- -
- 100%
- +
- Садись, Ипат, - сказал ему немолодой хорунжий, поддерживающий костёр на кизяках.
- Бог в помощь, дядя Автоном, - прозвучал певучий зычный голос казака, - А Вы, Ваше Высокоблагородие, дело своё видать знаете... Эдак нас экипировали, что не пропадём тут в пустыне.
- Садитесь, урядник, отдыхайте, - ответил подъесаул Охотин, - Ипат, стало быть. А меня Аркадием звать.
- Ипатием назвали. А иной раз и Ипатом кличут. Ярцев фамилия.
«Ярцев? Что-то смутно напоминает... Да и лицо это красивое... Чёрт возьми, так Аграфёна же Петрова - Ярцева в девичестве!» - осенило Аркашу:
- А у Вас сестры нет ли Ваших лет примерно?
- Есть, а как же. На годик...гм, помоложе будет. Ей невступно тридцать годочков уж. Аграфёной зовут.
- Ну вот! Так и знал!
- А что? – казак смотрел недоумевающе.
- Аграфёна Ярцева, донская, приходится женой брату моему старшему, Петру Охотину.
- Так оно и есть, Ваш Бродь! Сродственниками будем стало быть!
- Вот так свела судьба! – усмехнулся хорунжий, прищурив свои немного монгольские глаза с тяжёлым веком, - А я тоже знавал одного Охотина на Японской. А до неё – другого. Братья они.
- Правда? А как звали их? – оживился Аркаша, смутно вспоминая рассказы Глеба о поездке в Маньчжурию незадолго до Японской войны и Сергея о войне. Они упоминали каких-то бравых казаков, что помогли им немало.
- Одного брата, старшего, Глебом звали. Сын генеральский, по полицейской части. А второго - Сергием. Не офицер он был, а так – доброволец.
- Вот это сюрприз! За одну минуту две такие встречи! – воскликнул Охотин, - Так те оба и есть мои братья. Много нас – братьев Охотиных. А как Вас зовут, хорунжий?
- Автоном. Антипыч по батюшке. Кунаковсков я.
- Как славно, господа! Наш отряд от этого дружнее станет и работа пойдёт легче! – радовался Аркадий, потягивая чай.
- Давно ли сестру видали, взводный урядник Ярцев? – спросил Кунаковсков.
- Незадолго до войны. Вы же знаете, у нас на Дону, ежели дочь не за казака под венец, родители такого не прощают. Долго сестру и видеть у нас в доме не хотели. Но потом оттаяли и пригласили погостить: всё же муженёк ейный – сын генерала. Приехала она из Москвы своей. По Дону тоже стосковалася. Чего там в Москве хорошего? Природы нет. Ну да муженёк - человек славный, брат Ваш. В душе прям – казак, смельчак. Хотя она одна приехала. Его я не видал. Бог детишек даёт...
Аркадий припомнил, что брат Аграфёны на самом деле на год-два младше неё и посмеялся про себя желанию урядника казаться старше.
- Вот выполним всё наше задание славно, кончится война и пойду непременно в Царскую сотню служить, - мечтательно сказал Ипатий.
- Если что в моих силах будет – посоветую, - оживился Охотин, погрузившийся было в думы, - С такой выправкой туда должны взять. Но надо было раньше попробовать туда, пока моложе были, урядник. В Николаевском сам учился, а Царская сотня ведь у нас под боком была. Ещё и друг мой – казак Бородин Сергей, уралец, к ней отношение имеет. Спрошу. Лишь бы война поскорее... Закончилась бы скорее... Ну её. Затянулась и конца не видать.
- Молодым надобно в гору идти. Пойдёшь урядником в Сотню ту – выйдешь есаулом. Лишь бы война не тянулась так, - скрипуче рассуждал почти пятидесятилетний Автоном Кунаковсков, то есть – «казак-старик», или «дед», как принято было говорить.
Аркадий вспомнил, что этого хорунжего ему рекомендовали, как лучшего стрелка в полку из забайкальских казаков-таёжных охотников. А также и то, что сибирские с забайкальскими совсем иные, нежели остальные казаки. Прежде всего они – не конница и в лошади толк не знают, присмотреть-то за конём должно не умеют. «Зато как пехота ценны они не меньше кубанских пластунов» - говаривал полковник Ляхов. «С такими ли удальцами нам каких-то афганских разбойников опасаться? Место зловещее немного... Ну и что?» - подумал Охотин. После переклички и назначения часовых на ночь костры были потушены и все улеглись спать. Ещё одна ночь прошла вполне спокойно. Когда караван был уже готов покинуть стойбище и со стороны неведомой афганской земли на горизонте появился полудиск солнца, чья-то длинная тень вдруг скользнула по головам первых верблюдов. На холме возник силуэт двуногого, отбрасывающий непомерно длинную тень на огромное расстояние. Ярцев с проводником пустили своих коней навстречу незнакомцу. Вскоре подоспел и Аркадий. Оказалось, что владелец длинной тени был бритый афганец почти что карликового роста с пышной чёрной бородой. По причине бронзового загара и выдубленной солнцем кожи народ в этих краях выглядел много старше своих лет и, на первый взгляд, человеку этому было не меньше сорока. Толмач быстро, но многословно переговаривался с одиноким путником на своём гортанно-певучем наречии и едва успевал односложно переводить на свой убогий английский: «Злой человек там был, ференджис123». Охотин понял, что этот человек сбился с пути после нападения разбойников и погибает от жажды. Его отпоили из своих ограниченных запасов, хотя и пополненных из прекрасного колодца, посадили на верблюда с наиболее лёгкой поклажей. Долго ехали в не совсем очевидном направлении. Ориентироваться становилось всё сложнее. Последние намёки на колеи и тропы исчезли. К вечеру подобранный афганец вдруг оживился и заявил через толмача, что он узнаёт местность и скоро покажет им хорошее место для ночлега с водой. К вечерней заре они едва успели подойти к пологому воронкоподобному углублению диаметром с версту, на дне которого, в самом деле имелось чахлое подобие родника – полузастоявшаяся лужица, истоптанная копытами антилоп.
- В кипячённом виде славная водица будет, - улыбнулся Кунаковсков.
- Не такое видали, - рассмеялся бравый, коренастый, вихрастый казачина налитой броской силой. Он уже рассёдлывал коня, хотя Охотин ещё не отдал приказ.
- Взвод! Располагаемся на ночлег! – крикнул недовольный самовольством Аркадий.
- «Поехал казак на чужбину далеко, на добром коне вороном...» - затянул вихрастый.
Аркадий дал своему любимому скакуну напиться и, не рассёдлывая, сразу же отправился на край воронки кратера осмотреть местность. Не нравилось ему отсутствие обзора дальше, чем на полверсты. «Раз уж тут разбой случается, надо будет выставить ночной дозор многочисленней обычного по всему периметру воронки» - подумал он – «С другой стороны не так плохо - наш костер не будет виден издалека...»
- Ваш Бродь, присаживайтесь, - встретил его всегда бодрый голос домовитого Кунаковскова, - Казачки наши почаевать собрались.
- Спасибо, хорунжий. Сейчас приду, - улыбнулся Охотин, - Конь мой тоже отдохнуть от седла хочет.
- Так, казаки помогут...
- Не вставайте. Я сам быстро справлюсь. На пару минут дело.
- Присаживайтесь. Не остыл ещё – лучшей теплоты чай, - улыбнулся хорунжий, когда Охотин вернулся.
- Славный чай, только вода всё хуже, всё солонее... Ладно бы просто солёная была, как от соли поваренной, а то ведь соль-то противная, - разочаровано заметил Аркадий.
- Так, это же ещё совсем пресная, можно сказать. Как туземцы говорят – сладкая. Дальше похуже будет. Я тоже не привык особо к пустыне. Мне от роду тайга милее и понятнее. Из забайкальских я буду. Случалось раньше и в беслесых нагорьях близ Монголии бывал. Но и пустыню и горы тутошние стал уважать. Сила есть в природе первозданной. В любой, пожалуй. Не только в тайге, - говорил словоохотливый Кунаковсков, - Вот и костерок подживить пора уже, - засуетился, быстро ломая жидкие прутики.
Напившись чаю, Аркадий тщательно нанёс на полупустой лист с набросками карты дальше к западу все приметы, виденные за день, а главное – источники воды. О каждом колодце он заносил дополнительные сведения в тетрадь. Планшет с десятивёрстной картой был давно отложен за ненадобностью, ибо этот участок пути уже был пройден, а дальше лежала Terra Incognita.
Во время сна ещё не раз потянуло приложиться к фляжке, ибо днём – ох, как знойно было. Казалось, что земля так и трескается под ногами от страшной суши, что солнце проходится по спине инквизиторским огнём, выжигая на спине под гимнастёркой китайские иероглифы. «Не зря туземцы предпочитают толстые халаты» - подумал Охотин. Не спалось. Как-то тревожно было. Едва забрезжил рассвет, как Аркадий был на ногах. Когда он прошёл мимо свернувшегося комочком под тонким одеялом толмача, ещё в предрассветном сумраке ему показалось, что песок возле него был каким-то странно вязким. «Мочится он что-ли тут не утруждаясь пару шагов сделать?» Дежурный казак в летах по имени Мокей уже кипятил чайники. Когда он успел поспать одному Богу было известно. Во время завтрака народ заметил, что рядом нет ни толмача, ни встреченного вчера афганца.
- Глядите, казачки, дрыхнет нахал до сих пор, - присвистнул молодой казачок, поддев толмача сапогом.
Закутанный в одеяло не пошевелился. Охотин заподозрил неладное.
- Буди Яго, бездельника! – завопил второй молодой.
- Ба, да тут песок кровью пропитан! – совсем иным голосом заголосил первый казак.
- Где вчерашний афганец? – закричал Аркадий, - Часовые? Как он мог просочиться?
- Ночью... в темноте умудрился, - послышались растерянные голоса.
Ярцев подскочил и сдёрнул одеяло: горло толмача было перерезано аккуратнейшим длинным надрезом от уха до уха. Похоже было, что и серебряную трубку проводника прихватил тот афганец с собой. Охотин побежал на край возвышенности, ограничивающей обзор. Силуэты двух оставшихся после рассвета часовых всё ещё исправно маячили на фоне встающего солнца, а третий был на теневой стороне. Когда Охотин достиг первого часового и диск возникшего над горизонтом солнца уже не слепил его больше, он понял, что этот человек мёртв и искусно удерживается палками в полувертикальном положении. Подъесаул вовремя залёг, так как почувствовал, что может стать очень доступной мишенью тех, кто находится со стороны светила. В это самый момент с западной стороны раздались выстрелы. Охотин обернулся: третий часовой залёг и отстреливался от пригнувшихся к земле людей. Аркадий попробовал разглядеть часового, который был ближе к нему и только что виднелся в виде стоящего силуэта. Его уже не было. Скорее всего, то был враг, воспользовавшийся особенностями освещения. А ещё подъесаул заметил, что несколько чужаков залегли на гребне с оружием и начинают стрелять в скопившийся в котловине отряд. «До чего же коварны! Выбрали момент, когда всего трое охранников осталось, а остальные едят, едва пробудившись и солнце слепит!» Но народ в отряде оказался настолько матёрый, что лишь один из двух молодых казаков позволил себя ранить, а остальные умудрились залечь и затаиться за прикрытием там, где казалось его и вовсе нет, а меткость таких, как Кунаковсков уже дала о себе знать и парочка залегших на краю откоса покатилась вниз. Открыл огонь и Аркадий, ранив одного, а остальные поспешили откатиться вне предела видимости снизу и попытались разделаться с Охотиным. Пули с чавканьем зарывались в глину совсем рядом с Аркадием или повизгивали, отскакивая от камней. В это время хорунжий Кунаковсков добежал до западного края воронки и, вместе с раненным третьим часовым, помог Охотину перекрёстным огнём. Противники предпочли скрыться, перебегая от камня к камню, но при этом потеряли ещё двоих. Охотин дал команду преследования и отряд бросился к ещё не оседланным лошадям. Разгром был полный: лишь считанные из напавших успели добежать до своих коней, спрятанных за дальней скалой и удрали, поскольку казаки были без сёдел и не могли развить такую скорость. Бравого урядника Ярцева, увлекшегося погоней, пришлось останавливать окриками: не могли они себе позволить загнать лишнего коня. Судя по убитым противникам, это были какие-то племена афганцев, которые просто не хотели видеть чужаков на своей земле, или желавшие ограбить пришельцев. Одного подобрали раненным, но переводчика-то уже не было. Часть казаков могла говорить по-тюрски и свободно бы переговорила с жителями Туркестана, но таджикского никто, к сожалению не знал. Долго служившие в Персии, могли немного говорить на фарси и с большим трудом выудили признание в том, что целью нападения было ограбление. Тяжело раненый двумя пулями в грудь навылет казак-часовой лежал в забытьи с позеленевшим, быстро обострившимся лицом. Он лишь еле слышно постанывал, слабо передвигая потемневшей от крови рукой по груди. Стало ясным, что долго ему не протянуть. Другой часовой был убит наповал, третий легко ранен, как и молодой казак внизу. Тем не менее, с раненым противником обошлись по-доброму, перевязали и усадили на верблюда. Подобрали трофейные, в большинстве своём четырёхлинейные винтовки системы Гра, которые часто имеют афганцы, а также парочку итальянских Ветерли. «До странности хорошо вооружены степные грабители» - подумал Аркадий. Всё утро долбили могилы в каменистом грунте, и «деды» читали молитвы над своими павшими.
- Шакалы хоть не разроют. А крестов заметных не надо ставить, из камней выложим их, да и всё. Чтоб злой человек не раскопал, - предложил Мокей.
Аркадий невольно вспомнил жутковато-отталкивающий плач и хохот этих зверей позапрошлой ночью. Шакалов тут хватало. И двуногих - тоже.
- Наше счастье, что степняки напали, знающие толк в лошадях и желавшие их забрать. Иначе могли бы сверху перебить немало коней. Конь подо мной, то и Бог надо мной, как говаривают казаки, а без коня в пустыне куда? - заметил один из дедов, почёсывая бородищу.
- Да, они представляли отличную мишень... - согласился подъесаул.
- Мы ещё хорошо отделались, можно сказать, - приговаривал дядя Автоном.
- В другой раз умнее будем, - брюзжал дед-казак Мокей, крестясь, - Эх, младой хоть шальной был слегка, а жалко...
- Похоронили по-христиански братцев наших, - сказал Ярцев, перекрестившись, - Отгулялся казак Арнаутов – кровь албанская. Славный человек был.
- Вестимо по-нашински, а то как хоронить-то? - ворчливо откликнулся Мокей.
Дорогу стало находить всё сложнее, тем более без проводника. Но были среди дедов и такие, что служили раньше в песках Туркестана и толк в пустынях знали. Справились и даже нашли к вечеру сразу несколько колодцев один близ другого. Начали спускать свои резиновые вёдра и пробовать на вкус воду. Лишь один из пяти колодцев в виде узких и глубоких дыр прямо в каменисто-глинистом грунте имел воду более или менее пригодную для питья, да и то желательно в виде чая покрепче, чтобы заглушить соль. В тот вечер чай отдавал чуть ли не серой. На ночь выставили почти половину отряда в дозор. Люди меняли друг друга, чтобы каждый поспал хоть полночи. На следующий день идеально ровная каменистая равнина порадовала разнообразием: на горизонте возник сиреневый силуэт рваных скал. Воду за весь день не нашли, но запасов её могло хватить ещё на пару дней спокойно. Но когда и на второй день воды не оказалось, стало тревожно. Да и ячменя для лошадей с верблюдами оставалось в обрез. Даже о сухой траве можно было лишь мечтать.
- Ваш-Бродь, - обратился к Охотину хорунжий, - Ещё пару дней мы и кони точно протянем, но если и тогда воды не будет, то назад уже дороги не будет – не выдюжим. Останется вперёд – в неизвестность, а там уж как Господь даст: хучь матушку репку пой124.
- Ваша правда, Автоном Антипович, - ответил Аркадий, - но только одно возражение у меня есть, чтобы не повернуть тут же назад: имеется приказ пересечь границу и углубиться в Афганистан. Мы её может уже сегодня пересечём. В лучшем случае даже вчера прошли и стоим сейчас лишь на пороге афганской земли. А задание наше войти в контакт с племенными вождями приграничных районов, вызвать симпатию к России. А пока мы лишь порешили нескольких сынов Афганистана... Вот и судите сами: как я могу распорядиться идти назад при таком раскладе?
- Понимаем, Ваш-Бродь. Наше дело следовать приказу. А мы — филозовы по-своему.
Аркадий склонился при свете костра над картами с компасом в руках:
- Вся надежда на деда Мокея с его туркестанским опытом в песках... Выведет?
На следующий день дед Мокей и второй казак-старик, Панфил, что избороздил за десятки лет все пустыни Туркестана, не без взаимодействия с подъесаулом и его картами, сумели вывести отряд к воде. Появились еле заметные тропы, сухой верблюжий и лошадиный навоз. На следующий день местность стала напоминать песчаные пустыни русского Туркестана и была уже не такой мрачной. Местами виднелись даже кусты с полуопавшей листвой, седина полыни, но колодцев и луж не попадалось вовсе.
- Что делать будем, дед Мокей? – спросил Охотин.
- Копать, командир, в низине надо. Пока песок тут ещё – ведомо мне. В каменистой пустыне того хуже воду сыскивать. А в таких местах в Туркестане мы не раз её откапывали. Копать будем с подветренной стороны бугра, или бархана. Там кусты зачастую растут, а к сумеркам мошкара обычно роится. Ежели песок там, Господь воду-то и даст. До саженной глубины копань125 рыть придётся. Было бы чем. А пока, чтобы жажда меньше мучила засуньте в рот по пуле126, - посоветовал Мокей.
- Лопаты-то есть, а как же, - с гордостью в адрес своей предусмотрительности сказал Аркадий.
И в самом деле, после получасовой усердной работы песок неожиданно стал влажным, а к наступлению темноты им удалось не только самим утолить жажду, но и напоить коней. Но в следующий ночлег в пустыне, усеянной щебнем на всём обозримом пространстве, оказалось труднее. По совету дедов они сложили на ночь груду из плоских камней, а к утру удалось собрать в кружки капли росы с нижней стороны камней. Едва самим хватило пересохшие глотки смочить. Протерли рубахами влажные камни досуха и посвежело слегка. На душе стало легче. Кони же были очень недовольны. Полегчало ненадолго: взошедшее светило высушило рубахи за секунды.
- В Туркестане зимой легче: можно ледку на солончаке растопить. Он почти несолёный, в отличие от воды, - сказал Панфил.
В надвигающихся сумерках отряд подошёл к мрачному кыру. Сероватые пласты известняка разделяли песок со щебнем приземистой сплошной грядой словно стеной. Дальше начинался бесконечный обрыв известкового плато, уходящий к горизонту. Нашли сомнительную лужу с горькой водой. Выбора не было. Казачки стреноживали коней, а подъесаул вскарабкался на гребень от силы в три сажени и рассматривал окрестности в бинокль. Ни признака жилья. Совсем далеко в дымке высился кремнистый хребет. Оставалась надежда, что он достаточно высок и там будет вода. «Ещё день-полтора пути» - подумал Аркадий.
- Угощайтесь орешками, Ваш-Бродь, - сказал Кунаковсков, когда Охотин вернулся, и извлёк из седельной сумы мешочек с фисташками и миндалём из Персии, а сам продолжил направлять127 нож о жёсткий камень с содержанием какой-то руды.
- Наш Автоном Антипыч запаслив – индо128 никогда не пропадешь, - молвил уралец-старик Хивинцев из матёрых туркестанцев, побывавший и на Мукдене - добровольцем пошёл. Говорили, что он из яицкого рода, основатель которого побывал при Петре в хивинском плену и умудрился бежать оттуда129. Отличился нынешний Хивинцев в Порт-Артуровской страде «Такую же историю рассказал мне когда-то о предках друг мой Бородин» - вспомнилось Охотину - «Таких казаков как он остаётся всё меньше. Это образец и идеал доблести и особой уральской, сказал бы даже ещё яицкой, внутренней силы, верности устоям. Сильное семя. Ни мороз с ветром в степях родных, ни жара в пустынях не страшны таким. Выживут, а ещё и победят., да и теперь подаёт пример молодёжи».
- Душновато нынче стало, как бы не задуло, - заметил Мокей.
- Похоже на то, - откликнулся Хивинцев.
- Уже начинает. Не чуете? - спросил Панфил.
А с утра рвануло резким ветром и поднялась пыль. Через четверть часа стало не видно ни зги, а в ушах стоял вой ветра.
- Заворачивайте головы хучь во что, хучь в рубаху последню, шоб не надышаться песком, - кричали казакам Хивинцев с Мокеем, - Уложите лошадей и ложитесь замертво подле коня сваго. Покуда не закончит дуть вставать ненадобно! Поскорей всю воду нашу прикрыть тканью какой надо – занесёт!
- Прикроем, дед, прикроем, - молодой казак бросился прятать свою флягу под седло.
- Шож оне деють-то, молокососы? Одрало б вас всех! – завопил Хивинцев, - Лужу всю прикрой, ирод, не о твоей ж бутылке речь!
Вся лужица была бережно укрыта брезентом, придавленным грузом и все расползлись по периметру воды, укладываясь с лошадьми в обнимку. Ураган дул весь день и улёгся лишь к вечеру, а утром пыль едва более-менее осела, но дальних гор видно не было.
- Чуток вниз130 к обрыву и пойдём, Ваш-Бродь, - сказал Хивинцев, - Оно надёжней будет.
- Почему именно так? – спросил Аркадий.
- А позавчера вечор видать там дальше горы было. На них и надежда вся. Худо, шо не могём мы по ночам идти. Меньше б воды пили.
- Верно. Седлать коней! – крикнул подъесаул.
Послышалось мерное бряцание удил.
Когда к полудню второго дня они приблизились к невысокому, но настоящему горному хребту стало заметно скопление зелени в одной из его складок. Ускорив шаг, отряд обнаружил там чахлый ручеек, навсегда исчезающий под щебнем буквально в нескольких десятках саженей от источника. «Весной тут получше, надо полагать» - подумал Охотин, разглядывая старые следы подкованных лошадей, - «Похоже, что тут поили лошадей на этой неделе... Пастухи ли? Разбойники?» Перевалив через невысокий хребет, они оказались на пороге бескрайней гористой страны, но уже менее засушливой. Всё чаще попадались тропки и следы человека.
- Надо держать ухо в остро, - приговаривал Мокей, - не знаешь чаво ожидать от азиатцев-мухаммедан. Э, да там озерцо в дали.
- А не фата ли моргана? – явно желая показать перед Охотиным образованность, спросил Ярцев, - Не раствориться ли оно?
- Чаво? – переспросил кудлатый молодой сосед.
- Не колышущееся ли это озеро-призрак? – спрашиваю, уточнил Ипатий.
- Подойдём – увидим. Бог даст искупаемся, - мечтательно улыбнулся кудлатый бугай.
Аркадий прикинул длину переходов, число ночёвок и пришёл к приятному выводу, что они уже недалеко от Герата – средневекового центра всего Хорасана, который в прошлом веке был некоторое время в руках проанглийской афганской коалиции, а персы во главе с русскими инструкторами осаждали город.
- Похоже, что пронесло. От жажды не сгинем, - сказал Аркадий.
Спустя ещё день пути они столкнулись с миролюбивыми, хотя и настороженными пастухами и сидели весь вечер с ними за чаем. Разговор клеился с трудом, лишь благодаря слабому познанию некоторых казаков в персидском. Стало ясным, что до Герата ещё три перехода и воды будет достаточно. А ещё им посоветовали выслать вперёд пару человек без огнестрельного оружия для переговоров, а то по старой памяти могут всех перебить из-за прикрытия, как англичан. Для этих людей было всё равно русские ли они, британцы ли – всё едино – чужаки, иноверцы, но встречали их по степному обычаю с чаем и хлебом, сочувствовали лишениям долгого перехода, да ещё в самый безводный сезон. Зло отзывались о соплеменниках-грабителях, мол, нелюди они, таких у них в клетки сажают и пить не дают. Племенным вождям кочевых малых народов Охотин преподносил от имени своего государя добротные ружья и простодушные люди были очень довольны. Близ Герата ехали уже по возделанным землям. Правитель Герата принял посланцев Белого Царя со сдержанной любезностью, объясняясь с Охотиным кое-как по-английски, обещал содействие, если русские придут поддержать их от засилья англичан, но ничего определённого обещать не мог, будучи вассалом эмира, сидящего в Кабуле, куда надо было ехать ещё почти столько же, хотя и не по бесплодным землям. Аркадий передал с поклоном сухопарому остробородому мужчине с чванливым выражением морщинистого лица под пышной чалмой подарок «от самого царя». В свёртке было золотое яйцо Фаберже и маленький новейший фотоаппарат. Вельможа с шафранным оттенком лица пригласил гостя приземлиться на пышные цветастые подушки, уложенные вокруг приземистого столика с кривыми ножками и кальяном на нём. Охотин разъяснил как пользоваться диковиной штукой, которая сама делает картинки. Сам он, при случае скрытно снимал и безлюдные ландшафты, перевалы, и селения по дороге, а тут предоставилась возможность безнаказанно выйти на балкон дворца и отснять целую плёнку с видом на городские укрепления и войска, прогуливающиеся подле них. Аркадий показывал, как следует снимать своим аппаратом, щёлкая помногу, а параллельно объяснял, что делать с дарёным в неловких руках новичка. Когда дело было сделано и урок закончился, хитрый афганец вдруг потребовал отснятую подъесаулом для себя плёнку. Охотин смутился и посулил ему лично проявить обе вместе в качестве следующего урока. Вельможа потребовал это сделать сейчас же, не спуская глаз с гостя. Спасла положение лишь ловкость рук, когда Аркадий показал, как надо переставлять пленки, чтобы залить их проявителем. В этот момент он умудрился ровно оторвать руками половину своей хрупкой пленки131, которая была длиннее таковой в подаренной системе. Оторванный кусок, начало, в котором были сделаны важнейшие кадры, подъесаул зажал в складках тяжёлой парчи, данной ему для затемнения. Когда афганец отвернулся, Аркадий успел сунуть припрятанный кусок в карман, обернув носовым платком, который был чёрным, чтобы грязь была не так заметна. Оставшись наедине с собой в отведённой комнате, Охотин тут же проявил и закрепил кусок плёнки, надёжно перепрятав его. Отснятые до того плёнки были спрятаны глубоко в сёдлах Ярцева и Кунаковцова. Довольный собой Охотин отправился ко сну, раскинувшись на просторной кровати с шёлковыми одеялами. В мыслях засыпающего оживали некоторые излюбленные герои книг, с ним, посреди палестинской пустыни, разговаривал сам Ричард Львиное Сердце, золотились медные стволы подмосковных сосен меж которых мелькал изящный силуэт Великой княжны Романовой.