Смерти не бывать

- Прости и сохрани, Господи, - прошептал Антон.

- А ведь перенесение столицы назад в Москву есть символический и хитроумный ход. Таким образом, большевики угодили давним чаяниям народа: Москва - Третий Рим. Ведь народ ещё не успел осознать, насколько новая власть богоборческая. Если бы они сразу повсюду начали храмы громить – им бы не уцелеть и недели. Но действуют они достаточно хитро228, хотя, местами, перегибают и вызывают стихийные бунты, - рассуждал Виссарион,точка - В земледельческие коммуны группируются: молокане, хлысты, малеванцы, начало века, иеговисты, новоизраильтяне, штундисты, меннониты, еноховцы, толстовцы, добролюбовцы (те самые, что за бреднями петербургского декадента, ушедшего в народ, пошли), свободные христиане, трезвенники, подгорновцы, баптисты, евангелисты, духоборы, мормоны, и другие. Сектанты давно сочувствовали большевикам. Тем из них, кому «не положено воевать», большевики и не велят записываться в солдаты. Гуманно пока с ними обходятся. Кое-кто в деревне перебегает в секты, чтобы освободиться от призыва. Многие сектанты, конечно, разочаровываются в коммунизме и дальше таких станет больше. Большевики станут постепенно завинчивать гайки, - запавшие глаза, едва ниже которых начиналась густая борода отца Виссариона, мрачно блеснули. - А посмотри внимательно на тысячерублёвку Временного правительства. На ней какой-то недобрый орнамент: крест с изломанными концами... Ведь в масонской символике такое означает поражение христианства.

Незаметно добрели Виссарион с Антоном почти до дома Охотиных. Очень уж холодно было даже для начала весны. Деревья обледенели как никогда: молодые гнули кроны до земли, а старые ломались. Кое-где телеграфные провода рвались от тяжести льда.

- Поздновато, но ладно уж, зайду детишек, да матерей благословить, - улыбнулся отец Виссарион. - Дожили, что в рясе становиться опасно ходить по родному городу – шпана может просто побить, но и государством запрещается ходить в пастырском облачении вне здания храма. Из недавно ещё добродушного русского парня, со времён революции пятого года, постепенно вырабатывается своеобразный тип полуграмотного интеллигента, почитающего своим долгом отрицать всё. Даже самое семью, веру отцов, а также непременно глумиться над добольшевистскими властями. Такие мутят простой народ и доводят его до безумств, до кровопролития.

Охотинские жёны с детьми и сестра, смиренно опустив глаза долу, подходили к духовному отцу получить благословение одна за другой, а малые дети вели себя очень чинно. Подвижный, жилистый и худощавый отец Виссарион приседал перед каждым ребёнком на колени и миролюбиво разговаривал с ним о его поведении, глядя в глаза, поглаживая по голове сухой ладонью.

- Всегда ждём Вас в этом доме, батюшка, - растроганно произнесла Евпраксия, ожидая, что Виссарион хочет поскорее уйти.

- Да я и рад заходить в ваш дом иной раз, - улыбнулся высокий человек с суровым лицом в чёрной рясе, - вот только дела не часто позволяют.

- Когда же это проклятье над Россией завершится и мир наступит, отец Виссарион? – спросила с надрывом Лиза, последнее время постоянно готовая, чуть что, разреветься.

- Дай нам, Господь, возможность силою оружия угомонить взбунтовавшихся, неразумных братьев наших, подкупленных заветами антихриста, - ответил Виссарион. - Велико сумление во всех, вот и мучается народ, вот и наступают мрачные времена. Лишь тайно поминают иные священники в молитвах убиенного Государя. Предала интеллигенция Россию и Царя, а заодно и народ свой. Одержимость революцией свойственна как русским интеллигентам, так и народу. Но революционный демонизм разрушителен как для державы, так и для самой личности.

- Божье произволенье, - произнёс Антон растерянно, не уверенный к месту ли.

- Сейчас всё больше одного писателя превозносят в газетах, отец Виссарион – Горького. Навязывают его нам в новые властители умов, - сказала, неожиданно, Глаша. - Что Вы о нём думаете?

- Пишет-то он мастерски. Да только свой народ и не любит. Крестьян особенно. Зато с босяками-урками носится229, - прищурил левый глаз Виссарион. - С другой стороны не побоялся резко высказать своё глубокое разочарование всемогущими Лениным и Троцким в «Несвоевременных мыслях230». Там же он заявил, что грех унижать глумлением поверженных пленённых231. Сейчас он озабочен объявлениями о некотором анонимном американском обществе, ассигновавшем двадцать миллионов долларов для скупки в России старинных художественных вещей из золота и серебра, а также картин и прочих предметов искусства. То есть за национальное достояние Горький беспокоится, а вот состояние крестьянства, чудовищный эксперимент над ним, его похоже не трогает. Говорят, Горький сам коллекционером вдруг стал и скупает, у обнищавших «бывших», предметы искусства за сущий бесценок. Странный человек и мне непонятный232. Бог ему судья. Впрочем, ещё крамольник Нечаев заявил: «Морально всё, что служит революции». Задолго до девятьсот пятого года сказано...

- Что говорить, грешен писатель своим участием в разрушении «старого мира233», - заметила Евпраксия.

- Не подобает, впрочем, служителю Церкви читать вам тут лекции о жизни литераторов, - улыбнулся Виссарион.

- Никто здесь не в состоянии меня успокоить! – воскликнула вдруг Лиза и убежала, хлопнув дверью.

Павел Сергеевич заплакал и побежал за мамой. Евпраксия переглянулась с Глашей, осуждающе покачав головой.

- И это пройдёт. Веры в Елизавете Ростиславовне недостаточно. Вот и случаются такие всплески. Хорошо бы ей на исповедь прийти, покуда исповеди не запретили, - заметил Виссарион и начал прощаться.

Евдокия Селивановна Благодарёва часто вспоминала жуткие события Московского восстания. «Ты слышишь, Серафима? Это по Кремлю московскому их пушки бьют. Страшная власть новая. Тёмная. Не люди они – нелюди. Не связывайся с чинами от новой власти. Ни за что. Пусть хоть озолотят. От Нечистого они», - говорила она в те жаркие дни дочери. «Конечно, мамочка. Никогда!» - с круглыми глазами, полными ужаса, отвечала милая дочка. «Извести они нас хотят, коль по святыням нашим палят. Ничего святого нет боле», - Авдотья в ужасе крестилась. Вспоминала и первый советский первомай, пришедшийся на среду Страстной седмицы, и прозванный в Москве «Иудиной Пасхой», случившийся год назад. Редкие колонны демонстрантов, не слишком уверенно, шли мимо Никольских ворот Кремля, как вдруг красное полотнище, которым была завешана икона Николая Чудотворца на воротах, вдруг порвалось при полном отсутствии ветра, и из-под него засиял старинный образ. Дуня с дочкой видели всё это своими глазами. Иные красноармейцы снимали шапки и крестились. Даже нарядная Кутафья башня стала уныло выглядеть, лишившись пышного украшения своего входа – огромного двуглавого орла. Да и весь город уж не тот – лишь сердце кровью обливается. Не слышно уж былого благостного перезвона колоколов, который начинал Успенский собор, а ему вторили прочие и всё перекрывала мощь колоколов Христа Спасителя с высоты своей. В ту весну Авдотья встретила в последний раз отца своей дочери. Пред мысленным взором возникало, помятое временем, некогда безупречно красивое лицо Бориса Охотина и его слова, что уедет он и не достойно, мол, мужчине здесь отсиживаться, где нельзя уже ничем против узурпаторов помочь – на юг, аль восток, мол, надо. Принёс Борис немало денег, чиркнул спичкой о подошву ботинка и зажёг газовый рожок. Как живой в глазах её стоит. Заплакала Дуня, обиды все в тот миг позабыв: «Береги себя, Борюшка, прости меня, если что не так говорила и слезами тебя изводила». И ответил полюбовник милый: «Что ты? Разве нам можно в такую годину зло таить, дорогая Дунюшка, нам должно поддерживать друг друга добрым словом, да молитвою». «Впервые о Божьем слове тогда сказал, нехристь эдакий! Покаялся!» - покачала белокурой головой Дуня. – «Да и что взять с них, с образованных. В церковь мало кто из них ходит. Соблазнил прислужницу свою, бросил. Хорошо ещё не забывает помогать нам с Серафимушкой. Политикой он занят и не до нас ему. А что на юг поедет с христопродавцами бороться – то верно. Храни его Господь. Чтоб пришли белые скорее в город наш, да нечестивцев изгнали». Деньги Бориса позволили пережить голод234 жуткой зимы девятнадцатого. Но деньги обесценивались и их оставалось всё меньше. К счастью, Борис дал часть суммы золотыми царскими червонцами, которые весьма ценились. Они-то и спасали в тяжёлые военные годы. Квартирка у них была крошечная и никого в неё подселять не собирались. За мытьё полов и стирку соседям платили недостаточно, и Дуня с ужасом думала о будущем своего чада, когда совсем истощится запас червонцев, спрятанный под полом.

Когда в дверь неожиданно постучали, Дуня смело отворила её и возглас радости сорвался с её уст: у порога квартиры стоял Антон Охотин с каким-то человеком в штатском, но длинной бородой и волосами, похожем на священника. Антон представил ей отца Виссариона.

- Не смущайтесь нас, дочь моя, Евдокия, - произнёс Виссарион басом. - Пришли мы к Вам поддержать духовно, благословить Вас и дитя малое.

- Правда ли, что соборовать они запретили, батюшка? – настороженно спросила Авдотья.

- Да, дочь моя, декретом235 ещё зимой так и запретили, нехристи.

- Мы с Серафимушкой вот в крестный ход февральский против того самого декрету и пошли, - растерянно проговорила Дуня.

- И правильно сделали. Такое начинание поддержать каждому следует. По мере своих малых сил оградить Невесту Христову - Церковь русскую от насилия и поругания, - ответил Виссарион. - Но, следует признать, мало что нам теперь поможет. Как и указ Патриарха Тихона «при посягательствах на храмы бить в набат и собирать прихожан на защиту». Сила на их стороне – не на нашей. Только молитвою спастись сможем. Когда патриарха Тихона спросили, что он думает про Декрет о свободе совести, пастырь пожал плечами: «Одно дело свобода совести... Другое - свобода от совести».

- Язычники, халдеи проклятые, - перекрестилась Дуня.

- Просто людишки богомерзкие. Не более того. Всякий подлец, в своих глазах, чист пред Господом, - сказал Виссарион.

- Силы небесные! Да что же такое творится? – пробормотала десятилетняя Серафима.

- Говорят в народе, что знамение нам дано от Божьей Матери, отец Виссарион, - неуверенно произнесла Авдотья.

- О чём именно? – спросил священник.

- Будто явилась одной женщине под Москвой Богородица и сказала ей: «Когда Царя не станет, то не горюйте. Я Сама на Царский престол воссяду и Россией управлюсь», - выпалила Серафима.

- Внучка моя, оно и так может обернуться. Но сейчас мы - рабы безбожного правления за грехи наши. Они хотят каждого нас сделать Каином своему брату. Когда-то давно жили мы беднее, но счастливее. Техническая революция облегчает наш труд, но и отнимает работу у многих, бросает людей в нищету. Развитие последних лет пошло не во благо человечеству. Оно же породило и чудовищное оружие, невиданной в прошлом мощи. Надо молить Господа о даровании нам простой, но вольной жизни в вере Христовой. Спастись всем можно, но при нынешних условиях, спасаясь в одиночку. Спасти всех можно, но спасая себя. Когда Церковь травят и крестный ход уже запрещён, получается, что общие усилия верующих бесплодны. Пора каждому творить молитву и как можно более действенную! – постарался ответить отец Виссарион.

Гости оставили Дуне с дочкой мешочек свежей снеди и, благословив, удалились. Авдотья потом всё переживала, что от растерянности и чаем напоить своих благодетелей не сообразила. «От них обеих живо и приятно пахнет свежим кислым молоком и ситцем», - подумал Антон. Когда шаги гостей перестали быть слышны, Авдотья невольно взглянула на себя в треснутое зеркало на стене. Слегка утиная походка Дуни, пришедшая с годами, изменила её облик не в лучшую сторону, но миловидность нежного лица её сохранилась. Впервые за многие месяцы Дуня растерянно улыбнулась своему отражению.

- Матушке Царице Небесной Скоропослушнице, Заступнице молились. Николая Угодника просили, Серафима Саровского, да Иоанна Воина. Никто нас не слышит на небесах боле. Отвергнута Россия, - возроптала вдруг её дочь.

- Глупости ты говоришь, Серафимушка. Негоже так Бога гневить! То - наказание нам свыше и роптать на него не следует, - строго сказала мать. - Пойди поутру во храм, да помолись.

По пути назад отец Виссарион немногословно заметил, что «Евдокия не такая, как большинство нынешних горожан, которые «веруют на всякий случай», а то и вовсе «пустые биготы»236, как выражаются, зачастую, светские. Последние же, и вовсе отошли от веры, что хуже любого ханжества. Они и народ испортили».

Через несколько дней случилось нечто, о чём Антон потом годами вспоминал с содроганием. В иконописную мастерскую ворвались какие-то громилы и принялись крушить всё подряд. Всем заправлял какой-то тип, возможно, слегка семитского вида, но исполнителями были самые явные отбросы общества с рожами каторжан, видимо, из «освобождённых революцией сидельцев». Антон первым делом призвал своё подмастерье не оказывать ни малейшего сопротивления, понимая, что в противном случае, такие способны убить и детей. Но крепкий Бориска не выдержал, и когда ручища громилы опустила молоток на только что тщательно расписанную золотом доску, впился в эту волосатую конечность зубами. Уголовник стряхнул с себя мальчишку и, схватив за шиворот, швырнул о стенку. Борис застонал от боли и лоб его окрасился кровью. Всё это тянулось не более нескольких минут, но ущерб был нанесён немалый. Погромщики сочли, что пока и этого хватит и быстро удалились. «Господи, дай мне толику стойкости протопопа Аввакума!» - взмолился Антон, целуя образ на шейной иконке. Окровавленный лоб Бори промыли, убедившись, что рана неглубокая, успокоились. Но мальчика ещё долго мучили головные боли. Антон занемог от переживаний и несколько дней был не в силах прийти в разгромленную горячо любимую мастерскую. Переживал и за избиение Бориски. Считал, что в этом и его, Антона Охотина, ответственность и вина. Порой, от мыслей об осквернении мастерской, Антон испытывал физическую тошноту, словно съел он что-то гнилое. А Бориска горько плакал в те дни, причитая: «Так верилось до недавнего, что кто-то сильный, взрослый-такой, пришёл к нам спасать Россию. Что весь крещёный мир поднялся, расправил спину и, как соратники Минина и Пожарского...» Больно было такое слушать. Когда, по прошествии трёх дней, Антон набрался душевных сил пойти наводить в мастерской порядок, в одном из пупков237, он узнал, украденное погромщиками, бронзовое распятие. Каждый праздный барышник или уличная девка мусолили старинное монастырское распятие и приценивался от нечего делать. Выкупить святыню Антон себе позволить не мог. Очень уж дорого просили. Обращаться к милицейским было бы просто неразумно. Встретившись очередной раз с отцом Виссарионом и выслушав его соболезнования о мастерской, Антон спросил:

- Подобает ли мне проклинать кощунствовавших?

- А ты не помолился за изуверов? – неожиданно спросил отец Виссарион.

- Как так? Почему? – поразился Охотин.

- В наше время это становится расхожим заблуждением, - ответил Виссарион, - молятся обычно за тех, кому грозит расстрел. Это ошибочно. Ведь молиться следует за того, от кого исходит приказ о казни и за тех, кто осуществляет расстрел. Пред Господним судом опасности, как правило, подвергаются палачи, а не жертва. Потому и молиться надо за палачей, а в твоём случае – за погромщиков. Их души пока что обречены, если за них не помолиться. А кто станет этим заниматься?

Немного переварив изложенное учителем, Антон спросил:

- Вы говорили, отец Виссарион, Вы хотели на юг, воинов вдохновлять...

- Да, собирался на юг к добровольцам, но понял, что и здесь можно пострадать за святое дело. А дальше – всё проще будет. Нам предстоит лютая борьба с богоборцами. Борьба за чистоту против соглашательства с властью богоборческой. Нельзя же столицу бросать в руках соглашателей. Разгром мастерской лишний раз укрепил меня в моём решении. Приходил к нему долго, как буриданов осёл238. Так, будем, Антон, просто храмы наши от гогов и магогов отстаивать? Может ты, наконец, согласишься, что я не зря тебя отговаривал уезжать вместе с братьями?

- Вы, как всегда правы, отец Виссарион, - сокрушённо промолвил Охотин. - Господи, помоги моему неверию.

- Помни, что истинного, понимающего раба Божьего нельзя ни испугать, ни унизить, ни лишить свободы. Таковой и в нищете останется счастлив, с Господом неразлучен. Таковой способен радоваться страданиям. От того безмерной будет ненависть к нам сильных этого чуждого нового мира.

9. Столичная жизнь

Как скользки улицы отвратные,

Какая стыдь!

Как в эти дни невероятные

Позорно жить!

Лежим, заплёваны и связаны,

По всем углам.

Плевки матросские размазаны

У нас по лбам.

З. Гиппиус

Году в девятнадцатом... проверяли документы. Среди задержанных оказался князь Волконский, в прошлом - директор императорских театров.

- Фамилия? - спросил его тот из матросов, кто вёл протокол.

- Волконский.

- Происхождение?

Князь пожал плечами...

- Декабристу Волконскому - родственник?

- Внук.

- Пиши: пролетарское, - распорядился начальник.

В. Ардов

За посеревшей желтизной цирка Чинизелли, на фоне тусклого серого неба, чернели деревья Летнего сада. Жёлтые вагоны трамвая радовали глаз на сером фоне начала весны, его окна всё ещё бодро отбрасывали солнечные зайчики, но, местами, были побиты. А главное, что трамвай этот стоял, не двигаясь, по меньшей мере полгода. Часы над зеленоватым домиком магазина Винтера тоже давно остановились, разбитые шальной, иль намеренно пущенной пулей в дни ещё Февральского безумия. Вопрос о хлебе насущном в конце страшной зимы девятнадцатого стал особенно остро и все заботы петроградского жителя постепенно свелись к выживанию. Новый декрет разделил обывателей на три категории: первые две – пролетарии, которым отпускается и масло, и говядина, а третья – буржуи, коим полагается одна треть фунта хлеба и одна селедка в день. Поскольку жить на отпускаемый паёк стало невозможно, покупать что-либо у «мешочников» запретили под страхом конфискации имущества, чтобы не протянуть ноги, покупать запретное обывателю приходилось. Красноармейцы и большевицкие прихлебатели всё чаще производили обыски квартир и владелец таковой, уличённый в хранении пуда картофеля с мукой, мог запросто лишиться всего имущества, а то и жизни.

- В трефах, Анна? – доносилось из угла тётушки и мамы.

- Mais oui239. В трефах.

- Тогда пас.

Родные голоса действовали на Настасью Ртищеву умиротворяюще и хотелось верить, что голодная зима уже почти позади и, что лопнувшие, по причине отсутствия отопления, водопроводные трубы, весной непременно починят и не придётся больше таскать тяжёлые вёдра с водой из соседнего дома. Почти все их соседи и знакомые изменились за зиму до неузнаваемости. Многие обрели землистый цвет лица с празеленью, а кто - и преждевременную дряблость кожи. Опухающим от недоедания, советовали есть картофель с кожурой, но к весне и картошка, а вместе с ней и, полюбившееся Ртищевым лакомство - лепёшки из картофельных шкурок, исчезли. Сушёная вобла же, имела тошнотворный дух. Её Настасья ела лишь в крайнем случае. Уха из селёдочных голов стала роскошью. Порою оставался один морковный чай. Иной раз Настасья с содроганием бросала беглый взгляд на себя в зеркало, но до сих пор приятно удивлялась, что подобные изменения внешнего облика её не затронули. Ртищева по-прежнему отдалённо напоминала супругу Пушкина. Народ нередко уже с голоду мёр, а большевистские ораторы на площадях вопили: «Попы вам обещают рай после смерти, а мы вам его даём на земле». О развитии декрета об уплотнении240 и думать не хотелось. Ртищевым крупно повезло: уплотнили, но квартиру удалось разделить перегородкой на две части и вселенцев можно было вовсе не видеть, а лишь до умопомрачения слышать долгими зимними вечерами. Зато пробелы семьи Ртищевых-Оболенских в знании народного, а точнее, по старым меркам - только люмпенского языка, оказались заполненными. Слова похабных частушек вязли в зубах. Три новеньких словца: «буржуи, юнкеря и кровососы» вызывали рвотный позыв. Позже Настасья узнала, что более расторопные соседи подселили заблаговременно незнакомых, но мало-мальски порядочных людей. Семьи, бывшие в состоянии откупиться, платили всем, кто угрожал уплотнением: не только чиновнику, но и авантюристам, самовольно навязывающих вселенцев, а то и самим, обнаглевшим, вселенцам. Ртищевым досталась не самая большая часть квартиры и гораздо менее удобная. Но возможность не видеть мельтешение вселенцев, не вступать с ними в общение искупала все прочие издержки. Компания за перегородкой жила припеваючи. А сидящие на полушке хлеба с селёдкой Ртищевы, частенько вдыхали ароматы жарившегося у новых соседей барашка, или гуся. Это не слишком способствовало уверованию в идеалы коммунизма.

В первый тёплый весенний день, породивший капель, в квартиру неожиданно ворвался Олег. Небрежным жестом он швырнул фильдекосовые перчатки на тумбочку у двери и воскликнул:

- Все эти бесконечно долгие дни я думал о Вас, Настасья Николавна! Вы разве сомневались в этом?

- Вы уж простите, но я не думала об этом, - холодно ответила Ртищева.

- Образ Ваш в моём сознании не заволокло дымкой, нет! Напротив! Всё это время чувствовал, что надежда ещё теплится: она непременно будет моею! И только этим мог жить. То не мои слова, но вопль мандрагоры241. Готовлюсь к пересечению финской границы. Вы со мной? – словно не замечая её отчуждённости, вскричал Олег с трепетом в голосе.

- Вы, право, большой фантазёр, но меня Вы с ума не сведёте. Мама с тётушкой Вас бы горячо поддержали. Быть может так для меня самой хуже, но я не намерена бежать. Что я забыла в Вашей Финляндии? «Чухония чахоточная. Природы нет!» - как говаривал один извозчик.

- Вы бы прислушались к своей матушке - старой никчемнице. Ингерманландия что ль теперь не чахоточная? Да и не в самой Финляндии мы останемся. Дальше поедем. Был я там. Помню, как спросил, где можно купить чухонского масла, а мне отвечают: «Тут нет чухон, тут только благородные финны». Но особого благородства не заметил. К вечеру там каждый напивается до свинства, почище русских.

Примечания