Математическое моделирование исторической динамики

Даже при самой высокой фактической эффективности производства „виртуальный” интегратор может существовать только при наличии достаточного количества ресурса. Едва возникнет его существенный дефицит, он будет вынужден видоизмениться или потерпит крах. При продолжении „виртуальной интеграции” рано или поздно эволюция оборачивается регрессом, загоняя общество в состояние обскурации. Такой жесткий (и худший) сценарий потенциально ведёт к появлению антисистемы, а её поведение может оказаться непредсказуемым.

Более оптимистический вариант приводит аттрактор в режим „виртуального национализма”. Он может развиться на территориях, которые обладают собственными ресурсами и развитой „физической экономикой”. Формируя полный цикл реального производства, они заинтересованы в организации обмена стратегическими товарами (продукты питания, энергия и металлы) и технологиями. В этих условиях элиты отдельных кластеров будут усилиливать свой контроль в иерархиях труда путём внедрения социально-культурного единообразия. Процесс внутренней консолидации будет протекать по сценарию, схожему с формированием германской и итальянской наций. Вовне он будет сопровождаться внешней синхронизацией или поглощением чужеродных анклавов с целью создания непрерывной территории.

Проблемы кибербезопасности, недовольство конкуренцией и культурные соображения приведут к тому, что любые „чужие” цифровые и технологические платформы станут расцениваться как источники повышенной уязвимости и расхождений. Это потребует усиления контроля над обменом цифровой информацией и введением правил конфиденциальности, что несёт повышенный риск дезинформации. В этих условиях часть техносфер окажется под контролем монополий, связанных с государством, что в перспективе существенно затруднит внедрение инноваций1224. „Полуоткрытость” системы ведёт к снижению её эффективности. Вместе с тем наличие „аналоговой” логистики существенно снижает издержки освоения ресурса, позволяя конкурировать с более дорогой продукцией кластера G5 и „виртуального мира” на беднейших рынках..

Квазиавтаркическая траектория на современном этапе развития является прямым следствием неверной стратегии глобалистов конца ХХ века. Пандемия и геополитические конфликты, ставшие продуктом силового навязывания однополярного мира, привели к далеко идущим последствиям. Ограничения торговли товарами и услугами, замедление трансграничных потоков капитала и инвестиций, локализация сетей и технологическое противостояние приводят к замыканию отдельных регионов, их отключению от глобальной экономики. Попытка навязать другие принципы и методы путём инфильтрации своих агентов влияния, косвенной или прямой агрессии в совокупности со значительной долей дезинформации привели к тому, что ряд стран установил контроль над информационными потоками, технологиями и знаниями. Вследствие этого физическое и виртуальное сотрудничество концентрируется в ограниченных зонах влияния, а его целью является сохранение стратегического доступа к ресурсам и поддержания союзов.

Основным препятствием развитию квазиавтаркической модели является её демографический размер. Он должен быть таков1225, чтобы обеспечить научно-технический прогресс, связанный с разделением труда, и доступ к необходимым ресурсам. В качестве информационно закрытой системы квазиавтаркия может существовать независимо от вызовов извне до тех пор, пока будет самодостаточна1226. В случаях, когда исключение отдельной экономики из мирового хозяйства не ведёт к изменению экономических связей и мировых цен, можно будет уверенно утверждать о существенном замедлении развития этносоциальной системы. Искусственная закрытость системы ведёт к нарастанию энтропийных эффектов и перспективе сваливания её в хаотический аттрактор. Её избежать возможно только за счёт внешней среды1227, что делает квазиавтаркию потенциально агрессивной. Если такое решение проблемы невозможно, она либо стагнирует и вследствие нарастающей энтропии разрушится, либо трансформируется в „виртуальный национализм”.

В каждом из возможных аттракторов роль регуляторов, обеспечивающих их устойчивость на выбранной траектории и реакцию на воздействие внешней среды, будут различными. Общей задачей для всех уровней управления уже в процессе формирования кластеров является создание единого информационного пространства, постоянная верификация внутренних информационных потоков, их минимально допустимое искажение или частичное ограничение1228, а также обеспечение „равных условий” для всех акторов общества. Примеры подобного механизма, основанного на „свободе слова и мнений”, можно найти в американской Войне за независимость и Великой французской революции.

Несмотря на множество сопутствующих шумов1229 и искусственных препятствий1230 оно продолжало развиваться. В демократических государствах она базировалась на независимой печати, которая несколько десятилетий назад именовалась „четвёртой властью”. Некоторое время этот механизм позволял ограничить манипуляцию общественным сознанием: “Вы можете обманывать некоторых людей все время и всех людей некоторое время, но вы не можете обманывать всех людей все время”1231. Впоследствии он также выродился в „сообщество”, превратившись в результате двух мировых и „холодной” войн в часть „защитного” механизма1232.

В начале III тысячелетия информационная блокада оказалась практически невозможна, а фальсификация данных обнаруживается всё быстрее и быстрее. В связи с этим возможность строить „воздушные замки” и обещать невыполнимое представляется весьма опасным явлением для прожектёров. Этот факт подчеркнул на Давосском форуме Д. Рубинштейн: “…центральные банки обычно не сообщали людям, что они собирались сделать, и они не говорили об этом после того, как сделали это, вы должны были выяснить это, выяснив, что происходит на рынке. Теперь, после Бена Бернанке в Соединенных Штатах, а затем Джанет Йеллен и Джея Пауэлла, председатели ФРС сказали, что лучше рассказать людям, что мы собираемся делать, и объяснить, что мы сделали. И этому есть цена. Но обратная сторона в том, что как только вы говорите, что собираетесь делать, если вы этого не делаете, у вас возникают большие проблемы”.

Как мы уже показали выше, в наиболее предпочтительных условиях находятся англосаксонская, японская и китайская цивилизации, обладающие наиболее мощным научно-техническим и экономическим потенциалом, но имеют проблемы развития, связанные с дефицитом ресурсов. Наиболее остро он будет ощущаться в Японии. Его можно преодолеть только путём её присоединения к одному из аттракторов. В настоящее время Япония наиболее близка к англосаксонскому ядру1233 прежнего глобального мира. Его соперничество с Китаем будет только укреплять сложившееся стратегическое сотрудничество. Вполне вероятно, что в далёкой перспективе они могут интегрироваться. Следствием этого будёт перенос фокуса стратегическех интересов самого передового в технологическом плане мирового кластера с Атлантики на Тихий Океан и кооперация с АСЕАН.

Экономическая модернизация Китая в последние десятилетия ХХ века обеспечила ему преобладание в области промышленного производства. Обеспечение его растущих потребностей сырьём и энергией в настоящее время обеспечивается стратегическим сотрудничеством с Москвой и многими другими странами. Несмотря на внушительный военный потенциал и устойчивую идеологию1234, его руководящая элита старается избежать прямого военного конфликта, предпочитая действовать исподтишка1235. Экспансия Китая на юг предполагает укрепления связей с Вьетнамом и странами АСЕАН, т.е. проведение синхронизации китайской и буддийской цивилизаций, а в перспективе – самого восточного крыла ислама. Второе направление экспансии Китая – это „Великая Степь”. Здесь также возникает опасность нарастания противоречий с суннитским исламом, реализующим туранский проект.

Наличие в континентальной Европе и исламском мире критических противоречий, связанных с поляризацией акторов между сообществом и обществом, создают значительное внутреннее напряжение, а многочисленные военные1236 и гражданские1237 конфликты только усуглубляют их. Нарушение логистических цепочек и деградация политических систем вследствие национальных, религиозных и расовых предрассудков может привести к их разделению между несколькими разнородными аттракторами. В недалёкой перспективе произойдёт сегментация Старого Света, которая будет способствовать появлению локальных центров силы. Среди них могут оказаться Ватикан1238, Тегеран1239, Анкара1240, Джакарта1241, Эр-Риад1242, Абуджа1243, возможно, Карачи1244, Каир1245 и „Новая Ганза”1246. Ни одно из этих образований не станет настолько сильным и обеспеченным ресурсами, чтобы существовать самостоятельно, и будет искать партнёров.

Из §§36 и 37 следует, что устойчивая коалиция при некотором различии технологических укладов может сформироваться при наличии двух или трёх примерно равных по силе центров. Дальнейшее технологическое выравнивание приведёт к тому, что система превратится в диархию в составе „старшего” и „младшего” партнёра. Подобных исторических примеров в новой истории1247 и задолго до этого1248 существует довольно много. Можно предположить, что возникнет несколько нестабильных коалиций, которые заявят о себе, но позже распадутся. Вслед за ними возникнут новые, более стабильные, они установят новые границы, которые будут представлять собой зоны соперничества соседями1249.

Расколотый перестройкой „православный мир”, глобальным центром которого останется Москва, в современном виде1250 сохраниться не сможет. Основная угроза для неё таится в относительной малочисленности населения, которая является препятствием для дальнейшего углубления разделения труда. В свете этого возможна реализация двух сценариев, один из которых можно назвать меридианальным, а второй – евразийским. Первый из них предусматривает тесный союз с ирано-шиитским кластером, стратегический союз с Китаем и дружественный нейтралитет Индии, арабских стран и Индонезии (АСЕАН).

Победоносное для России окончание противостояния на Украине имеет в своей перспективе насильственную инкорпорацию1251 в состав нового объединения Новой Ганзы1252 с её промышленным потенциалом. В целом, меридианальный проект сохраняет за Москвой позицию „третьего Рима” и позволяет при поддержке Пекина претендовать на то, чтобы стать одним из центров многополярного мира. Вместе с тем, реализация данной программы приведёт к тому, что христианские страны Кипра, Карпат, Балкан и Закавказья становятся предметом соперничества и торга с Ватиканом и Тураном, как зона фронтира.

Евразийский проект предполагает тесный союз Москвы и Анкары с совместным контролем над Средней Азией, Балканами и Закавказьем, т.е. объединение „второго Рима” с „третьим”. Это обеспечивает перманентный союз с исламскими локальными центрами и сохраняет „особые отношения” с Индией. Он также подразумевает „вооружённый нейтралитет” в отношениях суннитов с Ираном и тюрок с Китаем. В этом случае основное напряжение будет возникать на западе, где перманентно будет присутствовать неизбежное противостояние с Ватиканом и Новой Ганзой (и/или стоящими за ней англосаксами) за Прибалтику, Балканы и Карпаты.

Стратегический союз Москвы с Латинской Америкой может быть реализован по двум сценариям. Активная поддержка леворадикальных социалистических движений Латинской Америки и их намечающаяся консолидация ведут к формированию единого латиноамериканского кластера1253. Его дальнейшая экспансия в метрополии может существенно ослабить позиции Ватикана в Европе. Данный сценарий ведёт к объединению территорий, в середине XVI века входивших во владения Габсбургов с той лишь только разницей, что в её основе будет лежать парадигма „католического социализма”. Следует отметить, Реализация этого сценария потенциально снимает угрозу на западной границе экс-православного мира, укрепит технологические платформу и позволит более эффективно использовать ресурсы. Стратегическое партнёрство Москвы и Латинской Америки возможно не только в континентальной Европе, но и субэкваториальной Африке, где потенциальным союзником является ЮАР и бывшие португальские колонии. В отдалённой перспективе юг Чёрного континента может стать младшим партнёром консолидированного Нового Света.

Другой аттрактор развития Латинской Америки может быть направлен на создание трансатлантического альянса между Бразилией и ЮАР, в то время как испанская Америка сблизится с Ватиканом. Так или иначе, Латинская Америка1254 или возобновлённый „католический мир” в перспективе имеет условия наиболее благоприятные и безопасные для своего развития. В случае формирования „Лузитано-Африканского содружества”, как отдельного кластера, страны Экваториальной, но не Восточной(!)1255 Африки, которые по тем или иным причинам окажутся вне блоков, станут играть роль буферов и останутся в зоне конфликта.

Таким образом, после неизбежной десинхронизации глобального мира в наихудшем положении окажется Чёрная Африка. Обладая большими минеральными и человеческими ресурсами, она разъединена в политическом плане и сильно отстаёт в технологическом и социальном1256 плане. Судьба континентальной Европы также находится под вопросом вследствие большой её зависимости от материальных ресурсов и демографических проблем. Нарушение логистических цепочек и деградация политических систем вследствие национальных и расовых предрассудков может привести к её расчленению между арабским, англо-саксонским и евразийским аттракторами.

В ближайшей перспективе можно выделить четыре потенциальных центра будущего многополярного мира в Китае, Индии, России и Северной Америке и около десятка локальных, которые при благоприятных обстоятельствах также смогут претендовать на доминирование в определённом регионе1257. Не менее половины из них пройдут через квазиавтаркический аттрактор, а после смены элит перейдут в „виртуальный национализм”. Одна-две „цивилизации” попытаются сразу реализовать проект „цифрового” мира или, в случае неудачи, „виртуальной” интеграции, который принципиально изменят их общество. Из-за конфликтов на фронтирах цивилизаций, целью которых будут как материальные, так и человеческие ресурсы. Соперничество за Чёрный континент, континентальную Европу, Ближний Восток и Юго-Восточную Азию определит дальнейшую судьбу планеты, выявив двух (или трёх) основных претендентов, которые возглавят новый виток глобализации.