рассказать все. Кто я. Откуда. И что моя сестра...

Я не договорила. Он понял.

— Твоя сестра теперь королева Геллы, — закончил он за меня. — Та, которая обвинила тебя во всем. Та, из-за которой тебя ищут как преступницу.

— Да.

Повисла тишина. Я слышала, как за окном шумит ветер, как где-то вдалеке перекликаются ночные птицы. Элрет сидел, уставившись в дневник, и я видела, как напряженно работает его мысль.

— Ладно, — сказал он наконец. — Пока ты права. Тебе лучше затаиться. Если твое имя всплывет... сама знаешь, что будет. Но информация! Лерик, эту информацию нельзя хоронить.

— Я знаю.

— Дай мне подумать. — Он потер лоб, взъерошил и без того лохматые волосы. — Дай мне просто подумать. Должен быть способ передать сведения, не раскрывая тебя.

— Ты согласен? — удивилась я. — Ты правда думаешь, что это возможно?

— Не знаю, — честно ответил он. — Но не попробовать — глупо. Если эти твари будут и дальше лезть, нам всем конец. И твоей тайне тоже — кому какая разница, кто ты, если все умрут?

Я не нашлась, что ответить. Он снова уткнулся в дневник, перелистывая страницы, и я заметила, как расширились его глаза, когда он дошел до середины.

Мы сидели молча, рассматривая страницы. Я чувствовала, как напряжение потихоньку отпускает — разговор о дневнике, о том, что делать с информацией, отвлек от более тяжелых мыслей. И тут Элрет, не глядя на меня, бросил:

— Слушай, Лерик, а ты не хочешь...

— Стоп.

Я подняла руку, останавливая его. Он удивленно посмотрел на меня.

— Что?

— Вот это, — я ткнула пальцем в воздух. — «Лерик». Мне не нравится.

— Что не нравится?

— Сокращение. Ты называешь меня «Лерик», и это... это звучит как-то по-мужски, что ли. И вообще, я козявочка, если ты забыл. К этому я уже привыкла.

Элрет усмехнулся, но как-то растерянно.

— Да ладно тебе, Козявочка. Я просто... ну, сократил. Лерик — и все.

— А мне не нравится, — упрямо повторила я. — Ты же знаешь мое настоящее имя. Лерия. И оно... оно похоже на Лерику. Но я соскучилась по своему имени. По-настоящему.

— Э, нет, — он покачал головой. — Ты сама мне его однажды выдала. Помнишь? На башне, когда просила стать твоим напарником. Я спросил, как тебя зовут, а ты машинально поправила — «Лерия».

Я помнила. Конечно, помнила. Тот дурацкий момент, когда я прокололась в первый раз.

— И что мне теперь делать? — спросила я с вызовом. — Всю жизнь притворяться, что я — это не я?

— Притворяться, что ты Лерика, — поправил он. — Потому что если ты объявишь, что ты Лерия Аргеллари, ничем хорошим это не кончится. Тебя схватят, начнут допрашивать, ментально сканировать... и даже если докажешь, что невиновна, сколько времени пройдет? А пока ты будешь доказывать, твари сожрут полкоролевства.

Я молчала, потому что он был прав. Опять.

— Но я понимаю, — добавил он тише. — Тяжело, когда тебя называют чужим именем. Когда ты не можешь быть собой.

Я подняла на него глаза. В полумраке его лицо казалось серьезным, почти взрослым.

— Знаешь что, — сказал он вдруг, и в голосе его мелькнула знакомая насмешка. — Я придумал.

— Что?

— Компромисс. — Он улыбнулся. — Буду звать тебя Лери.

— Лери?

— Ну да. Лери. Это и от Лерики, и от Лерии. Обоим именам подходит. И звучит нормально, не по-мужски. Как тебе?

Я задумалась. Лери. Коротко. Просто. И действительно — подходит обоим моим именам.

— Лери, — повторила я вслух, пробуя на вкус. — Лери. Знаешь, а неплохо.

— Согласна?

— Согласна.

— Отлично. — Он довольно кивнул. — Тогда по рукам, Лери. С этого момента ты для меня — Лери.

Я улыбнулась. Впервые за долгое время — легко, без надрыва.

— По рукам, — сказала я и протянула ему ладонь.

Он пожал ее — коротко, крепко, по-мужски. И сразу отпустил, утыкаясь обратно в дневник.

— Так на чем мы остановились? Ах да, классификация. Смотри, сколько всего понаписано. Вурдалаки, зомби, мавки... Я даже не слышал о половине. А тут и слабые места указаны, и способы защиты. Твоя сестра, похоже, серьезно этим занималась.

— Слишком серьезно, — тихо сказала я. — Может, поэтому с ней это и случилось?

— Может, — пожал плечами Элрет. — А может, наоборот — она готовилась. Чувствовала, что надвигается. Видела то, чего не видели другие.

Я молчала, обдумывая его слова. Эрика действительно изменилась задолго до той ночи. Может, она пыталась предупредить? А я, отец, все вокруг — просто не слушали?

— Лери, — Элрет ткнул пальцем в очередной разворот. — А это что?

Я придвинулась ближе, вглядываясь в рисунок. Подросток лет шестнадцати. Обычное лицо — правильные черты, русые волосы, падающие на лоб. Таким парням улыбаются девушки, таким пишут письма матери. Но глаза... глаза были абсолютно черными. Черными, как бездна. Черными, без зрачков, без белков, без единого проблеска света.

Точно такими я видела зараженных в Лекарском крыле. Теми же самыми — обычные люди, в которых просто не осталось ничего.

— Гуль, — прочитал Элрет подпись внизу. — Никогда такого не видел. А ты? В Лекарском крыле, когда вы наблюдали за зараженными, попадались такие?

Я кивнула, не в силах отвести взгляд от рисунка.

— Да. Такие же. Обычные лица, но глаза... глаза черные. Пустые. И они не двигаются, не моргают, просто стоят и смотрят в одну точку. Будто внутри никого нет.

— Жуть, — Элрет поежился. — И тут твоя сестра их рисовала. Значит, она их видела. До того, как все началось.

— Да.

Я смотрела на рисунок и чувствовала, как внутри поднимается что-то холодное. Это лицо. Оно было знакомым. Я видела его раньше. В замке. До той ночи. До того, как все рухнуло.

— Лери? — голос Элрета донесся будто издалека. — Ты чего?

Я не могла ответить. Только смотрела на рисунок, и перед глазами все плыло.

— Лери! — он схватил меня за плечи. — Дыши. Просто дыши. Что случилось?

Я подняла на него глаза, чувствуя, как по щекам текут слезы.

— Я... — голос сорвался. — Я же его помню.

Глава 3

Мы сидели на моей кровати, привалившись плечом к плечу, и дневник сестры лежал между нами раскрытый на странице с рисунком. За окном давно погасли последние огни, и только редкие магические фонари во дворе бросали на потолок дрожащие блики. Где-то вдалеке прокричала ночная птица, и ее голос врезался в тишину острым, тревожным звуком.

— Лери, — голос Элрета звучал тихо, почти бережно. — Ты можешь мне объяснить? Потому что я ничего не понимаю.

Я подняла на него глаза. В полумраке его лицо казалось бледным, встревоженным, и от этого почему-то становилось спокойнее — он был рядом, он был настоящим, он не исчезал.

— Что именно?

— Всё. — Он ткнул пальцем в рисунок. — Этот парень. Ты сказала, что помнишь его. Кто он?

Я смотрела на изображение подростка с черными глазами, и внутри поднималась тяжелая, вязкая волна. Русые волосы, падающие на лоб. Худые плечи. Обычное лицо — такое обычное, что в толпе не заметишь. Но я замечала. Я видела его раньше. Много раз.

— Это был оруженосец моей сестры, — сказала я тихо. — Ее первый оруженосец.

Элрет удивленно вскинул брови.

— Оруженосец? У твоей сестры? Но она же принцесса. Зачем принцессе оруженосец?

— А что такого? — я искренне не поняла. — Я вот поступила в вашу военную академию. И ничего.

Он посмотрел на меня так, будто я сказала что-то невероятно наивное.

— Лери, ты серьезно? Принцессы освобождены от военной службы. Во всех королевствах. Это же элементарно — наследницы престола не должны рисковать жизнью на поле боя. Тем более... — он запнулся.

— Что?

— Тем более девушек стали принимать в военные академии совсем недавно. Грозовая академия и вовсе открыла двери для женщин только при нынешнем короле. — Он помолчал. — Айван Темпестар, если ты забыла имя короля Райто.

Я не забыла. Просто в тот момент думала о другом.

— И много нас? — спросила я. — Девушек, я имею в виду?

— На боевом факультете? — он усмехнулся. — Смешные единицы. Пара человек, и те из бедных семей, кому нечего терять. Для аристократки такая карьера — почти позор. Другое дело уметь защитить себя — это почетно, этому учат дочерей в хороших домах. Но оруженосец... — он покачал головой. — Оруженосец нужен тому, кто серьезно занимается фехтованием, кто участвует в турнирах, кто готовится к военной карьере. Зачем все это принцессе, если вокруг всегда есть мужчины, способные ее защитить?

Я молчала, переваривая его слова. Для меня, выросшей в Гелле, это звучало дико. У нас все было иначе.

— В Гелле совсем другие порядки, — сказала я наконец. — Мы не ставим таких глупых ограничений. У нас в армии прекрасные лучницы и разведчицы. Боевые артефакторы, маги поддержки... Женщины служат наравне с мужчинами, если у них есть сила и желание.

— Да, — кивнул Элрет. — Артефакторами и магическими существами Гелла всегда славилась. У вас в этом смысле свободы больше.

— Магическими существами? — переспросила я. — Ты о чем?

— Ну, в старых преданиях... — он пожал плечами. — У нас в Райто тоже рассказывают сказки о соседних королевствах. Про ваших воительниц, например.

Я улыбнулась. В детстве нянька рассказывала мне эти истории перед сном. О прекрасных девах в сверкающих доспехах, о битвах в небе, о чудовищах, которые служили им верой и правдой.

— Ты про горгулий? — спросила я.

— Про кого?

— Горгулий. Каменных созданий с крыльями, которые оживали по ночам и служили воительницам Геллы. — Я помолчала, вспоминая. — В наших преданиях говорится, что в древности, когда на мир напали полчища тьмы, именно женщины-воительницы верхом на горгульях поднялись в небо, чтобы защитить наши земли. Их называли Ночными Стражами. Считалось, что они могли видеть в темноте, слышать на расстоянии в несколько лиг и чувствовать приближение любой нечисти за много миль.

— Красивая легенда, — заметил Элрет.

— Не просто легенда. — Я покачала головой. — В старых хрониках, которые хранились в замковой библиотеке, были записи о них. О том, как они обучались, как выбирали себе горгулий, как сражались. Говорили, что связь между воительницей и ее каменным зверем была магической — они чувствовали друг друга на любом расстоянии, могли обмениваться мыслями, даже видеть глазами друг друга.

— И что с ними стало?

— Никто не знает. — Я пожала плечами. — Предания сохранились, хроники — да, но самих горгулий я никогда не видела. Даже статуй. В Гелле нет ни одного изображения этих созданий. Только описания в древних книгах. Каменная кожа, огромные перепончатые крылья, светящиеся глаза и когти, которые могли разорвать сталь.

— Жутковато, — заметил Элрет.

— Наверное. Но в историях они всегда были на стороне добра. Защитниками, а не монстрами. — Я задумалась. — Хотя... кто знает, как оно было на самом деле? Вдруг те, кого мы считаем чудовищами, на самом деле просто другие? Как драконы — их же боятся, а они разумны, у них своя культура, свои законы.

— Драконы — другое дело, — усмехнулся Элрет. — Они хотя бы существуют. А горгульи... может, их вообще никогда не было?

— Может, — согласилась я. — Но истории красивые. И в них есть что-то, что заставляет задуматься.

— О чем?

— О том, что мы не знаем своего прошлого. О том, что правда может быть совсем не такой, какой мы ее представляем.

Мы замолчали. В этой тишине не было напряжения — только тепло, только уют, только ощущение, что можно говорить о чем угодно и тебя поймут. С Элретом было легко. Удивительно легко для человека, который еще полгода назад казался мне чужим и опасным.

— Знаешь, — сказала я, возвращаясь к прежней теме, — в Гелле действительно многое иначе. Я выросла в мире, где женщины могут все. Где сестра с двенадцати лет участвовала в юношеских турнирах и побеждала. Где я сама мечтала стать боевым магом, а не просто красивой куклой на балах.

— Участвовала в турнирах? — переспросил Элрет. — Твоя сестра?

— Да. — Я улыбнулась, вспоминая. — Эрика была потрясающим фехтовальщиком. Не то что я — у меня с мечом всегда было плохо, руки слабые. А она... она словно рождена была с клинком в руке. Я маленькая сидела на трибунах и смотрела, как она тренируется. Мне казалось, что она — богиня войны. Сошедшая с небес, чтобы показывать смертным, как надо сражаться.

— Звучит красиво, — заметил Элрет.

— Так и было. — Я помолчала. — А потом... потом начались странности.