Три действия по четырем картинам

В Самарской областной галерее находятся четыре картины Андрея Павловича Брашинского, художника второй половины ХIX века, примыкавшего к передвижникам, но не ставшего таким известным, как его более ушлые коллеги. Русская живопись для меня явление грустное и серое. Раскисшие дороги, села, овраги, пригорки, осины, над которыми раскинулось хмурое татарское небо – все это вызывает во мне тоску и депрессию. А, увидев на холсте торчащий из снега мокрый черный ствол дерева, нестерпимо хочется напиться, чтоб хоть как-то изолировать себя от этой сосущей сердце неприглядной, замусоленной картинки, которую уже никак не возможно перекрасить. Впрочем, я немного о другом.

Брашинский художник жанровый, в центре внимания люди, или как говорят экскурсоводы: «психологические мотивы преобладают». Природа на полотнах Андрея Павловича выписана кое-как, поспешными мазками, чувствуется, что художник торопился перейти к главному, к основному. Попытаюсь вкратце описать сами картины.

«Стишок». На высокой табуретке стоит мальчик лет пяти, одетый в длинную ночную рубашку. Одну руку мальчик прижал к сердцу, другую широко отвел в сторону. Мальчик что-то декламирует, вокруг него на стульях сидят трое мужчин и одна дородная женщина в чепце, судя по всему мать мальчика. Позади группы виден плетень и вроде бы каштан, хотя вполне может быть и липа. Под табуреткой спит щенок.

«Молодые спорщики». Бедная квартира, скорее всего полуподвал. За столом сидят трое молодых разгоряченных людей, размахивающих руками и скромная, вся в черном, девушка – нигилистка, за ними с острым интересом наблюдает господин средних лет, оседлавший пододвинутый к столу сундук. В темном углу на диване сидит еще один молодой человек и держит в руках куклу. На столе тускло мерцает селедка, чернеет хлеб, в центре стоит графин.

«Поживи с мое». Набережная Невы. На скамейке сидят двое: респектабельный пожилой господин и чахоточного вида студент, в старенькой потертой шинели. Господин что-то объясняет студенту, демонстрируя ему обычный карандаш. Мимо них, переваливаясь, проходит толстая баба. Задний план затянут дымкой.

«Окольной дорогой». По лесной дороге едет подвода управляемая всклокоченным мужичком, позади него подложив под голову дорожный саквояж, раскинулся молодой мужчина, похожий на уездного врача. Эту картину я рассматриваю дольше остальных. Мне нравится равнодушное лицо возничего, травинка в зубах пассажира, его бессильно свесившаяся рука, безмятежность его взгляда.

В общем, и целом Брашинский ничем не выделяется из общего потока средних живописцев своего времени. Следует добавить, что все время нуждающийся художник покупал самые дешевые краски, которые со временем стали тускнеть и сообщать тоскливую ауру и без того неярким, скромным в отношении цвета работам. Но удивительное дело, к этим полотнам тянет, в них есть своя скрытая динамика, своя напряженная внутренняя жизнь. Я долго мучался противоречием между изображением и энергетикой картин Брашинского, во мне росло какое-то непонятное беспокойство, которое уже начинало нешуточно осложнять мою жизнь. Известно, что если вас навязчиво преследует какая-нибудь мелодия, то нужно остановиться и громко ее пропеть. Поэтому, наверно не следует принимать текст «Трех действий», как «пьесу в чистом виде», просто для меня эта самая естественная форма высказывания. Чур меня.

Автор.

Действующие лица:

Николай

Аркадий

Петя

Сергей

Костя

Соня

Шустов

Баба

Мужик

Ребятишки

Первое действие.

Гостям поставили стол во дворе, матушка заставила Колю читать стихотворение, мальчик послушно встал на табуретку. Внезапно из-за горизонта выплывает огромная туча, своими очертаниями напоминающая Польшу, после ее раздела в 1793 году. Туча заслоняет солнце, свет меркнет, лица матушки и гостей становятся бледно голубыми, мальчик испуганно пятится и выбегает на дорогу. Навстречу ему движется рой огоньков, сопровождаемый робким перезвоном бронзовых колокольчиков. Мальчик останавливается. Из темноты постепенно проявляется тибетская процессия, во главе с изможденным, скрюченным стариком. Старик опускается перед мальчиком на колени, в полной тишине слышно как гудит, запутавшийся в знаменах ветер. Мальчик протягивает руку и осторожно касается бритой головы старика, процессия троекратно вспыхивает и исчезает. Над деревней повисает Огромная Луна, похожая на только что сваренный яичный желток. Дворня отдыхает. Мальчик проходит и садится между Анисимом и Петром. Анисим, открыв рот, смотрит на Луну. В районе Моря Ясности на серебряном снопе сидит Мисина, в амальгамовой луже тает потерянный топор. Кузьминишна тихо всхлипывает, и что-то быстро бормочет одновременно мужским и женским голосами. Мальчик удивленно прислушивается.

АНИСИМ (шепотом мальчику). Бабушка надвое говорит…

Анисим вытягивает ногу и разворошив голой ступней золу, выталкивает большую черную картофелину. Мальчик, обжигая пальцы, разламывает ее и осторожно дует на белую, печеную мякоть.

Тринадцать лет спустя. Санкт-Петербург. Подвальная квартира, в замызганное оконце видны ноги прохожих. Николай стоит на середине комнаты и сосредоточенно рассматривает чистый лист бумаги. На столе рядом с чернильницей сидит кукла. На неубранном диване валяется второпях скинутый сюртук, у изголовья дивана притулилась небольшая этажерка, до отказа забитая журналами и книгами. Литература преимущественно научная: вестники научных обществ, и разрозненные тома наподобие «Кустарников Тамбовской губернии», «История Карфагена» и т.п. На стене, над диваном висит гравюра изображающая военный совет северных калмыков.

НИКОЛАЙ (сам собой). Удивительное дело… Чистый лист. Абсолютно чистый… Как будто снег утром выпал… удивительное дело. А я вот сейчас возьму и напишу, напишу какую-нибудь глупость. Что-нибудь типа: «утром они проснулись в слезах», или нет, лучше, так… «ей захотелось оглянуться, чтобы увидеть…» Нет, пусть будет чистым. Какое я имею право вторгаться на его территорию? Он может отомстить мне. Возьмет да и покажет мне мою собственную пошлость. Господи, кто бы знал, как я боюсь показаться пошлым. Я почти никуда не хожу из-за этого. Но даже в лавке, даже в разговоре с извозчиком, я постоянно одергиваю себя, а не сказал ли я пошлость? Это ведь так просто. Допустим, лавочник меня спрашивает: «Вам, какой кусок?» Вопрос уже сам по себе пошлый. А я молчу. Ведь вариантов-то немного и все такие… (Грустно вздыхает.) По-моему, я идиот.

Раздается стук в дверь.

НИКОЛАЙ. Входите, не заперто!

Дверь распахивается и в комнату с грохотом вваливается Аркадий.

АРКАДИЙ. Здравствуй!

НИКОЛАЙ (жмет ему руку). Здравствуй.

Аркадий поднимает с дивана сюртук и вешает на спинку стула, сам заваливается на диван с ногами.

НИКОЛАЙ. Какие новости?

АРКАДИЙ. Невский перекрыт, всюду полиция. Хотели Ивану передачу в тюрьму отнести, так все булочные закрыты. А ты ведь знаешь, как Ваня свежие булочки любит. Кстати, Софья Прокофьевна тебе кланяется, зашел бы к старушке, посидел бы с ней…

НИКОЛАЙ. Да зайду, вот только статью допишу.

АРКАДИЙ. О чем статья?

НИКОЛАЙ. Для «Русского обозрения». К четвергу успеть надо.

АРКАДИЙ. А для вечности?

НИКОЛАЙ (со вздохом). Начал повесть. Названия пока нет… Сюжет таков: некий господин приезжает в провинцию, для того чтобы покончить жизнь самоубийством. Там он влюбляется в девушку, дочь местного священника. Отец против такой партии, девушка топится, господин уходит в монастырь. Начало лихо расписал, а дальше вот споткнулся как-то и не знаю, что дальше. Все кажется пошлым до невозможности. Возьму листы, перечитаю, и с души воротит. Черт знает что, а не литература. Герой – ничтожество, остальные персонажи и того хуже: одни неврастеники и главное, что все какие-то никчемные.

АРКАДИЙ. Ну, а если других нет? Восемьдесят процентов людей – быдло. Пройдись по улице, ни одного человеческого лица не увидишь. Значит, такой роман надо писать, где не будет чистеньких. Тоже мне выдумал проблему. Лучше бы меня чаем напоил…

НИКОЛАЙ. Сейчас.

Николай не успевает сделать и шагу, как в дверь снова раздается стук.

АРКАДИЙ. О, ребята пришли.

Вскакивает, идет отворять, в квартиру входят трое юношей и одна девушка крайне анархического вида. Это Петя, Сергей, Костя и Соня. Николай жмет им руки, все усаживаются вокруг стола. На столе появляются: четверть водки, черный хлеб и завернутая в «Биржевые ведомости» селедка.

АРКАДИЙ (потирая руки). Пожалуй, начнем. Вести собрание будет Константин.

Высокий черноволосый Костя встает и разливает по рюмкам водку. Одну рюмку отставляют в сторону – для сидящего в тюрьме Ивана.

КОСТЯ (набирает полную грудь воздуха, с шумом выдыхает). За искусство!

Все чокаются и выпивают. Костя садится на место. Девушка кашляет после выпитого и вытирает слезы.

КОСТЯ (порывшись в сюртуке, достает мелко исписанный лист бумаги). Итак… я имею честь представить вам черновой вариант нашего манифеста. (Костя манерно откашливается и читает.) …«Что представляет собой современное искусство? На наш взгляд это всего лишь осетрина далеко не первой свежести. Художники погрязли в амбициях, променяв бескорыстное служение на погоню за общественным признанием. Меценаты, уверовав в свой безупречный вкус, навязывают пошлость, рассадником которой становятся публичные галереи и библиотеки. Нам приверженцам „чистого искусства“ только и остается, как искать новые формы, не успевшие подвергнуться тлению. Став предметом торговли, искусство потеряло главное, оно потеряло свою сакральную сущность. Любой плебей может купить билет в театр и тем самым превратить Гамлета в Петрушку! Господа! Мы присутствуем при закате искусства! Так давайте забьем последние гвозди в гроб вечного и прекрасного! (Костя складывает лист пополам.) Ну дальше так же, я потом доработаю, покажу.

АРКАДИЙ (снисходительно хлопает в ладоши). Браво, браво.

Все оживленно обсуждают услышанное. Николай берет в руки куклу, садится на кровать.

АРКАДИЙ (поворачивается к Николаю). Что скажешь?

НИКОЛАЙ. Не знаю‚ все это так далеко от меня.

СОНЯ. Вы не считаете, что искусство переживает кризис?

НИКОЛАЙ. Я не знаю.

СОНЯ. Аркадий Андреевич говорил, что вы пишите. Неужели вас не беспокоит тотальная деградация русской литературы?

НИКОЛАЙ. Какая деградация?

СОНЯ. Тотальная. (Внезапно делает большие глаза.) Как вы не читали последнее произведение Толстого?

НИКОЛАЙ (несколько раздраженно). Нет.

СОНЯ (возмущенно). Оно называется Филиппок! И это после «Войны и мира!».

НИКОЛАЙ. Для меня Толстой всегда был скучен.

АРКАДИЙ. Соня, оставьте его в покое. У Николая сейчас свой внутренний кризис, но смею заверить вас господа, он с нами. У этого тихони огромный потенциал. Давайте лучше перейдем к практической части. Петя, расскажите, что удалось вашей группе…

Крепко сбитый веснушчатый Петя с готовностью встает.

ПЕТЯ. Девятого июля мы собрались напротив Мариинского театра. Перед акцией мы заплатили жандарму, чтобы он нас не сразу арестовал…

АРКАДИЙ. Разумно.

ПЕТЯ. Была показана партия феи Драже из «Щелкунчика». Никольский танцевал голый и сейчас лежит с крупозным воспалением. Публики было человек тридцать, пригласили четырех критиков, думаю, будет скандал.

АРКАДИЙ. Ну, что же. Неплохо. Только я бы добавил некоторой… э… брутальности.

ПЕТЯ. Это в смысле всем раздеться?

АРКАДИЙ. Было бы неплохо. Сергей вы чем похвалитесь?

Тонкий черноволосый Сергей встает и только теперь в свете оконца видна длинная царапина, пересекающая его лоб по диагонали.

СЕРГЕЙ. Двенадцатого числа мы провели избиение всех кураторов и владельцев художественных галерей. В общей сложности сломано пятнадцать ребер, три руки, а меценату Чапыгину проломан череп. Среди наших потерь: перебит нос у Тимофеева и Варе Шаховой выдрали клок волос. Через месяц планируем взяться за библиотекарей. Мы заставим их думать.

АРКАДИЙ. Вот это здорово, вот это по – нашему! Жалко Иван не с нами, а то порадовался бы за молодежь. Ну что господа, в этот раз я вами доволен. Соня, зайдите к Балясину, пусть напишет что-нибудь про все это. Так, что еще? А… Надо восстановить связь с кронштадской группой, Костя займитесь этим. (Аркадий достает несколько купюр, протягивает Косте.) Вот вам на представительские… и это голубчик…

КОСТЯ. Что, Аркадий Андреевич?

АРКАДИЙ (строго). Никаких заездов в Гатчину, никаких блядей. За каждую копейку отчитаетесь.

Костя, покраснев, кивает.

АРКАДИЙ (встает, одергивает сюртук). Еще раз повторяю для всех – акции проводятся в трезвом виде. Разгильдяев среди нас нет. Понятно? На этом, закончим‚ в следующий раз собираемся здесь же. Давайте прощаться.

Все встают, пожимают друг другу руки.

ПЕТР (Николаю). Спасибо за гостеприимство.

НИКОЛАЙ (машет рукой). Да ладно.

Николай провожает их до порога и закрывает за ними дверь. Аркадий к столу наливает себе полную рюмку, махом опрокидывает ее, отламывает кусочек хлеба и сосредоточенно жует, уставясь в окно.

АРКАДИЙ (после некоторой паузы). Славные ребята…

НИКОЛАЙ. Прежде чем приглашать их сюда, мог бы поинтересоваться моим мнением.

АРКАДИЙ. Извини брат. Живешь удобно – центр… Я бы у себя, их собирал, но ты ведь знаешь Владимира, ревнивец похлеще Отелло. Придет кто-нибудь по делу, а потом ходи месяц в не глаженых сорочках. Но обещаю тебе это в последний раз.

НИКОЛАЙ. Надеюсь.

АРКАДИЙ. Неужели тебя не трогает их молодость, азарт? Ты же ненамного старше их… Да и это… по-моему, ты понравился Нине.

НИКОЛАЙ. Вот этой что ли? Вобла богемная…

АРКАДИЙ (усмехаясь). Вобла, говоришь? Когда мы снимали студию на Гороховой, с деньгами было совсем плохо. Нина вечером выходила на проспект и продавала себя, приносила хлеб, краски, молоко. Так-то брат.

НИКОЛАЙ. А я пишу для «Русского обозрения».

АРКАДИЙ. Хорошо надо сказать пишешь. Я читал твою последнюю статью про финансирование приютов. Смело.

НИКОЛАЙ (машет рукой). А брось.

АРКАДИЙ. Эх Коля, Коля… Как я тебе завидую. Все впереди, все только начинается. Я вот вспоминаю себя, когда мы на Гороховой жили, под нами скульпторы, сверху музыканты. Каждый вечер пили, спорили, друг другу стихи, картины дарили. Я тогда точно знал, что живу для этого. Однажды мой отец приехал, походил, посмотрел на все. Взял краску и на стене написал: «Не нравиться!». Именно так, с мягким знаком. Вот. Потом уехал и больше мы с ним никогда не виделись. А я как-то вечером шел по улице и вдруг понял, что не художник я… «Не нравиться». И как обрубило: на картины, книги смотреть не могу, от музыки голова болеть начинает, театр так просто ненавижу. И чем в жизни заниматься, тоже непонятно. Вот тут у меня самый тяжелый период пошел. Начал в конторе сидеть, недвижимость продавать. Почти нормальным человеком стал, женитьба уже замаячила. Но спас Бог меня, довелось черносотенный митинг увидеть. Ко-о-ля, эта такая энергетика от людей перла! Я вспотел натурально, котелок снял и понял, что вместе с ними что-то кричу. Они потом на погром побежали, а я уже знал, чем мне в этой жизни заниматься. Так-то брат.

НИКОЛАЙ. Ты поможешь мне издать книгу?

АРКАДИЙ (со вздохом). Я же обещал тебе. Просто сейчас ситуация несколько изменилась. Французы осторожничают: на Балканах черт знает что творится, а еще наши на принцип поперли, в любую секунду война может начаться. А у меня три акции не проплачены, да и вобще на извозчике экономлю… Владимиру вот неделю цветов не дарил. Давай через месяц поговорим?

НИКОЛАЙ. Хорошо.

АРКАДИЙ. Ты главное пиши. У тебя талант. Манера, правда, традиционная, но… (Пауза.)

НИКОЛАЙ. Что «но»?

АРКАДИЙ (начинает ходить по комнате кругами). Как бы тебе пояснить? Мне кажется, что ты сможешь прорваться. Прорваться через текст, написать нечто… э… написать не буквами, а скажем так… мм… (Щелкает пальцами.) …мм… (Резко поворачивается к Николаю.) Ну, ты вообще меня понимаешь?

НИКОЛАЙ. Не всегда.

АРКАДИЙ. Видишь ли, дружище, твоя проблема, в том, что у тебя здоровое сознание.

НИКОЛАЙ. Это плохо?

АРКАДИЙ. В твоем случае это помеха. Помнишь, Иван своего духовного учителя привел?

НИКОЛАЙ. Да помню. Притащил какого-то деда пьяного.

АРКАДИЙ. Так вот, этот человек сказал мне, что в голове лучина дымить должна, да и то не все время, то есть сознание мерцающим обязано быть. Это как если бы в темноте в теннис играть. Или вообрази, будто тебе на мозг капает горячий шоколад. Три секунды, капля, три секунды, капля. А потом семь секунд и четыре капли, а потом две секунды и ни одной… Понимаешь?

НИКОЛАЙ. Пытаюсь.

АРКАДИЙ (взволнованно ходит по комнате). У нас в имении свой театр был. Если неудачно спектакль ставили, отец всех актеров на конюшне порол, ежели успех, то все равно порол. Так вот, представь себе состояние этих актеров перед выходом. Отец конечно изрядная скотина был, царство ему небесное, но метод гениален. Искусство это террор. Разрушать значит строить. Чувствуешь, что получилось создать нечто – разрушай! Вот напишешь роман, его напечатают, привезешь книжки на пустырь, свалишь в кучу и подожжешь! А еще лучше их сначала обоссать! Вот тогда ты писатель! Вот тогда ты творец! Сам своими руками, ведь лучше ты, чем другие. Теперь понимаешь?

НИКОЛАЙ. Ты больной.

АРКАДИЙ. Ути-тюти! Экий врач сыскался! А где критерий здоровья? Там? (Тычет в окно.) Или там? (Показывает на стену.) Где я тебя спрашиваю!

НИКОЛАЙ. Не ори.

АРКАДИЙ. Нет, ты мне не ответил, где оно это здоровье? Я хочу его видеть!

НИКОЛАЙ (недовольно морщась). Прекрати.

АРКАДИЙ. Э нет дружище, не-е… я буду орать до тех пор буду орать, пока вы все не проснетесь… я вот сейчас… (Набирает полную грудь воздуха, начинает орать.) А-а-а-а-а-а-а!!!! А-а-а-а-а-а!!!!! А-а-а!!!

НИКОЛАЙ (вскакивает). Прекрати! Умоляю тебя, прекрати!

Аркадий бросается на стенку, начинает бить в нее кулаками.

АРКАДИЙ. Соседи!!! Соседи, блядь!!!! Не спите!!! Не спите, суки!!!! А-а-а-а-а-а-а!!!!

Николай бросается на Аркадия пытается оттащить того от стенки. Аркадий начинает биться в судорогах, Николаю удается повалить его на пол. Аркадий затихает и громко всхлипывает.

АРКАДИЙ. Су-ки… суки рваные… Никому нихуя не надо… Ненавижу всех…

НИКОЛАЙ. Тихо, тихо, тихо… Успокаивайся… ну будет тебе…тихо, тихо…

АРКАДИЙ. И-и-и-и… никому… и-и-и… (Внезапно выгибается спиной, глаза стекленеют.) Тятя, тятя, не надо их бить, не надо их бить, не на… (Со рта начинает идти пена.)

Николай с кулаками бросается на стенку.

НИКОЛАЙ. Кто-нибудь!!! Помогите!!! Кто-нибудь!!! Соседи, блядь!!!! Помогите!!!!

Второе действие.

Три года спустя. Николай сидит на набережной, над головой низкое, хмурое небо, иногда рассеяно каплет дождик. Прерывистый ветер со стороны адмиралтейства приносит звуки оркестра. Мимо проходит юродивая баба.

БАБА. Дай копеечку, а то материться начну.

Николай, порывшись в карманах, достает медь и протягивает бабе.

БАБА (поворачивается к Николаю задом, кланяется). Блаадарьте, матушки навозные.

Поворачивается к Николаю передом.

БАБА. Кругом одна цифирь будет, все на цифирь разложат… Чтобы сердце не болело. Дай копеечку…

НИКОЛАЙ. У меня больше нет.

Баба плюет на свои ладони, и тяжело переваливаясь, уходит. Николай поднимает воротник. Мимо пробегает ватага ребятишек.

ГОЛОС. Вы позволите, я рядом сяду?

Николай, вздрогнув, оборачивается – за скамейкой стоит хорошо одетый пожилой господин, с красивой резной тростью.

НИКОЛАЙ. Пожалуйста.

Господин садится, некоторое время молча смотрят на реку. Николай кашляет.

ШУСТОВ. Позвольте представиться – Максим Карлович Шустов, преподаватель математики.

НИКОЛАЙ. Николай Ледащев, журналист.

ШУСТОВ. Рад знакомству. Это мое любимое место, частенько сижу здесь, отсюда какой-то особенный вид. Не находите?

НИКОЛАЙ. Да, красиво…

ШУСТОВ. А позвольте поинтересоваться, где печатаетесь?

НИКОЛАЙ. В «Русском обозрении» большей частью.

ШУСТОВ. Говно, а не газета.

НИКОЛАЙ (недоуменно). Что?

ШУСТОВ (спокойно). Самый гнусный сапожник и тот лучше газету издаст…

НИКОЛАЙ. А вам не кажется, что мы едва с вами знакомы?

ШУСТОВ. Юноша, я представился вам, а вы назвали свое имя. Или это псевдоним, как это принято в вашей газетенке?

Николай резко встает.

ШУСТОВ. Что, думаете, я сумасшедший? Да? Хочется уйти? Неохота связываться? О какое благородство! Как легко быть великодушным, оставить сумасшедшему скамейку! Сядьте! Да сядьте вы, кому говорю… вспылили словно мальчишка.

Изумленный Николай садится на свое место. Шустов достает из-за пазухи футляр с сигарой.

ШУСТОВ (протягивает футляр Николаю). Будете?

НИКОЛАЙ. Нет, спасибо.

ШУСТОВ. Как хотите… (Прячет футляр обратно.) Скажите прямо, вы что-нибудь пишете для себя?

НИКОЛАЙ. Да.

ШУСТОВ. Роман, разумеется?

НИКОЛАЙ. Разумеется.

ШУСТОВ. Меня интересуют откровенные сцены.

НИКОЛАЙ. Хм… это не ко мне…

ШУСТОВ. Вас это не занимает?

НИКОЛАЙ. Да почему же… Просто, я не заостряю на этом внимание… Я пишу психологический роман.

ШУСТОВ. Значит, вас физиология не интересует?

НИКОЛАЙ. Ну, можно и так сказать.

ШУСТОВ. А так сказать с личным у вас как?

НИКОЛАЙ. А это не ваше дело.

ШУСТОВ. Конечно не мое… Но, что вы на это скажете? (Достает из-за пазухи порнографическую открытку, показывает Николаю.) А! Баден-Баден! (Целует открытку.)

НИКОЛАЙ (брезгливо). По-моему гадость изрядная.

ШУСТОВ. Смотрите внимательно романист, это жрица грядущего. Настанет время, и люди освободятся от условностей, они будут счастливы, потому что все сведется к двум вещам – трате денег и адюльтеру. А потом наступит золотой век – вообще один только адюльтер будет.

НИКОЛАЙ. Меня тошнит от ваших фантазий.

ШУСТОВ. Я вам еще своего сокровенного не рассказывал.

НИКОЛАЙ. Да уж увольте.

ШУСТОВ. А как же смелость писателя? Слабо извращенца выслушать?

НИКОЛАЙ. Слабо. Да и не писательское это дело. В суде или в больнице пусть слушают.

ШУСТОВ (прячет карточку). Э-хе-хе… Какой-то вы здоровый, аж противно… Я себя в молодости вспоминаю, мы тогда все бледные, изможденные были. Среди нас мода ходила: на голое тело пальто одевать и чтобы кальсоны из брюк торчали. На Таврической собирались, в клубе любителей порнографии. По четным дням мы, по нечетным нумизматы. У меня коллекция была, не поверите – две тысячи открыток! У самого Крутицкого и то, от силы полторы тысячи набралось бы, а уж у него-то возможностей поболее моего было. Шутка ли – товарищ министра!

НИКОЛАЙ. И что он, правда, увлекался порнографией?

ШУСТОВ. А нешто он не человек? Или устроен по другому? Так же все чешется. Да и потом время-то, какое было – ждали, что вот-вот война начнется. В такие моменты с человека вся шелуха в один миг слетает. Вы не обижайтесь, но по всему видать, что в жизни вы еще неопытны и многое вам видится неясным, не до конца сфокусированным. Я уже говорил, что преподаю, поэтому хорошо знаю, как выглядит молодость. Ее главная примета это уверенность, в том, что жизнь проста и понятна. Поэтому на их лицах такая усталость, такая скука. Глядя на них, я понимаю: насколько полноценно прожил свою молодость.

НИКОЛАЙ. Интересно, какое прозвище вам студенты дали?

ШУСТОВ. Прозвище? «Карандаш». У меня привычка есть: я карандашом люблю в ушах ковыряться. Вот эти стервецы и приклеили. А вас как в детстве дразнили?

НИКОЛАЙ. У меня не было прозвища.

ШУСТОВ. Удивительно. Вы хотите сказать, что у вас было счастливое детство, вас все любили и берегли? Но ваши сверстники, как они вас дразнили? Ну, ведь быть не может, чтоб никак!