- -
- 100%
- +
- Славно мы давеча солдат в бой подняли. Все шли на едином дыхании и вдохновенно дрались! – сказал Межецкий.
- Но одной сплочённости от усилий умелых командиров, на мой взгляд, мало, господа, - заметил Охотин, - Как вдохновить людей на каждодневный ратный труд без чувств религиозно-патриотических? Воинством Христовым русская армия пока ещё остаётся, но более в лице солдат, а офицерство отдаляется от веры в угоду новым веяниям. И защита своей земли от врага, как сильнейший фактор, в нашем случае отсутствует. Поэтому и не выходит у нас Война 1812 года...
- Господа, предлагаю в следующую атаку собраться только нам одним, офицерам, а солдат немного поберечь. Не могу видеть больше этого избиения новобранцев! – сокрушённо говорил Кирсанов.
- Отчего бы и нет? Надо поговорить с Владимирцовым. Он наверняка нас поддержит, - ответил Никандр Межецкий, - Но от чего Вы всё так стремитесь сложить свою голову, друг мой? Что за этим стоит? Достаточно ли оснований? Такие как Вы нужны державе.
Их было лишь трое в землянке за столом, вернее – за перевёрнутым ящиком в качестве стола. Все они внушали добрые чувства, доверие и Филипп проговорился. То был не скандал, не ссора с начальством, не интриги завистников, не ревность. То была изощренная прихоть его возлюбленной столичной красавицы. Отец после такого не желал с ним видеться, а мать настолько расстроилась, что стала всё чаще болеть. Всё это мучило Филиппа, а главное, что любовь его оказалась несостоятельной и даже никчёмной. Эта странная особа, потребовавшая жертву, доказывающую его любовь, лишь посмеялась над ним, заявив, что он глупец и она не желает теперь его видеть. Она, которая видя, сколь страстно он влюблён, что он готов на всё, потребовала уйти из гвардии в самую заурядную часть, тогда, мол, она ему поверит. Совершив такую глупость и не имея уже обратного пути в кавалергарды, он был цинично осмеян ею словно влюблённый юнец, незадачливый школьник.
- Самое странное, - добавил Филипп с остановившимся взглядом, что я не могу испытывать к ней ненависти, ни просто злобы, но лишь всю ту же любовь. Я знаю, помани она меня пальчиком, я забуду всё и прощу ей в ту же минуту всё.
- Но это уж слишком, мой друг... Во всяком случае на мой взгляд. Наверное, она фантастически хороша собой и этим всё объясняется, - улыбнулся Сергей, вспомнив очередной раз Настасью.
- Да она чертовски, как-то даже дьявольски, от лукавого хороша. Она – олицетворение всего символизма, целой эпохи. Она не меняется с годами словно продала душу дьяволу, - заговорил Кирсанов, меняясь в лице, - Копна огненных волос и бездонные зелёные омуты глаз.
«Уж не влюбился ли этот чистый молодой человек в эту особу из салона Ольги, кажется - Аглаю? Тут же вспоминается её облик по его описанию. Не завидую я парню. Есть в ней что-то порочное от нечистого» - мелькнуло в голове Сергея.
- Я не могу жить, не глядя на неё. Такая жизнь лишается смысла! – изхудавшее благородное лицо Кирсанова исказилось, - А самое страшное – её цинизм. Она сказала тогда, что если и выйдет замуж, то за лишь финансового магната, поскольку для выполнения задуманного, ей требуется много денег. Но и это не отвернуло меня, не заставило вычеркнуть её из сердца.
- Вероятно Вы слишком долго погружались в поэзию и живопись символизма, - сказал Сергей, - А это опасно. Знаю по себе, что декаданс разрушителен.
- Но жизнь уже не представляет для меня ценности. К чему всё это? Лишь больно видеть, как умирают каждый день вокруг те, кому ой, как хочется жить. Совсем молодые, ещё ничего не повидавшие, а мне, кому она не дорога вовсе, ни разу пуля и кожу не оцарапала. Злая насмешка судьбы.
- Ну, уж скажете – молодые вокруг, - усмехнулся сорокапятилетний Никандр Межецкий, - Вам-то самим, мой юный друг, всего лишь тридцати от роду. И тоже всё ещё впереди. Не достойна эта Ваша любовь и поцарапанной кожи Вашей, не то, что жизни, отданной во имя неё на заклание. Какой, право, вздор, простите меня за простоту выражений. Но Вы уже не юноша восемнадцати, а потому я говорю напрямую, что думаю.
«Неужели это та самая Аглая? Та зеленоокая бестия, сошедшая с полотен Россетти? В самом деле, Кирсанову далеко не семнадцать, чтобы так рехнуться от одного вида этой нимфы. Ведь если копнуть, просто пообщаться с ней подольше, любому здравомыслящему станет ясно, что она пустышка. Но бедняга Филипп, не иначе как возомнил себя платонически влюблённым рыцарем, глядя эту «мадонну прерафаэлитов». Да только она всё чаще напоминает уже графику Бердслея, от которой отдаёт душком придворного разврата осьмнадцатого века... То не возраст, но печать порока. Вот до чего доводят увлечения всем этим символизмом. Надо бы получше открыть ему глаза на эту особу. Но имею ли я право вмешиваться? И мне грозило бы в какой-то момент то же самое. Благо до Аглаи я узнал Настасью...» - свербило в мозгу Сергея.
В тот вечер перепились и каргопольские драгунские офицеры и помчались в безумную атаку в темноте на вражьи окопы, спотыкаясь в ямах и падая. Но немцы такого никак не ожидали и пустились в бегство в полной панике.
Когда войска изрядно засиделись на одном рубеже под глубоким снегом, в землянку капитана Кирсанова зашёл Булатович, осенив всех знакомцев крестным знаменем.
- Усаживайтесь, отец Антоний. Милости просим, - пригласил его Кирсанов, как старший по званию в их землянке.
- Отец Питирим не у вас? – тихо спросил священник.
- Нет. Зато у нас тут чай свежий имеется, - сказал Межецкий, - А позвольте, Ваше Высокопреподобие такой вопрос: как сами имяславцы понимают своё отличие от просто православных? И нужно ли так выделяться? Очень любопытно. Уж не обессудьте, что сразу с такими вопросами лезу.
- Вас понять можно. Ведь народ почти ничего об имяславии не знает, - ответил священник, - Считают ли они, что имя Божие есть четвёртое Божество? Нет. Всё это вздор и клевета на них. В понятие еретики они не вписываются. Но звуки и буквы имени Божия они обожают. Для них имя Божие и есть Сам Бог, идея Божия, действа Божьи. Ведь для молитвенника очень важно, чтобы призывая имя Божие, он был уверен, что не призывает кого другого. Важно для них ещё и начертание имени Божьего письменно. Для них Имя Божие само по себе всегда свято, славно и спасительно. Вот и всё. И добавить больше нечего.
- Неужели всё так просто? И за такое нужно было вылавливать имяславцев и с Афона увозить? – удивился Сергей Охотин.
- Святу правду вам говорю, дети мои, - отвечал Антоний, - Если б хотел я вас словами смущать, не дали б мне места полкового. На это дело смотрят строго.
В это время в землянку заглянул капитан Владимирцов:
- Привет честной компании! Все ли целы после недавнего?
- Присаживайтесь, капитан, - пригласил его Межецкий, - Чаепитие у нас тут. Их Высокопреподобие нас немного просвещает, грешных.
- А можно Вас, отец Антоний, опять попросить об Абиссинии нам поведать? Страсть как люблю о неведомых странах послушать, - оживился Емельян.
- Вернее будет сказать: Расскажите нам, господин ротмистр лейб-гвардии Гусарского Его Величества полка, - улыбнулся Филипп.
- Отчего же. Пока время нам позволяет... Странный народ эфиопы: и добрый и люто жестокий в войне и ленивый и трудолюбивый, если приспичит. Дети природы. Всё же, пребывание в праздном состоянии для них высшая награда в жизни. Абиссинец, габеш, не любит работать, а предпочитает жить плодами своих военных побед. Нанимаете Вы, к примеру, человека для присмотра по хозяйству. Он Вам по утрам лениво чистит сапоги и платье, не слишком рьяно сметая с них пыль, носит покупки. Этим, можно сказать, и ограничивается его служба. Остальное время он предпочитает спать. Но уже почистить мула или вытереть седло ему в голову не придёт: он нанимался слугою барину, а не мулов чистить. Попробуйте заставить его сделать чужую работу и он побежит жаловаться, или вовсе уйдёт от Вас. И не думайте, что они там за сущие гроши гнут спину. Нет, вам в Петербурге за такие деньги и полы помоют, и на рынок сходят, и еду приготовят и постирают.
- А ещё говорят наш мужик ленив, - заметил Владимирцов.
- И в ходу там только австрийские талеры чеканки 1780 года с изображением императрицы Марии-Терезии. По меньшей мере в те годы так было. Их специально с этой датой чеканят до сих пор в Австрии! Эфиопы не признают старые, потёртые талеры. Требуют свежие, чистые, с тонким изображением профиля австрийской императрицы. Смешно.
- Бред какой-то. А при чём тут Австрия? Французы в Джибути под боком. Итальянцы их пытались завоевать. Ладно бы лиры признавали, франки... – подивился Сергей.
- Тем не менее, так оно и есть: талеры. Да ещё полуторавековой давности им подай. Слух о том, что «хакимы московы», то бишь - русские врачи, которые успешно лечили их раненых в итальянскую войну, находятся в нашем экспедиционном отряде, с быстротою молнии разнёсся по округе. Эфиопы с галласами толпами повалили к нам в лагерь. «Не нам, не нам, а имени Твоему» - таков был лозунг наших беззаветно преданных своему делу врачей на этой суровой земле. Врачей, во всяком случае русских, они ещё уважали, а в целом европейскую цивилизацию – нет. Неудачная попытка Италии покорить эту страну основательно подорвала авторитет белого человека среди чёрных христиан. Теперь пользу от телефонов и дорог видят только очень образованные абиссинцы, как сам негус и некоторые из его расов. Имена таких людей наших экспедиций, как генерал-майора Шведова, докторов Бобина, Бровцына, Родзевича, многих безымянных русских фельдшеров и санитаров будут жить в памяти эфиопов. «Великий Властитель севера» - русский Царь решил прислать этих прекрасных людей помогать братьям по вере. С именем нашего Государя в Абиссинии связывалось бескорыстие и христианская добродетель Его врачей. И это поднимало в глазах чёрных христиан Россию на невиданную высоту. А итальянцы и французы были по туземным понятиям белые, которые могут лишь навредит, это - не христиане, или не совсем христиане. «Вы, как ангелы» - говорил нам старик абиссинский епископ – «Вы христиане и мы христиане. Мы – братья!» Русские врачи ковырялись своими белыми руками в смердящих гноящихся ранах туземных солдат. Правоверный абиссинец не прикоснулся бы ни за что к такой ране. Это считается несмываемой скверной. Раны заживали и солдаты возвращались в строй. А русский кавалерист-поручик Б. метался по всему плоскогорью через пустыни на разведку с быстротой и энергией, превосходя самых опытных туземных скороходов, за что его прозвали Огонь-человек, или Телеграф-человек. Простите за лёгкую похвальбу в адрес этого молодого ещё тогда поручика...
- Александр Ксаверьевич, уж Вы могли бы себе позволить побольше рассказать о ваших личных заслугах, нисколько не стесняясь особого внимания, - заметил Межецкий.
- По вечерам, иной раз, туземцы приносили к нам в палатку свежий тэч – мутный и пряный бродящий напиток весьма противный, ежели без привычки. Пили его вместе, учились местному наречию. После бражки шло оно как-то легче. Был среди нас и знаток абиссинского языка уралец Сидоров. Давались ему языки от рождения. А ведь простой малограмотный казак был. Экспедиция стояла на окраине едва лишь растущей тогда новой столицы – Адис-Абебы. Городок ютился на полосе холмов и представлял собой скопище округлых глинобитных домов, окруженных земляными или хворостяными заборами. Негус уже наладил там телефон, но большинство туземцев относилось к подобным техническим новшествам с настороженной неприязнью. Наши казачки частенько дивили местную публику джигитовкой. Особым виртуозом был уралец Изюмников – маленький тёмный – сам словно эфиоп. В принятой в экспедиции униформе, в пробковом шлеме, он больше смахивал на британского колониального солдата. Только синие шаровары оставались казачьими. «Ежели уж там не помер я!» - звонким тенорком затягивал Изюмников. А не так давно чудом встретил я знакомого по Абиссинии красавца-бородача сотника Духопельникова тут, на фронтах Германской. Кто бы мог подумать! Сколько раз он сердил меня, врываясь в палатку во время моей работы над картой с пустячными дурацкими вопросами. Он был лучшим украшением конвоя со своей русской красотой и богатырским сложением. Убеждённый поборник казачьей рутины рядовой Духопельников. Он презирал абиссинцев, как только может презирать их истинный патриархальный казак и все мои доводы в защиту их душевной чистоты отвергал легко и просто. Эти казаки тоже по-своему дети природы. Погиб недавно сотник, - Александр Булатович пустил слезу и перекрестился.
- Нашим казакам тоже не хватает образования, - сказал Владимирцов, - Хотя, по сравнению с рекрутами, они куда более развитые.
- А с другой стороны у нас в России, чем человек образованнее, тем он, как правило, дальше от понимания живой связи нашего триединства: Бог-Царь-Народ. Всё он начинает высмеивать, всё ему не так. Стоит только кому студентом стать, так сразу заодно и революционером становится, - вздохнул Сергей Охотин.
- Мне кажется, что образование необходимо изменить. Особенно - преподавательский состав. И тогда оно во благо будет, - размечтался Емельян Владимирцов.
- Без этого - тупик, - добавил Никандр Межецкий мрачно.
- Взять простой бой, сражение, - распалялся Емельян, - Дело это серьёзное. Залог его успеха – преданность общему делу, которая достигается упорной совместной работой, а этому надо учиться. Ополченцы на это просто неспособны. Попался мне недавно в батальоне солдатик из крестьян. Молоденький уж больно, чудной какой-то. Думал я всё, что в нём не так. Вроде и не так боится боя, как некоторые постарше, вроде и здоровья хоть отбавляй, но потерянный он какой-то. На днях гляжу - углублён он в чтение письма и плачет. Вокруг никого и незаметно, заглядываю через плечо, чтобы понять лишь от кого: от невесты ли, от матери? И вижу с первых строк, что мать, еле разобрал полуграмотные каракули, чуть ли не проклинает его за в ответ на его первое же письмо с фронта. Оказалось, что будучи крупным от рождения, малец маленько цифирь в своей метрике подделал, чтобы попасть на фронт. А на самом деле шалопаю всего пятнадцать! Герой! Может теперь он и пожалел о содеянном, но до того романтизм брал верх. Как же старший брат там, а я? И такое бывает. Не перевелись на Руси пока патриоты. Но студентов-добровольцев не встречал. Революционеры они все...
- На таких идеалистах Россия и держится. От великих умов наших, право, меньше толку, - сказал Никандр, - Так, Менделеев ещё в самом конце века изобрёл наиболее совершенный бездымный порох. Лучше, чем у британцев. На то он и Менделеев. Но вместо того, чтобы наладить своё производство, мы продолжали покупать иностранные патенты, а право на «авторство» и производство менделеевского пороха присвоил себе находившийся тогда в Санкт-Петербурге младший лейтенант американского флота Бернаду. Так всё и делается. Сейчас мы за менделеевский порох янки золотом платим.
- Народный патриотизм искони верою держится, - с сумрачным видом заговорил Булатович, - Вера в то, что Господь Россию не выдаст, то есть вера крестьянская и солдатская до сих пор, на мой взгляд, тверда. Посмотрите на непонятную, на первый взгляд, небрежность с которой солдаты себе же окопы роют: буквально никто не желает должным образом окапываться на позиции. В тылу же, готовы превратить свою стоянку в хоромы. Спрашивал поначалу, не понимая: «Что ж вы, ребятки, так худо неглубоко окоп роете?» На это получал ответ фаталистов: «Нам, Ваше благородие, енто не к чему. Австрияк оттого и бежит, что хорошие окопы любит, из таковых кому охота в атаку подыматься, а мы из наших завсегда готовы». Очень примечательно, что на добротных тыловых стоянках в лесу говорили: «От дождя и холоду человеку своими силами уберечься можно, а от смерти нет, и пытаться не стоит. Потому здесь есть смысл добротно строить».
- Да, народ наш надеется на Господа. Война идет для него своим собственным ходом и не очень зависит от решений и распоряжений простых смертных, - вздохнул Емельян.
- Душа русская не слишком ценит крепкое домостроительство, ибо всякий дом в этой жизни ощущает лишь как станцию на пути в мир нездешний, - добавил отец Антоний.
Откуда-то издалека приглушённо донеслось пение расхожей в те дни военной песни «На солнце оружием сверкая».
Перед сном Сергею вспоминались не сыночек, потому как он слишком был мал и ещё не представлял из себя определённой личности с характером, не жена, потому как Лизанька буквально изводила его последние месяцы совместной жизни, не даже неоконченный роман, поскольку ничего дельного здесь всё равно в голову не лезло, но его ненаглядная библиотека. Точнее даже не его личная, а охотинская огромная библиотека в старом генеральском доме. Часть её собрал отец, по истории и всей классике, немало присовокупил и каждый из детей. Каждый своё особо излюбленное: брат Глеб – криминальные и основательные исторические романы, братец Митя – описания путешествий и романы о них, братец Аркаша – самые романтические приключения, особенно рыцарских времён, милая сестрица Евпраксия – литературу о художниках, музыкантах и писателях, Антон – жития святых. Пожалуй, лишь Варя с Петей почти не приложили к собирательству свою руку, хотя и любили читать. Боря же навязывал младшим братьям чтиво крамольное. Но библиотека Охотиных возросла в два с лишним раза после переправки в Москву из Питера огромного книжного собрания покойного профессора, завещавшего его Дмитрию с будущей женой. Было решено библиотеку не разорять и держать её в отчем доме, но каждый живущий вне его, как Глеб, брали книги временно на неопределённый срок и всех это устраивало. Лишь Борис воротился от старой библиотеки, мол, на старье ум не наживёшь. А какой красоты старые фолианты попадались в питерской профессорской библиотеке! И вся эта поразительная красота стояла теперь на московских охотинских полках! Прошитые жилами корешки с красными кожаными вставками, сафьян, золотом тиснёная подвёртка, золотые обрезы! Они и пахнут-то неповторимо! Как хотелось зарыться с головой в эти тома! Наслаждение мало с чем сопоставимое! Книги греют душу и даже, как зимой порой казалось, и само тело. Книги на расстоянии и греют и наполняют тебя знанием на мистическом уровне, стоит лишь потрогать их корешки, уберегают от чужого невежества, от собственных заблуждений. Как уютно сидеть в своей библиотеке, принадлежащей только близким людям! Что-то невыразимое словами и лишь смутно уловимое сознанием во всём этом общении с книгами наедине!
После той зимы в горах предстояли одни отступления по всем фронтам. Нечем было уже и отстреливаться. Оставалось бежать под покровом ночи, чтобы засветло не засыпали снарядами. Если в воздухе появлялись аэропланы, то никто и не вглядывался, есть ли на них чёрный крест – ясное дело – немецкие «таубе», «альбатросы», или же «эльфауге», хотя до того было велено разъяснить рядовым, чем отличаются наши аппараты, чтобы зря в своих не палили. Но «ньюпоров» с «фарманами», а тем более единственного пока «илья-муромца» с трёхцветными кругами национальных цветов в небе было уже не заметно. Впрочем, гиганта «муромца» солдаты бы итак признали. Но он был единственным на всём протяжении фронтов. Зато частенько мелькали чёрные кресты. Россия пыталась выпустить как можно больше «муромцев», как и «ньюпоров» отечественной сборки, но промышленность пока не справлялась с задачей146. Но даже один «муромец» в воздухе стоил эскадрильи вражьих карликов. Недаром немцы сразу прозвали русского великана «Летающим слоном». Ходили слухи, что скоро в воздухе появится десяток новеньких «слонов». Уходили поморённые газами, оставляя пожелтевших мертвецов с неестественно выпученными глазами. Если чем и могли уберечься от газов, то лишь разведением костров на брустверах, чтобы жар откидывал газ в другую сторону и не давал вползти в окоп. Противогазов не было ещё и в помине. Впервые в истории русской армии в те позорные дни отступления был издан приказ: «по сдающимся открывать огонь, расстреливать забывших присягу; сообщать о сдавшихся, дабы прекратить выплату пособия семье; по окончании войны все сдавшиеся в плен будут преданы суду; за членовредительство под суд». Никто такой жестокий приказ не выполнял, но сам факт того, что начиналось повальное дезертирство и членовредительство удручал. За умышленное членовредительство ввели расстрел... Глеб Охотин имел возможность довольно быстро узнавать подобные печальные фронтовые новости и ещё больше переживал за армию и своих братьев, ушедших на фронт.
10. Чёрный нунатак
«Россия - это огромный ледник, нависающий над Индией»
Лорд Биконсфилд Дизраэли
«Румяной зарею покрылся Восток»
А. Пушкин (?)
«Боги их многоруки и лукавы»
Р. Киплинг
- Совершенно верно, господа: казалось бы проще попасть в Российскую глубинку и раствориться на просторах Сибири через Китай, пока достаточно тихий, чем через горы и пустыни. Но на протяжении всей Южной Сибири расположены непрерывные казачьи заставы, а казаки смогут нас легко поймать, и вся затея лопнет, - обращался к офицерам сэр Фредерик Маршман Бейли.
- Полностью согласен с Вашими доводами, сэр, - вставил своё слово драгунский штаб-ротмистр Александр Блудов, - пересечь земли казачества незамеченными практически невозможно.
- Не знаю о востоке, но в горах северо-запада вплоть до Памира бывать приходилось. Районы от Читрала до Гильгита нами исхожены. Пройти возможно, при наличии некоторого опыта и карт, - невозмутимо заметил Джеймс Брайдон, жуя кончик не раскуренной сигары, - Плохо одно, что в тех краях муссонов нет и получается, что мы напрасно так припозднились. Там скоро начнутся холода и на перевалах ляжет глубокий снег, что дьявольски усложнит дело.
- Об этом нет смысла сокрушаться, майор, вам дано задание и его следует выполнить, - раздражённо бросил полковник Мортимер Мак-Грегор.
- Пройдём, сэр! У меня тоже имеется опыт в тех краях, сэр, - вставил капрал Бэрроуз, выпятив челюсть.
- Хороших карт тех гор ни у кого нет, а что возможно мы прихватим и дорогу найдём, - холодно произнёс гвардейский лейтенант Пёрсивал Спенсер Ретклифф.
- Через Тибет идти в наше время не просто. Тибетцы настроены не слишком тепло к британцам. Расположены скорее к русским. Как бы туда не влезли и боши. Посмотрите на вариант прохождения через Кашмир – Ладак147, но далее не на Южный Памир, как короче, а к месту, где Памир переходит в земли дико-каменных киргизов, через Кашгар, - прищурился на разложенную на столе карту Бейли, - Именно в этих краях, по нашим сведениям, меньше всего контроля вдоль всех российских границ. Наконец, и горы здесь чуть пониже, а не как на Памире.
- Полностью подтверждаю Ваши слова, мистер Бейли, - добавил кавалерийский капитан Элиас Эдмонд Хаксли, не выпуская трубку изо рта, - Кроме того, на Памире туземцы настроены прорусски, поскольку знают, что мы много лет подстрекали афганцев нападать на их земли, а афганцы не отличаются особой гуманностью...
- Но в Кашгаре раньше имелся представитель русских, не уверен как сейчас. О нашем продвижении ему могут донести туземцы. Кашгар населён сравнительно гуще. Тогда поймать нас будет проще простого, господа, - возразил майор Джеймс Брайдон.
- Поэтому вам придётся идти незаметно предгорьями, не спускаясь в долину Кашгара, а весьма далеко от неё. И так - до перевала через российскую границу из Восточного Туркестана в Туркестан русский. С того перевала спуск идёт в Ферганскую долину. Туда нашим агентам попасть непросто, как русским в некоторые районы Индии. Поэтому следует использовать момент и присматриваться по пути к оборонительным сооружениям и оценивать масштабы хлопководства в этой долине. Но с другой стороны, долина населена густо, а в городах стоят гарнизоны и вам, как сопровождающим без знания русского, придётся поворачивать назад и поскорее скрываться за тем же перевалом, - Бейли ткнул в соответствующее место на карте карандашом и посмотрел всем окружившим карту прямо в глаза немигающим круглым взглядом.
Когда совещание закончилось и все вышли на балкон с видом на Дарджилинг, Брайдон медленно произнёс:
- В самом конце прошлого века сель чуть было не снёс полгорода. Часть склона гребня, на котором он стоит рухнула в долину. Поэтому там теперь такой крутой склон и нет ни единого дома. Так-то вырубать леса.
Пару дней ушло на сборы. Каждый участник трудился в поте лица. На следующий день назначили выезд, но жуткий ливень задержал их в Дарджилинге ещё на два дня. Казалось ему не будет конца.
- Это уже не иначе, как последний муссон. Что-то припозднился он в этом году. Да ещё как льёт! Обычно такое лишь в разгар лета бывает, - недоумевал капрал Калеб Бэрроуз, глядя на разверзшиеся хляби небесные.
- Берите с собой как можно меньше вещей. Ведь не исключено, что носильщики не выдержат и разбегутся, - напутствовал им Бейли, - Но главное - не забудьте по пузырьку с фиксатором для усов. Ведь вы же королевские офицеры!