- -
- 100%
- +
- Ты спи, Вахрамей, а мне тут надобно Сергей Гордеича спросить кой об чём, - сказал Корней, подмигнув «богомазу». - Вот у нас тут Федотка есть один... Слышь, Потап, кликни мне Федот Нефёдыча.
Подошёл сутуловатый невзрачный солдатик средних лет и важно представился «господину поручику», что он, мол, и есть тот самый Федот Нефёдович.
- Федотка наш тут, Сергей Гордеич, всё про Распутина, да про Распутина байки рассказывает. А я ему говорю, мол, врёшь ты всё иль все тебе, кто сообщал о том, врал. Вот послушайте его только – смех и грех.
- А чё я буду вам тут сказывать, коль никто не хочет верить? – насупился прыщавый и веснушчатый солдат. - Хотите слушать, так и не возражайте. Рассказ есть рассказ и что в нём правда, что в нём ложь одному Богу известно. Не хотите, так и не буду сказывать.
- Давай трави, не ломайся нам тут! Распутинщик ты наш, - оживился Вахрамей, - от твоего вида и сон прошёл мой.
- Говорят, - мечтательно закатил глаза Федот, - был Гришка знатным травником. В травах смыслил ён, что ты в огородничестве. Корешки, да травки насобирал разные и ну - пастилу из них готовить. Какой дамочке кусочек даст отведать – так и льнёт она к нему. Во как! Каждый ворожит, да по-свойски. Так и самой Царице пастилки подсунуть сумел. Тут и взыграла Она. И такое пошло во дворце - садом-гамора, как говориться. Пьянство во дворце пошло страшное. Царь и раньше-то трезвый и дня не бывал, а как Распутин появился - кабак, да и только! Алексан-третий-то дела сваво мастером был, но сынишка – совсем не то. А Распутина водка не берёт вовсе. Сколько в глотку не вольёт – всё трезв, что твоё стёклышко. Для таких как ён лучше рябчик в руках, чем два на ветке, как говориться.
- Вы что же такое своими глазами видели, любезный? - недоумённо спросил Сергей и подумал: «Федот Нефёдович… Ведь в самом имени его заложено отрицание. Так и мается человек весь свой век».
- Нет, не сам. Но из первых уст слыхивал. Оно достоверно всё, Вашбродь. Ей-ей! Вот крест!
- Вот и попридержали бы язык лучше, рядовой. А уж Крест Святой поминать здесь и вовсе грех. Ибо ложь это гнусная. Мне довелось иное видеть и слышать. Мой родной брат лежал в Лазарете Ея Величества и Она сама ходила за ним. Своими руками гнойные бинты меняла. Вот так, любезный, - Сергей с трудом сдерживался, чтобы не нагрубить нижнему чину.
- А Расею-то Вильгельму продали, Ваш-бродье. Аль не так я говорю? Как же так получается? Коли Царь наш трезв бы был, так оно бы и не случилося... Царица же власти добивалась. От того и муженька подпаивала, шоб сковырнуть вовсе, а Гришку одобряла. Немка же сама, вот и... – выпаливал скороговоркой Федот.
- Довольно, рядовой! – уже плохо владея собой, проговорил Сергей. - Был бы офицер – пошёл бы стреляться за оскорбление тех, пальца которых сам недостоин.
- Мать чесная, чо говорить! Бросай хитроколенца свои. Федот, да не тот, - ухмыльнулся в бороду «дед». - Темень-то какая. Осень. И зги Божьей не видать! Сон что-то одолеваить.
- Благодарю за чай, Миловзоров, но сил больше нет такое слушать, - Охотин раскланялся.
- Уж не обессудьте, Сергей Гордеевич, - смутился Корней, - так он ещё ни разу не расходился. Он, дурак-щучий сын эдакий, такого наговорил, что я тоже ни слову его нынче не поверил.
- Прощевайте, Вашбродь. По недоумию мы тут. По-нашему, по крестьянскому делу. Вам виднее, как грытся. Благодарим за неоставление. В ноги кланяюсь, - промямлил Федот.
«Идиот», - проговорил про себя Охотин.
- А что до меня, так я верю тому про Распутина, - раздался голос Бажена вслед удаляющемуся Сергею.
- Ых по-ша-ла я, да под ви-и-нец, да мужинёк мой стал стерве-е-ец! – раздалось поблизости.
- Не реви песнь свою благим матом, дурачина! Уймися! Люди устали, – огрызнулся кто-то.
Через несколько дней произошло недолгое, но жаркое сражение с авангардом красных. Каппелевцы потеряли, как обычно, гораздо меньше красных, да и заводчане Молчанова тоже. Но приходилось откатываться дальше и как можно скорее: соотношение сил было слишком неравным. Настроение в войсках падало и случались побеги. Сергей долго общался перед самой битвой с наречённым своей любимой сестры Евпраксии – Емельяном Владимирцовым. Отважный офицер потерял в Германскую половину лица и вид его вызывал невольное содрогание у каждого. В тот вечер был капитан Владимирцов мрачен, как никогда. Он попросил Сергея передать Евпраксии запечатанное письмо, «в случае чего». Охотин, конечно, пообещал выполнить его просьбу, но в тот момент решил сделать один непозволительный в отношении офицера шаг. Однажды Сергей получил острое несварение желудка и один из рядовых, знающий толк в травах, дал ему очень сильнодействующий, очищающий кишечник, сбор. В другой раз, Сергей попросил у того сбор от бессонницы. В тот мрачный вечер Сергей, мучимый сомнениями, всё же заварил остатки трав, взятых из тех двух мешочков для Владимирцова. Беда была в том, что он уже не помнил, какая из трав – снотворное. На рассвете капитан был бы в любом случае не в состоянии идти в атаку... Это сняло камень с сердца Охотина, но остались опасения недовольства со стороны Емельяна от угощения «особым чаем». Во всяком случае, Охотин оправдывал себя «в глазах Господа» тем, что в случае гибели Емельяна, сестра его, которой уже тридцать шесть стукнуло, никогда не выйдет больше замуж и не будет иметь детей. Уж он-то знал свою сестру лучше других родственников. Знал и о её намерениях удалиться в инокини. Подозревал даже какую-то тайну в судьбе Евпраксии, которую она тщательно скрывала, но ставшую причиной её желания порвать с мирской жизнью.
После сражения Сергей встретил Миловзорова и узнал, что Федотка и мрачный Вукол стали перебежчиками, а бывший красный «богомаз», напротив, отважно бился и пал в последней стычке. Фронт был разорван и неимоверно растянулся. Чехи, оказавшиеся южнее, становились всё более непредсказуемыми. Народная армия отходила, отрывалась от преследователей. В этих условиях становилось реальнее пересечь линию фронта и, измучившийся в тревогах о своих Сергей, решился попросить начальство отпустить его в Москву. Добро он получил довольно быстро и начал готовиться к проникновению в красные тылы. Пётр решил не ехать с ним, ибо был почти уверен, что его Аграфёна должна быть уже на Дону, куда так просто не проникнуть, где фронты плотнее, места населены гуще. Аркадию же, не к кому было так рваться. Когда братья прощались с Сергеем, подошёл Кирилл и сказал, что его посылают с отрядом к уральским казакам с целью переговоров. Дело было не менее рискованным, чем план Сергея добраться до Москвы и назад. Братья и Кирилл сильно сомневались, что безопаснее: пытаться забрать семью с собой назад, к Колчаку, или оставить в Москве - мол, не звери же какие те самые большевики... «Проберусь назад к вам во что бы то ни стало. Один ли, со своими ли. И Вы, Кирилл, возвращайтесь непременно!» - были последние слова Сергея, и его фигура исчезла из поля зрения однополчан в перелесках. Кирилл отправился в более юго-западном направлении, днём позже. Пересечь фронтовую линию было не самым сложным. Передвигались по ночам, а днём хоронились в зарослях. Отряд Ртищева был конным и перемещался гораздо быстрее Охотина. Но Сергей вскоре сел на поезд и, прикидываясь глухонемым крестьянином, спокойно поехал в сторону Древней столицы. Документы не раз проверяли, в лицо фонарём среди ночи, растолкав. Но что взять с убогого бедняка-полубродяги? Главное было не выдать речь образованного человека. «Сковывается кольцо, замыкается в круг, ощетинивается, дикобразится. Из своей страны сброд ползёт, из-за рубежа смертью веет, душит и давит восемнадцатый год. Было тяжело, стало – тяжелей. Разорви рубаху, сделай портянки, намотай на ноги, полезай в сапоги! И на фронт иди, в самый ад беги! Потекла река смерти бурная, тыщи жертв вновь уносящая. Смерть изжила себя, река обмелела, и они вперёд ринулись так, что смерть ошалела. И потухло пожарище, с шипением издохло, - в тревожном полусне лезли в голову Охотина тягучие рифмы, – Я пью от страха самого себя. Мой череп уже гол, и я устал... А моё ли последнее? Давно дурацкие свои вирши в голову не лезут. И слава Богу. А когда-то декламировал сам себя с подобающим завыванием. Глуп был».
Приближаясь к отчему дому, Сергей чувствовал, как необъяснимое волнение охватывает его душу. Тревожно было, хотя с фасада дом мало изменился. Разве что уличная сторона его стала грязнее, краска на досках облупилась. Сердце Сергея невольно упало, когда из двери дома вышел видный широкоплечий незнакомец в заломленной кепке пролетарского вида, пыхтевший цигаркой. Охотин не стал торопиться и прошёл мимо порога, чтобы не привлечь его внимание. Когда незнакомец исчез из виду, Сергей решился постучать в дверь отчего дома. Открыла его жена, Лиза. Человек, стоявший у порога, в первый миг показался ей незнакомым. Но через долгую пару секунд она воскликнула:
- Сними скорее этот дурацкий картуз, Серёжа! О, Господи, что же это за жизнь такая! Проходи скорее, милый!
- Кто это вышел от вас, Лизанька? – нервно спросил муж.
- Ты имеешь в виду: не мой ли это возлюбленный? – рассмеялась Лиза. - Это - вселенец.
- Как? Вас уже потеснили? Я слышал немного о подобном произволе в поезде. Это же наш дом... Что творят!
- Радоваться надо, что одного только поселили. Других уплотнили куда больше. Даже и человек не плохой, хотя и большевик. Зимой так голодно, Серёженька, было, его вселили, а у него работа такая, что паёк дают хороший. Иной раз детишкам нашим что-то подкидывает. Он – холостяк, ему с избытком.
- Какой кошмар! До чего нас доводят...
- Такова жизнь, Серёжа. До вселения обыски у нас бывали, а теперь, благодаря проживанию «надёжного» человека, их не стало. Хотя бы ради этого надо терпеть, что его махоркой весь дом пропах.
- Ой, Лизанька...
- Дай я тебя поцелую, Охотин. Андрюшенька, милый, беги сюда скорее! Смотри: кто к нам пришёл?
- Узнает ли? – заволновался отец.
- Конечно. Ребёнку шесть лет, а уехал ты меньше года назад. Что же он тебе младенчик? Как ты не разбирался в детях, так и не смыслишь в нашем деле.
Через мгновенье Сергей обнимал своего сыночка.
- Ой, что я делаю! Нельзя мне к вам прижиматься. Вшей понаберётесь. Надо всю одежду прожарить. Паразиты в поездах народ одолевают. Поговаривают уже, что во время смуты тело само начинает выделять вшей.
- Евпраксия, Глаша! – крикнула Лиза. - Где же вы?
- Идём! Мы уже слышим, кто тут! – на пороге появились милая сестра и за ней - жена брата Дмитрия с пятилетним малышом за ручку.
- Всё хорошо, дорогой брат? – Сергей встретился со строгим взглядом серых добрых глаз Евпраксии и сердце его ёкнуло от ощутимого надлома в интонации сестры, в каждом слове её и жесте. Было очевидным, что она ждёт дурных вестей о своём наречённом.
- С Емельяном, Аркадием, Петром всё хорошо, - поспешил объявить Сергей.
Евпраксия с Глашей напряжённо перекрестились.
- Крестись, мальчик мой, - громко шепнула Глафира сыночку, - дяди твои живы-здоровы, - после этих слов она всхлипнула.
Все мучительно поняли, что означает этот звук: от мужа Глаши, Дмитрия Охотина, не было никаких вестей с того момента, как он направился служить во Францию в Русский Легион... Все в доме старались не говорить о Дмитрии, не терзать Глафиру лишний раз.
- Давайте к столу скорее. Наверное, ты голоден, брат мой, - заговорила Евпраксия.
- Мне бы сначала себя помыть. Насекомых в поезде понабрался...
- Да, конечно. Пойду воду греть! Но постойте, - вдруг словно опомнилась сестра, - а как же со Спиридоном быть? Человек-то незлой, но кто знает, что можно от них ожидать...
- А когда он вернуться должен? – насторожилась Глаша.
- Сегодня он припозднился с утра. Приходит обычно к ужину, - проговорила Лиза.
- Нельзя говорить ему, кто такой Сергей. Что он – брат мне, муж Лизе, - сильно волновалась Евпраксия. - У них могут иметься сведения по нашей семье. Заложников они берут. Хорошо ещё, что никто из Охотиных, в той армии, не высокого чина.
- Тогда скажем, что он – родственник. Из Твери приехал, - предложила Глаша.
- Надо будет Андрюше внушить, чтоб отца не выдал... – проговорила Лиза.
- На том и порешим, - улыбнулся Сергей.
- Брат, а что с Государем? Отказываюсь верить заявлениям большевиков. Не могу принять такое, - нервно произнесла Евпраксия.
- Увы, сестра. На сей раз они не лгут...
- Ещё зимой тут все говорили, что Николай Александрович бежал из Тобольска и большевики собираются забросить туда пять сотен матросов130, - сказала Глаша.
- Нет, Глафира, всё гораздо хуже. Государя больше на этом свете нет.
Евпраксия истово перекрестилась.
- А в армии как настроение? Отплатят им за такое? – спросила Лиза.
- «Какому служишь королю? Молви иль умри»... Шекспир... – загадочно ответил Сергей.
- Ничто не в радость после такого унижения России, - сурово произнесла Евпраксия.
- Мы должны их одолеть, сестра. Иначе быть не может, - с неожиданной убеждённостью произнёс Сергей.
Опечалила Сергея весть о том, что младший брат его, Антон, именно в эти дни уехал с отцом Виссарионом в паломничество в Сергиев Посад.
- Вот сорочка, кальсоны, печатка мыла, вехотка. Иди мыться, милый брат, - сказала Евпраксия.
После мытья и скромного, но, впервые за много дней, сытного ужина, Сергей продолжил рассказ о фронте. Поговорили о том, как там Петрова Аграфёна на Дону, как там Глеб с семьёй, строя предположения, немного - и о голодной прошлой зиме и разошлись по комнатам. Ко всеобщей радости, Спиридон ко времени ужина в тот вечер не пришёл. Когда Сергей с Елизаветой уложили Андрея, и он крепко заснул, Сергей подошёл к полкам своей большой библиотеки и, с наворачивающимися слезами, потрогал корешки любимых книг. Обходил книги и молча прощался с ними. На каждой книге имелась надпись карандашом: где, кем и когда приобретена. А почему прощался и сам, наверное, не смог бы ответить... Потом он начал копаться в своём письменном столе и на книжных полках. Постепенно его стало всё немало раздражать, поскольку всё было не на привычных местах, и он никак не мог найти плод своих многолетних трудов – рукопись о Японской и Германской войнах, личным свидетелем которых он был. Вторая часть книги была пока лишь в набросках, но о Японской - вполне готова к изданию. Наконец, Сергей не выдержал и спросил жену, не видела ли она ту самую рукопись.
- Так я и знала! – воскликнула Лиза, немедленно разозлившись. - Не успел ты приехать, как кидаешься к своим драгоценным бумагам, вместо того чтобы расспросить о том, как я тут одна справляюсь!
- Да успокойся, Лизанька, но я ведь должен знать, где храниться очень важный труд, стоивший мне многих кропотливых дней и лет. Хотелось бы разобраться с этим, а потом лечь в постель и поговорить о тебе...
- Естественно, что я на втором месте. И так было всегда!
- Но не томи, ответь на столь простой вопрос: где моя рукопись? И всё пойдёт своим чередом. К чему всё это? Я так по тебе соскучился...
- Я вижу, как ты соскучился. Даже, когда ты здесь, я по-прежнему одинока! Нет тепла от тебя, нет! Ты живёшь собою, своими желаниями и проклятой книгой. Не нужны мы тебе с ребёночком! Нет тебе дела до нас!
- Опомнись, любимая, не обижай меня так. С огромным риском для своей жизни пробирался я сюда, чтобы вас увидеть, а может быть и забрать туда.
- Да! Я вижу, что ты хочешь здесь, в первую очередь, увидеть! Свои чёртовы бумаги! А ты хоть нас спросил: хотим ли мы ехать с тобой туда? Что там можно ожидать, кроме вшей?
- Одумайся, что ты говоришь, когда я шкурой своей рисковал, чтобы повидать вас и попытаться забрать с собой, взвесив все за и против!
- Вот именно, что забрать нас, не думая об опасности для ребёнка! Об извергах на дорогах, не говоря о болезнях в набитых поездах! Что ты говоришь? Ты не успел в дом войти, как к рукописи своей устремился! Её и приехал забирать.
- Заклинаю тебя, опомнись!
- И в лучшие времена ты не мог заработать на содержание семьи подобающе, а теперь поставил ребёнка на грань голода и семью поддерживает лишь, ненавидимый тобою, большевик!
- Не говори же так, чёрт побери! Не оскорбляй меня! Ответь, где мои бумаги. Когда я уезжал они лежали в ящике стола.
- И очень глупо, что не спрятал свои драгоценные бумаги. Здесь было два обыска, как я уже говорила, и рукопись конфисковали. Может быть я должна была трупом лечь пред обыскивающими? Тебе, конечно, важнее меня твои книги. Надо было мне драться за них!
- Шарль Нодье некогда сказал: «Любовь к книгам - синоним духовности и если обществу угодно считать такую страсть безумием, то тем хуже для самого общества». «Прощайте, друзья» - шептал своим книгам умирающий Пушкин! Ты их, должно быть, и раньше особенно не любила.
- Ты прячешься от новой страшной жизни за книгами, - нервно бросила жена.
- Но, между делом, ещё и воюю. Есть люди читающие и есть - прочие. Не вижу большего различия между личностями, чем это. Именно оно определяет многое.
- Ты пытаешься мне доказать, что ты относишься к первой категории, а я – нет? После всего этого мне и не жалко твою рукопись.
- Проклятие! Ведь столько труда, всю душу вложил... Рукописи горят и сгорают...
- Вот именно, что душу ты в нас с Андрюшей не вкладываешь. Хорошо ещё, что нас сразу же не арестовали за хранение таких монархических бумаг. Тут кое-что и поважнее при обыске прихватили. Но тебя это не волнует. Радуйся, что твою обожаемую библиотеку не тронули пока.
- Ты даже ни разу мои труды не читала, а судишь...
- И теперь пойдут они на махорочные закрутки или будут израсходованы в уборной уездной чрезвычайной комиссии.
- Ты ещё и издеваешься надо мной?
- Имею право, когда ты так откровенно пренебрегаешь нами!
- И в чём моё пренебрежение выражается?
- Я только что говорила, прочисти уши. Только не говори, что это от контузии.
- Для меня утрата рукописи – сущая трагедия, а жена моя, любимая к тому же, злорадствует. Как может быть такое в этом мире?
- В чём, интересно знать, выражается твоя любовь?
- По-моему, нам дальше говорить не о чем, Лиза. Ты знаешь, что в Северной Индии, в случае гибели всех мужчин клана, их женщины выступали как воительницы и защитницы своих детей. А у нас тут война идёт с не меньшим отчаянием, чем, бывало, у них там. В понятие женской чести у индуистов-раджпутов не входит супружеская верность жены. Она даже не обсуждается, ибо для них нет жён без верности. Не существует самого понятия «неверной жены», ибо таковая уже не человек даже. Сати, или «верная жена» всегда шла сама на погребальный костёр своего мужа. Уважающий себя рыцарь-раджпут, согласно традиции, посылал свою голову жене, чтобы она смогла стать сати. Подсушенную голову супруга, жене его подобало брать с собой в костёр.
- Ты всё сказал? Хочешь прислать мне свою голову? Благодарю, но в лекциях по истории твоих я не нуждаюсь. Довольно с меня! Может быть это я – неверная? Да ты совсем сошёл с ума со своей чёртовой рукописью. А теперь покинь мою комнату. Она больше не наша, а только моя.
Когда рано утром Евпраксия обнаружила Сергея, свернувшегося в клубок, в кресле гостиной она всё поняла без слов. Она знала об особенностях характера Лизы, их давних ссорах, но надеялась, что такая напряжённая разлука может улучшить их отношения.
- Брат, вставай скорее. Ночью вернулся квартирант. А если ты намерен опять срочно ехать туда, куда тебя зовёт твой долг, то лучше это сделать, пока он спит. Или я, что гораздо лучше, заблуждаюсь?
- Увы, сестра... – проговорил заспанный Сергей, - ты угадала. Мне остаётся срочно пробираться назад. Они со мной не поедут. Наш брак несчастлив. Она хочет развода. Ты это и так понимаешь. Да и не скрыть теперь...
- И не надо утаивать от меня. Все твои бумаги на месте? Я не видела, что именно конфисковали. Меня в тот день в доме не было. А второй раз здесь был Спиридон и он их быстро выпроводил.
- Да... – Сергей судорожно проглотил слюну, - всё на месте.
- По-моему ты, брат, чего-то не договариваешь... Как мне ни больно тебя подгонять, брат, но будет безопаснее, если ты уедешь до пробуждения Спиридона. Никаких следов твоего пребывания не осталось. А если он и услышит какие слова от Андрея, то можно будет обыграть, что мальчику отец снится. А отец, скажем, ещё с Германской не вернулся. Прощай, милый брат! Я тебе сейчас принесу мешочек с едой повкуснее.
- Книгу какую-нибудь, поинтереснее, вложи туда, Евпраксеюшка. В ту комнату я уж и не войду никогда... Только одежонку мне надо ту самую, крестьянскую. И не важно, что с живностью она, - Сергей смущённо почесал подстриженную светлую бороду.
- Я её вечерком пропарила и просушила за ночь. Всё в порядке, - улыбнулась Евпраксия.
- Занимаешься ли ты, по-прежнему, живописью, сестра? – спросил Сергей с напряжением.
- Да, что ты. И в голову всё такое не идёт теперь вовсе... – Евпраксия подняла на брата кроткий взгляд своих необычайно красивых серых очей и перекрестила его. - С Богом, брат.
Образ сестры, любимой сестры, бывшей всегда особенно близкой ему из всех родственников, верной подругой детских игр, не покидал Сергея все долгие дни простаивания поезда с проверками, пересадками. Находили они с сестрой общий язык и в юности – обсуждали литературу, живопись, музыку. К сожалению, в последние годы встречались они крайне редко. Про жену он старался не думать. Слишком был раздражён: «Боже, какая пошлость! Даже былой свой запах молока и юности она утратила. А вот сестра умудряется по-прежнему неповторимо пахнуть клейкими, едва распустившимися, тополёвыми листьями. Но и я – не ангел. Следует быть объективным. Ведь наиболее отвратительна ложь пред самим собою. Не уделял ей должного внимания». Болело сердце за сына своего, за брата Митю и за Глашу с ребёнком. Насчёт брата Глеба он был почему-то уверен, что с ним, человеком мудрым, всё хорошо. И вновь мысли обратились к Настасье Ртищевой. Охотин старался их отгонять прочь: «Лиза хочет быть от меня свободной. Скатертью ей дорога. Удерживать не буду. Да, я раним, даже и мнителен, глупо-застенчив, но и самолюбив. При этом – не уверен в себе. Нотки злорадства в её тоне, мол, предпочитал же свою писанину общению со мной – не соскучился там, как и на Карпатском фронте. Какая-то немыслимая злопамятность ни на чём не основанная! Но всему есть предел. На сей раз она преступила черту. Ведь худший из грехов - предание поруганию любви и доверия. Разве не это она совершила? Только за Андрея душа болит. Счастливым можно назвать лишь такой брак, который окрылён безграничной и безотчётной любовью, переходящей в божественную гармонию. Всё прочее становится малозначимым. Не было между нами такого. Любовь к Господу лишь превыше такой земной любви. Но существует ли таковая земная? В таком случае, я имею право узнать, а как там Настасья, некогда, до женитьбы своей, в затаённых мыслях, столь желанная? Когда-то родители были против брака Бориса с Ртищевой. Как заявил отец, мол, «сами едва из крепостных вылезли. Поди – не столбовые. И нечего суконным рылом в калашный ряд нам». Внешность Бориса, впрочем, наиболее дворянская из всех Охотиных. Может ещё и Глеба. Мы - дворяне всего лишь в третьем поколении, если считать, что наш дед, на старости лет, получил полковника, а вместе с тем и дворянство. Впрочем, сама Настасья свободна от глубоко сословных предрассудков. Чего не скажешь о её кузене Кирилле. Но меня по молодости в жар бросало от одного вида этой красавицы - жены старшего брата. Греховные мысли приходилось отбрасывать. Надеюсь, что это не эффект падкости на «столбовитость» того, кто «едва из грязи». Но, если теперь она свободна... Годами робел я Настасьи. Понятно, покуда она женой брата была… Но куда там сейчас – планы строить. Для начала надо бы уцелеть в братоубийственной резне.
Вот и труды мои пошли дымом... Вот уже иной раз мерещатся обугленные останки моей библиотеки. И страшно! Когда-то искал смысла жизни, по советам старшего брата, в трудах великих либералов, тянулся к эфемерной Великой Свободе. Зачитывался декабристами, потом - декадентами. Потом и в толстовцы норовил податься. А если разобраться – «безуховщина» то сплошная. Да только не во благо вся эта премудрость. Вот книги отрочества жаль, несомненно, больше. Всех их - от Дефо и Дюма до Жаколио. Похоже на то, что я перевернул очередную страницу своей жизни, предопределённую свыше... Увижу ли я когда-нибудь свои книги? А своего родного сына? Что уж книги... Порой мерещится, что слышен некий хруст нашей безвозвратно уходящей жизни. Большевики крушат её... Остаётся им мстить, иродам, травящим нас всех. Сражаться за поруганные чувства дорогих людей, за ту же, сворованную, рукопись, за попрание чувств верующих. Наконец, за былую Россию». Вспомнилась Охотину весьма побитая и не раз клееная простая кузнецовская чашка бабушки. Лишь известное клеймо красило ту чашечку, но от этого она не была мила меньше – ощущения детства. «А в небе, ко всему приученный, бессмысленно кривится диск» - навязчиво лезли в голову строки Блока.