1517. Мишель и Диана

ГЛАВА I

Волшебный аромат цветов,

Чудесный запах первоцветов

Немного подразнил ослов,

В Каир везущих кастаньеты

В дар для султанского оркестра

И для парадных, славных дней,

В телеге вместе с парнем честным

По имени Мишель Абей.

Для двух ослов по стёжкам леса

Тащить телегу весом выше

Значений собственного веса,

По глине и траве закисшей, –

Приятного, конечно, мало.

И потому Мишель в пути

То спал, укрывшись одеялом,

А то предпочитал идти.

Одет он был в халат атласный,

Обут в сандалии простые,

Куда в подошвы ежечасно,

В давно уж стёртые, худые,

Бурьянный сор упрямо лез

И пятки сильно щекотал –

Тогда Мишель брёл под навес

И траву шилом вычищал.

Мишель Абей был сын Лиана,

Лиан же – зятем Фахр эд-Дина,

Который был эмир Ливана –

Земель, сведённых воедино,

Где люди мудрые решили

Свой край совместно защищать

И свод законов утвердили,

Чтоб Фахр мог ими управлять.

Страна долин и гор высоких,

Маслин, дубов и винограда,

Владычица морей глубоких

И бесконечной анфилады –

Эмира всюду возносила

За то, что был он долгу верен,

Не разгонял протесты силой,

Да и в словах нелицемерен.

Крепка была его рука,

Могущество весьма безбрежно,

С врагами ярость велика,

И в одеянье белоснежном

Он был начитан, разговорчив,

Знал арамейский и санскрит

И обожал народ свой очень –

От неимущих до элит.

Амина – дочь его родная,

Жена прекрасная Лиана,

Мишеля, сына, поднимая,

Была и Фахру талисманом:

Жемчужиной на всех пирах,

Союзником в упрямых спорах

И в государственных делах

Слыла поддержкой и опорой.

Она не ведала проблем,

Чтобы подать красиво ужин

И не касаться сложных тем,

Когда совет её не нужен

Эмиру был в какой-то миг –

Ну, например, когда он спал

В библиотеке между книг

И тихо веком трепетал.

Фахр с детства обожал Амину

И нежно относился к ней,

И вместе с дочерью в гостиной

Всегда встречал любых людей.

Она всем кланялась с почтеньем,

С чужой играя детворой,

И появлялось ощущенье,

Что дом наполнен добротой.

Её одежда дорогая,

С декором в золотых застёжках,

И элегантность неземная,

И краски на лице немножко –

Так привлекают и чаруют,

Что весь народ глазеть бежал

На симпатулечку такую,

Как её папа называл.

Но лишь в одном с ней расходился

Нередко Фахр эд-Дин великий

И сразу строгим становился,

И поднимал скандал до крика,

Когда Амина, протирая

От пыли стол его рабочий,

Предметы двигала там, зная,

Что он разгневается очень.

Эмир не мог стерпеть такое,

Чтоб кто-то, в том числе и дочь,

Брал вещи те своей рукою,

Что призваны ему помочь

Страной руководить бессменно:

Большую круглую печать,

Кинжал, ещё палаш военный,

А также личную тетрадь.

Тетрадь была ценна особо –

В ней Фахр эд-Дин хранил записки:

Какие знатные особы

Настроены волюнтаристски

И были крайне непослушны,

Как контролировать их пыл,

Чтобы поступок их вертлюжный

Его престиж не сокрушил.

В тетради – также имена

И тех, кто был к нему лоялен:

Персоны, кланы, племена,

Кто был умён, рационален,

С кем можно было обсуждать

И мирный план, и шаг военный,

Кто смел был прямо выражать

Свой взгляд довольно откровенный.

– Амина, сколько говорить? –

Кряхтел отец, надувши щёки. –

Увещевать тебя, просить

И вслух высказывать упрёки,

Что вещи на столе моём

Лежат, как мне необходимо,

Чтоб безопасным был наш дом

И все остались невредимы.

– Да, знаю, папа, понимаю, –

Смеялась милая Амина. –

Но иногда так отвлекает

Жар от массивного камина,

Что греет комнату твою, –

Из-за него я размякаю

И в наслаждении пою,

И про палаш твой забываю.

– Палаш лежит в том самом месте,

Где мне удобно очень быстро

Схватить его с кинжалом вместе,

Если опасность вдруг нависла,

И руку подлую отбить

Предателя, что вынул меч,

Клинок отважно отразить

И звонким криком слуг привлечь.

– Ты говорил уже сто раз,

И в сотый раз тебе отвечу:

Я знаю, что ты любишь нас

Безбрежною любовью вечной.

Но кто рискнёт сюда зайти

Через сплошной заслон охранный,

Чтоб грань такую перейти –

Вонзить в тебя свой меч чеканный?

– Как кто, Амина? Ты не знаешь?

Врагов полно у нас с тобой.

Пока ты руку поднимаешь,

Чтоб тряпкой стол очистить мой,

Стереть потёки от стакана,

Испанцем купленный слуга,

А может, нанятый османом,

Уже взял нож из сапога.

Я слышу – он уже несётся,

Клинок свой острый обнажая,

Сейчас к нам в комнату ворвётся

И, тёплой кровью заливая

Мои халат, тюрбан и тапки,

Потом тихонько выйдет прочь.

Чем отбиваться? Твоей тряпкой?

Моя прекраснейшая дочь!

– Ты, папа, страхами наполнен,

Что почвы не имеют вовсе.

Я лично случаев не помню,

Чтоб в дверь сюда изменник скрёбся

Из собственной твоей охраны –

Предателей в ней нет совсем.

Ты – гордость славного Ливана

И дорог искренне нам всем!

– Не все довольны моей властью!

– Согласна, папа, здесь ты прав,

Однако только лишь отчасти –

Любой в стране, эмиром став,

Расстроит сразу же того,

Кому он явно не по нраву,

Но вряд ли ты найдёшь врагов

В рядах бойцов искусных, бравых.

Притом их тут довольно много –

Отважных, доблестных солдат.

За ними наблюдают строго

Их командиры. Также в ряд

Стоит пехота во дворе.

Ещё вокруг двора – по кругу –

Патруль проходит на заре

На конях с боевой подпругой.

– А если всех он перебьёт

За ночь, подкравшись, словно кошка?

По рукоятку нож воткнёт

И заберётся мне в окошко.

Как дам я бой ему потом,

Когда палаш мой прочь откинут?

Ну, ясно – стану бить ведром,

Пока нас люди не разнимут.

Смягчись, расслабься и остынь!

Уж если перебьют охрану,

То столько шейхов и шейхинь,

И с ними всякие султаны

Из дружественных нам краёв

Войска на помощь приведут,

Что бунтовщик без лишних слов

Прям тотчас попадёт под суд.

– Его под суд, а мне куда?

Ползти во двор в кровавой пене?

И там тебя ждать у пруда,

Чтоб положила на колени

Ты тихо голову мою

И стала утешать опять?

– Уйми гордыню же свою,

Не нужно дальше закипать.

Я знаю, ценишь правоту

Всех слов, что я сейчас сказала,

Но почему-то в пустоту

Они летят…

– А про подвалы

Забыла? С золотом они!

Вот потому и слуг две смены.

Ну а теперь умом смекни,

Как всех проверишь на измену?

– Отец, ты споришь, чтобы спорить,

Но всё, что ты сейчас сказал,

Не сможет нас с тобой рассорить.

Тебя никто не убивал

Ещё ни разу и не станет.

Опасность только вне дворца.

Сиди спокойно на диване! –

Амина обняла отца.

Эмир от нежных рук Амины,

Конечно, сразу раскисал,

Да и от глаз её невинных

Его пыл тут же угасал.

И он совсем не волновался,

И вид был не таким уж строгим,

В улыбке доброй расплывался,

Забыв и страхи, и тревоги.

Действительно, дворец огромный

Насыщен был толпою слуг,

Что отвлеклись делами, словно,

Но моментально брали в круг

Любого, кто без объяснений

К эмиру шаг свой направлял

Или хотя бы на мгновенье

В беседе голос повышал.

Лиан командовал охраной –

Всю стражу подбирал он лично.

Он не терпел одежды рваной

И разговоров неприличных.

Лишь те бойцы имели право

Дворец эмира охранять,

Чей облик был ему по нраву,

Чей вид способен восхищать.

Один из стражников Лиана,

В кафтане стёганом багряном,

Был ростом прямо с великана

И мастерски владел арканом.

Он неожиданно бросал

Витую прядь верёвки прочной,

И его выпад ужасал

Тем, что был бесподобно точным.

Другой мог гнуть железный прут

И своей силы не смущался.

Он превращал металл в хомут

И вешал всем, кто сомневался,

На шею прямо во дворце,

И проигравший спор – минуту

С досадой на своём лице

Скакал, как конь в сраженье лютом.

Но самым славным и известным,

О ком шла всюду болтовня

И слухи в деревнях окрестных

Распространяла малышня,

Был Сулейман, что мог свободно

И быстро проходить сквозь стены

И возвращаться беззаботно,

Эмиру кланяясь почтенно.

– Скажи, что чувствуешь ты в стенах? –

Вопросы сыпались вокруг.

– Да нет особой перемены.

Сначала только был испуг,

Потом привык, вхожу без страха,

Да и спокойно выхожу.

Лишь чуть в пыли моя рубаха,

Которой очень дорожу.

Я, честно, и не замечаю,

Как будто нет совсем стены.

Хотя, когда вхожу, качает,

Сравнимо: словно от волны

Корабль в море в шторм несильный…

И вроде не стена она,

А просто сажа, дым коптильный,

Буквально в палец толщина.

– Ну что ж, такие нам нужны! –

Заметил Фахр эд-Дин степенно. –

Но правила для всех важны:

Ко мне без стука и сквозь стены

Входить даже тебе нельзя,

Факир чудесный Сулейман.

– Запретна комната моя, –

Добавил он, надев тюрбан.

Но строгий вид эмира был

Лишь ненавязчивым притворством,

Ведь Сулеймана он любил

С учётом прежнего проворства,

За то, что спас его Амину:

Когда она рожала внука,

Сошла с гор гравия лавина

Стрелою, пущенной из лука,

Свалился загородный дом,

Где роды начались у дочки,

Засыпав полностью потом

Подвал, в котором в старой бочке

С младенцем спряталась Амина,

А с ними добрая служанка,

Согнуть едва успели спины,

Как камни схлопнули землянку.

Сидели ровно полчаса,

Пока эмир скакал с подмогой,

А после юркнул, как оса,

Внутрь Сулейман и на дорогу

Сквозь камни вытащил троих –

Никто тогда и не спросил,

Как парню удалось за миг

Найти на это столько сил.

И только один день спустя,

Эмир, с величественным видом

Своим халатом шелестя,

Простив горам свои обиды,

Спросил у дочери своей:

– Что чувствовали, выбираясь?

– Отец, мы шли к любви твоей

И ни о чём не волновались.

– Но ты сама же понимаешь,

Что скалы, что сошли на вас –

Их за два дня не раскопаешь!

– Так Сулейман же вывел нас,

Пришёл за миг из ниоткуда

И после вышел в никуда.

Так мы и выбрались оттуда,

Явившись вчетвером сюда.

Не спрашивай, отец, не знаю,

Всё быстро проскочило так.

– Согласен, дочка, понимаю,

Но думаю, нам подан знак:

Вас в горы не пускать опять

И больше мне давать любви.

– Отец, а сына как назвать?

– Мишель! Вот так и назови!

– Скажи, а почему Мишель?

Быть может, как-то по-ливански

Назвать?

– Смотри, он колыбель

Трясёт, словно медведь непальский.

Хотя ему всего лишь день,

А сил, ну точно, как у мишки.

Ты потеплей его одень,

И не целуй уж сильно слишком.

Пусть воином растёт, солдатом,

Не надо баловать его.

А вот когда придётся сватать,

Тогда и будет у него

Возможность целоваться много

С той, кто ему женою станет.

Растёт пусть в обстановке строгой,

А уж не так, как кот в сметане.

Но не послушалась Амина,

И сделала наоборот.

И сына погрузив в глубины

Любви своей, красивый рот

От щёк его не отводила,

Ласкала, нежно целовала

И всюду с ним всегда ходила,

И смехом звонким забавляла.

История Ливана нежно

Ведёт нас к одному истоку –

Тем городам большим прибрежным,

Что стали звёздами Востока.

И самый главный в веренице –

Их венценосный град Бейрут,

Что основали финикийцы

На Средиземном море тут.

Как в знаменитую Пальмиру,

Что пышной роскошью влекла,

В Бейрут – на перекрёстке мира –

В те дни толпа торговцев шла.

А рядом Тир – веками модный,

Где Шёлковый великий путь

С сухого превращался в водный,

Чтоб морем к Риму домахнуть.

Везли туда бумагу, порох,

Фарфор, чай, специи и рис,

Ковры, одежду, шёлка ворох,

Ещё тибетский барбарис.

Флот проседал в воде так низко

От сумок, амфор, бурдюков,

Что плыл с чрезвычайным риском

Вдаль от ливанских берегов.

Кто путешествовал немало,

Познал красоты той страны:

Пещеры, бухты, птичьи скалы,

Дома античной седины.

Всё, как сейчас, так было раньше,

Пять сотен лет тому назад,

Когда с величьем широчайшим

Эмир ходил вперёд-назад.

Он выглядел совсем не старым:

Спина прямая, как у всех,

Кто в жизни, пожиная лавры,

Не ведал никаких помех,

Кто был настолько предан делу,

Что люди шли за ним толпой.

Он был во всех делах умелый

И вечно чем-то занятой.

На выпад огрызался стойко

И мчался воевать в седле

С очередным испанцем бойким,

Что в порт приплыл на корабле

Установить свои порядки

И флаг поднять вверху меж скал –

За эти наглые нападки

Суда эмир дотла сжигал.

Десятки тысяч рук с мечами

Взмывали в небо в его честь.

Бойцы с щитами за плечами

Готовы были в битву лезть –

Неважно с кем, неважно сколько –

Врагов пришло искать успех.

Эмир мог пальцем щёлкнуть только,

Чтоб утопить в крови их всех.

Ливан кругом в вершинах горных,

Что скрыты снегом на полгода –

Отличный щит для непокорных

Ливанцев от орды в походах,

Какою управляли строго

Сюда пришедшие султаны.

Их здесь лежать осталось много,

Убитых в кряжах и карманах.

Веками крепло государство

В боях за честь и за свободу,

И в этих страшных битвах частых

Лишь укреплялся дух народа –

Людей сплочённых, сильных, смелых,

Что, луки опустив к ногам,

Стояли на вершинах белых

Лицом к любым своим врагам.

Но только внук пошёл не в деда:

Он лишь к обеду просыпался,

Тяжёлого труда не ведал

И в разных девушек влюблялся,

С какими весело кутил

И юность прожигал в тавернах,

Где кружками напитки пил,

Что опьяняли честь безмерно.

Весь локоть на руке у принца

Чистейшим серебром обвешан.

Здесь явно было чем гордиться,

Ведь сплавом никаким не смешан

Анатолийский самородок,

И на браслетах знак стоял –

Эмблема царского их рода,

Какой принц чтил и уважал.

Девчонки с ним забот не знали,

Он наряжал их, как для бала.

Их пряди шпильки украшали

Из благородного металла,

А платья, сшитые по моде

У лучших дорогих портних,

Мишель своим подружкам, вроде,

Сам лично покупал для них.

Он даже как-то ранним утром

Посылку получил из Вены –

Десятки туфель в перламутре,

Чтоб танцевать в домах почтенных.

Мишель дарил их незаметно,

И совершенно не напрасно:

Смотрелись максимум эффектно

Девчачьи ножки в туфлях классных.

Однако люди замечали,

Что слишком он любвеобилен,

И даже во дворец писали,

Чтоб с ним всерьёз поговорили.

Без оскорблений неприличных

И без пощёчин непристойных

Внушили принцу, что публично

Он должен выглядеть достойно.

Семья вела с ним разговоры,

Пыталась как-то вразумить,

Но парень отвечал лишь спором,

Что знает сам, как надо жить,

За что и получил суммарно

Он наказанье – ехать в ссылку

В Египет, сев к звезде Полярной

В телегу вечером затылком.

Ливан восходит к слову “белый” –

Так переводится в трудах

Он у учёных престарелых

В льняных накидках на плечах,

И их труды – есть часть эпохи,

Что видела и страсть, и кровь,

Дворцовые переполохи,

Интриги, войны и любовь.

Дворец, где потолки высоки,

Просторный был, почти безбрежный.

В кувшинах – пахта, салеп, соки,

Еда в тарелках белоснежных.

Любой мог подойти и взять

Лепёшки с мясом, с сыром, с рисом,

А если у окна стоять –

То виден край морского мыса.

Собрав Мишеля для поездки,

Родня была тверда осанкой:

Мол, обсуждали на повестке

Его влечение к гулянкам.

– Египет в этом плане строгий, –

Сказал отец, прощаясь с сыном. –

Он отучил подростков многих

От тяг к излишествам и винам.

Мой брат там правит всем Каиром,

И ты – племянник славный, брату.

Узнаешь суть другого мира,

Вернёшься воином, солдатом.

А из каштанов кастаньеты

Пусть примет в дар глава бессрочный.

Так принято по этикету,

И к ним ещё вот – мёд цветочный.

Скажи ему, что собирали

Тот мёд в лугах, в горах высоких,

И очень сильно рисковали

Сорваться вниз, в обрыв глубокий.

Но ради брата дорогого

Я лез на скалы без сомнений.

Пускай поест медку густого

На свой ближайший день рожденья.

– А кастаньеты, внук любимый, –

Вмешался дед, мотнув тюрбаном, –

Готовили неутомимо

Нам из испанского каштана.

Заказ мы сделали в Мадриде,

Послав в обмен мечи из вутца.

Испанцы, как их только видят,

Уже от жадности трясутся!

– И что же за мечи такие? –

Мишель спросил у деда робко. –

У них, что, ручки золотые

Или они быстрее пробки

В ладонь выскакивают сами

Из ножен в самый нужный миг?

Или на лезвии орнамент,

Какого нету у других?

Лиан позвал в сторонку принца

И снял с ковра блестящий меч.

– Ну, ты же знаешь дедов принцип:

Не отвечает он на речь,

Когда она полна острот

И ядовитая особо.

Не забывай, что ты – наш род,

Держи клинок и сам опробуй.

Меч так изыскан в своём виде,

Неповторим в своём движенье,

Что воин, на коне с ним сидя,

Уже внушает уваженье.

Клинки из вутца так остры,

И прочен так в бою булат,

Что сразу оставляешь ты

Без шансов вражеских солдат.

– Ну что ж тогда, позволь понять:

Вот если меч такой прекрасный,

Зачем Мадрид вооружать,

Давать им перевес опасный?

– Мишель, послушай, сын мой милый,

Немного прояви чутья:

Мы лишь показываем силу,

Не технологию литья.

– И что? В Испании огромной

Не могут сталь варить как надо?

У них и флот боеспособный,

Бывает, целая армада

Плывёт в морях и океанах,

И пушки лучшие у них.

Они и здесь торчат незвано,

У наших берегов крутых.

– Ты прав, Мишель, но меч из вутца

В Европе всё равно в цене.

Попозже, может, разберутся,

Как плавить сталь в печах, в огне,

Чтоб получать такую прочность,

Что в наших есть мечах сейчас,

Ну а пока не могут точно,

И потому берут у нас.

– Смотри: килич, а вот ханджар.

Они из лучшего металла,

Что для врагов – сплошной кошмар.

Ведь твёрже нет материала.

Блеск, гибкость каждого клинка

Испанцев будоражит важных.

Легко снимает с позвонка

Он головы солдат отважных.

Отец Мишеля был из Тира,

Почтенный воин, что когда-то

Вниманья дочери эмира

Добился молодым солдатом.

На трон претендовать не мог,

Да он и не претендовал,

Но день за днём, сбиваясь с ног,

Родного сына опекал.

А сын как раз и был наследник

Той самой крови, что давала

Ему, как говорил советник,

Права на власть и допускала

Знать все секреты во дворце

И порицанье объявлять

Тем, кто с упрямством на лице

Приказ не хочет выполнять.

Только вопросы государства

Для принца были лишь вторичны.

Он обожал ведь те пространства,

Где много женщин симпатичных.

А заседания подручных

Вельмож, где были сплошь мужчины,

Мишель считал занятьем скучным

И пропускал их беспричинно.

На мраморной плите огромной

Стояло здание дворца.

Величием и гневом полный,

Казался принцу вид отца.

Дед в украшеньях драгоценных

Качался рядом на качелях

И повторял, что нет замены

Решению изгнать Мишеля.

Мишель не смел присесть при старших,

Но право говорить имел.

— Мне кажется, придирки ваши,

Как сотня очень острых стрел,

Летят в меня несправедливо.

Я ничего не нарушал,

Веду себя всегда учтиво

И в мыслях чист, словно кристалл.

Эмир в ответ заулыбался

И посмотрел недоумённо

Туда, где внук его топтался,

Всё отрицая непреклонно.

И захотелось Фахр эд-Дину

Махнуть на мальчика рукой,

Коль он предстал опять невинным,

Но вырвалось само собой:

– Действительно, твой вид снаружи

Весьма и честен, и приятен.

Нельзя сказать, что неуклюжий, –

Всегда постиран и опрятен,

И слуг совсем не обижаешь,

И с подданными вежлив очень,

Но только часто посещаешь

Места, где пьянь гуляет ночью.

Наш род такое осуждает,

Принять такое невозможно.

Никто из нас не понимает,

Зачем ты выбрал путь столь ложный,

Когда есть шанс испить из блюдца

Сполна могущества и славы.

Ну что ж, в Египте разберутся,

Ошиблись мы в тебе иль правы.

– А расстоянье до Египта

Не догадались подсчитать? –

Принц зацепил эмира хитро. –

Туда два месяца шагать!

А у ослов ведь шаг короче.

– Так ты же не спеши особо, –

Эмир воскликнул властно очень,

Пугнув всех рядом до озноба.

Задумайся о поведенье,

Зачем родился ты на свет,

Понять своё предназначенье

Пора тебе уж в двадцать лет.

Поразмышляй, вцепившись в вожжи,

Как сделать дел полезных много,

И в том пускай тебе поможет

Как раз та долгая дорога.

Мишель не знал, что и ответить,

Ведь за любую его фразу

Его как будто били плетью

И после убеждали сразу,

Что жизнь его сейчас никчёмна,

И ссылка в дальнюю страну

Ему поможет благотворно

Прочувствовать свою вину.

Но почему категорично

Решенье принято такое?

По сути, это нелогично –

Гнать принца из его покоев.

Ведь если он погибнет зверски

Убитый где-то на дорогах,

Кто трон займёт потом имперский?

Кто станет старикам подмогой?

– И всё равно мне непонятно,

Кто пишет на меня доносы,

Преувеличив пятикратно

Мою вину, назвав несносным

Моё желание гулять

Там, где лишь сброд гуляет пьяный.

Что за доносчик и как звать?

Скажи – преследовать не стану.

– Сказать, конечно, не скажу,

Лишь намекну, что это друг.

Я за тобой ведь не слежу,

Хотя и знаю весь твой круг.

Змея вползла к вам очень близко

И мне рассказывает лично,

Кто пал из вас довольно низко,

А кто ведёт себя отлично.

Мишель растерянно стоял.

Ответ, что выдал Фахр эд-Дин,

Ему, конечно, позволял

Задать вопрос ещё один.

Он был взволнован и расстроен:

Неужто кто-то из своих

Сдаёт, расчётлив и спокоен,

Все замыслы и планы их?

– Так это друг доносит, значит?

И имени совсем не скажешь?

– Нет не скажу, мой внук, иначе,

Ты обязательно накажешь

Его, воспользовавшись силой

И властью, что тебе даны.

Вдруг обойдётесь с ним не мило,