Блокнот

Глава 1 // Десять лет спустя

Квартира

"Время промчалось в этот раз так быстро, что я не то, чтобы моргнуть не успел, я даже насладиться паршивостью настоящего толком и не смог.

За десять с небольшим лет с момента моего преподавания (первого и единственного такого опыта, между прочим) случалось всякое: и хорошее, и плохое, но чаще это были нейтральные вещи и события. Самое хорошее в этой истории то, что мне ни разу не захотелось уйти из жизни посредством суицида.

Я так и не смог найти своего призвания, да и не сказать бы, что я сильно стремился к этому, это по-прежнему было для меня чушью".

Я фактически уверен, что как-то примерно вот таким образом хотел бы начать данное повествование мой старый товарищ. К сожалению или счастью, вынужден с небольшой долей покаяния потвердить тот факт, что я не обладаю тем красноречием и дерзостью, с которой вы привыкли слушать предыдущее произведение.

Да-да, удивляетесь? Это вы напрасно. Произведение с отрывками его юношских воспоминаний всё-таки было выпущено – но моим любимым оно не стало ввиду многих факторов, но не об этом же сегодня, господа и дамы.

Лазарь Рекрутов пропал ровно двести семнадцать дней назад. Дополнительным фактором, который отягощал ситуацию – стало абсолютное отшельничество нашего героя, бывшего языкового остряка и чудных дел мастера. Если до этого мы хотя бы изредка могли обменяться случайными сообщениями, то последние пару лет до пропажи нашего героя – от него ни слуху, ни духу.

По сложившимся обстоятельствам, данное дело не смело заинтересовать никого: кроме нас с вами, да местячкого сержанта полиции. Ох, не надо говорить, что вы совсем практически случайно открыли эти строки; читаете, думаете, что вот-вот и закроете. Но вы имеете полное право на это, никакого осуждения ни в кое случае не произошло бы, отнюдь – я бы прекрасно всё понял.

Дверь взломали этим утром. Соседи нервно шептались про долги, женщин, самоубийство, различного рода аферы, наркоманство, упущенный потенциал. Хорошо, про мужчин хоть постеснялись. Вслух. Вроде бы.

Нас, меня и сержанта Коваленко, пустили вместе – видимо, сочли, что статус «бывшего универского товарища» даёт мне право видеть это.

Сержанту было ближе к тридцати, от него тянуло табачно-говяжным запахом из-под обкусанных ногтей, а во взгляде читалась неповинная усталость – но не физическая, а какая-то окончательная: будто он вдоволь насмотрелся на чужие могилы и переварил слишком много собственных унижений.

Прямые волосы соломенного оттенка из-за всех сил пытались не торчать, как у пугала; но необузданность эта была не от дуновения ласкового ветерка, а от внутренней опустошенности.

Цели у него, думаю, не было. Но это лишь по моему скромному мнению, сложилось такое ощущение. В голове светила лишь тусклая лампочка простого ориентира: разгребать чужое дерьмо и мастерски вставлять палки в колёса чужих локомотивов. Он был не человеком, а функцией – функцией подбора обломков. Собственного лица за ним не чувствовалось, исключительно маска, аккуратно вылизанная, но пахнущая не его парфюмом, а чужим, позаимствованным с чужой тумбочки высшего порядка.

Его главный талант – мимикрия. Не та, что помогает выжить, а та, что позволяет занять чужое место. Хамелеон, который перенимает не цвет листвы, а узор на шкуре предыдущего самца. Мои шутки, мои маршруты, мои жесты – всё это при необходимости стало бы для него учебным материалом, топливом для его пустого двигателя.

А под маской – выжигающее ничто. Его собственный локомотивчик давно заглох, и смыслом стало саботировать чужие, чтобы хоть как-то ощутить своё мужское начало. Он бы стал шпионить не из страсти, а от безысходности – иначе существовать он просто не умел. Его стихия – собирать чужой тёплый пепел и дотлевающие угольки: делать вид, что этот костёр – его .

– Так-с, ну давайте искать что-то личное, – бурчит Коваленко, интенсивно светя фонариком в разные стороны. Луч выхватывает столовые стопки Паланика, Буковски, Керуака. – Он что у вас очень и очень умный был?

– Типа того вообще. Только его ум был в другом. Это он для галочки покупал. Наверное, и не открывал даже…

– Пф, тоже мне, – шмыгнул. – Я раньше машины проектировал! Вот это уровень! Вот, где истинный ум и настоящая смекалка! – гордец считает себя гордецом лишь до тех пор, пока его внутренняя боль не станет сильнее страха показаться слабым.

– Весьма любознательная история, – отвечаю точечно, но с напрягом.

– Давайте мы с вами быстро всё сделаем и удалимся отседа уже… Я к жене, коллеге любимой, а вы – к псам бродячим… Или куда вы? – более нелепой и несуразной формы диалога я ещё в жизни не слыхал.

Его речь пыталась одновременно отвечать стандартам этикета и нагадить прямо в душу. Есть люди, которые раздражают с первого своего появления – данный экземпляр именно такой случай. А ведь кто-то с таким ещё и быт делит, в кровать одну ложится? И какая твоя последняя мысль перед сном?

– А что, у вас жена тоже в полиции работает? – создаю эффект вовлечённости.

– Вы с чего это взяли?

– Вы сами сказали только что..

– Пу-пу-пу… Это мы удалим из нашего диалога… Давайте просто побыстрее разберёмся со всем, а?

– Человек пропал. "Побыстрее" тут не выйдет.

– Не нравитесь вы мне, Георгий.

– А вы мне, сержант.

– Совпало, – какое приятное стечение обстоятельств.

На полке у рабочего стола – царствовала довольно подробная карта Непала, Эверест был обведён красным. Стол завален пивными бутылками, окурками. Какой же калейдоскоп разнообразия пивных марок! В центре небрежно брошен чёрный мелкий блокнот. Без обложки. Я его частенько видел у Лазаря – он туда спортивную статистику выписывал, плюс пытался строчить какие-то путевые заметки о своей жизни. Для нашего дела – это было то, что нужно.

– Во! А вот и улика – дневник? Читайте, молодой человек. Лучше про себя.. А! Нет! Точно-точно! Мне же отчитываться – поэтому вслух и это… с выражением, будьте добры! Как в школе, ага? – Коваленко тыкает фонариком чуть ли мне не в лицо. – Вы читали стихотворения в школе?

– Прошу прощения… Свет включается здесь, – я включил. – Не дневник. Скорее, блокнот с какими-то записями.

– А стихотворения вы читали в школе? – повторил; не всем вопросам суждено найти ответ.

С небольшой спешкой открываю. Примерно посередине – что-то без указания даты, скорее, случайная запись на скорую руку.

«Проснулся не от будильника, а от того, что тело задолбалось притворяться мёртвым…».

– Обычно я не курю, с вашего позволения, – показательно нагло перебил меня сержант.

Сажусь на диван, пружины скрипят. Коваленко на табуретке, закуривает дешёвый.

Снова начинаю читать неспешно, совсем бережно. На сей раз открыл с самого конца блокнота. Что же, придётся нюхнуть дымка – во всех смыслах…

"Тело включилось само – словно из «комы» в «функциональность: лежать дальше смысла не имеет. Что же тогда смысл имеет? Пф, совсем не об этом.

За окном уже классическое мутное утро: город ещё не решил, жить ему или гнить дальше. Будильник выключен давно. Зачем он, если у меня таймер внутренний — сухость во рту и мысль «Снова».

Хотя бывает и абсолютно по-другому! Вместо "Снова" – могу заменить роскошным "Опять".

Кухня – сюда почти не проникает солнечный свет: вчерашний недопитый кофе, налёт в кружке, крошки от всего-попало, пачка сигарет — «бросил в прошлом январе», агась. Турка, две ложки, алгоритм запуска дня. Рука тянется к виски — зависимость быстрее мысли. И это лишь сраный её айсберг.

– Нет, дружок, cегодня без стероидов, – отвечаю себе любезно.

Виски не успевает обидеться. В центре стола – блокнот. Моё Золотце! Лучший друг и товарищ. Потрёпанная обложка, заломы знакомые до боли.

Кофе зашипел. Сварил. Налил. План: не на работу, не отвечать на «надо обсудить», не воскрешать из вежливости. Блокнот к свету от замусоленного окну. Тусклый дневной свет едва-едва бьёт по царапинам — штрих-код жизни во всей его красе.

Открыл наугад. Детсадовский почерк примерно десятилетней давности:

// Написать книгу

// Уехать из города

// Не стать тем, кого ненавижу

Что ж, это провал по всем фронтам, старик. Это фиаско, кхе-кхе.

Пролистал. Какие-то случайные идеи – половина не разобрать, а вторая сейчас бы стартапом залетела и возможно даже приносила прибыль. С другой стороны, деньги – меньшее, в чём я нуждаюсь. И это вполне себе плюс и главный козырь в этом противостоянии.

Стены тяжёло дышат.

Выхожу из квартиры.

Подъезд – сыплю сухой корм бездомным котикам. Между шестым и седьмым пролётом — надпись маркером: «СОЛЬ СКОРО // И НЕДОРОГО». Это их любимое кодовое слово — фантастов хреновых!

Запомните! "СКОРО" — значит почти тоже что и "НИКОГДА".

Улица сырая. Двор-колодец хранит свою пасмурность. В киоск за сигаретами – не курю, но взял старый бренд по дурной привычке. Продавщица новая, но знакомая: косая чёлка, кольцо на большом пальце. Копия той, что продавала мне сигареты у гаражей в школе.

– Как обычно? – улыбается она.

Я сдержанно улыбаюсь, даже не вступая в мимолётный диалог.

Дым в тишину. Каждый прохожий — дублёр прошлого.

Дома — тишина. Холодильник бормочит – но я его не слышу. Блокнот ожидает на подоконнике. Рядом солонка. Не оставлял её там. Следы пальцев на стекле. Где-то там ещё слепок твоего носа, губ.

А зачем вообще мыть окна?

Глоток кофе. Теперь не кофе. Щёлкнуло. Раз и два.

Среда. До пятницы — два дня. Для меня разницы – ровно ноль.

Память – белый шум.

Репортёр по радио: курсы, законы, перестановки. Мир логичен.

– Играешь в «найди отличия»? – спрашивает блокнот.

– Готовлюсь к восхождению на Эверест, – это я отвечаю.

Зачем? Пьяно, головокружительно. Закрыл и бросил куда-то в угол. Впервые за долгое время не так одиноко. Жаль, что это так эфимерно и непостоянно.

А какая цена за то, чтобы вернуться в тот самый?

Снова увидеть твою искреннюю улыбку? Мои едва комплиментарные и такие редкие проблески красивых речей давались мне всегда с таким трудом – я был готов жалеть об этом всё своё будущее, но знал ли я эту истинную стоимость расплаты? Ту, что наступит после?

Мои прежние мемориальные кусочки так и не смогли растопить этот лёд, учитывая факт, что мой слог в обрывках текста выглядит куда более презентабельнее речевого. Я был готов бороться и сражаться – но за что?

Ватманом у твоих ног стелилась полоса прощения и реабилитации, период рениссанса и сладких садовых груш, горьким эхом уходила в даль – давая шанс на новое прекрасное начало. Парадокс в том, что ты даже и неудосужилась кинуть на него взор, предпочитая прятаться за пеленой треснувшей скорлупки, где так безопасно и ничего не нужно менять.

Нагло повелась по цепи собственных неразгаданных сердечных чертог, отпустив и пытаясь забыть самое главное, что когда-то грело и давало смысл. Бессовестно растоптав то, во что сама верила. И залила свет тьмою.

Здесь не было победителей или даже полуфиналистов; лишь обрывки чувств, вырванные и перенесенные на бумагу, чуть и чуть согревали, но не теплом, а пробивающим насквозь и выбивающим из равновесия холодом – но даже этого вполне достаточно, чтобы в этой версии всех Вселенных оставаться живым и в глубине души всё ещё надеющимся на обман самого времени и логики…".

Соседняя же страница была варварски вырвана, не давая продолжить столь удивительный и редкий монолог другого Лазаря. Его стороны, которую я практически и не знал. Очарованный и ошеломлённый резкой переменой стиля повестования и его искренних душевных переживаний – я и сам не заметил, как к горлу подступил ком, а в глазах едва-едва скопилось.

– Простите, конечно, Георгий, что тревожу ваш удивительный талант рассказчика, но… Ну и бред же… На самом-то деле? Соль-сахар, блокнот пишет сам… Сплошная наркомания – может, закрываем этот шедевр современной литературы и признаём без вести пропавшим вашего товарища. Так это, кто там он, ваш друг? Шизофреник ли или мошенник ли? Наркоман ли? – Коваленко тушит сигарету об шикарный белоснежный стол с резными ножками.

– Надо искать зацепки, сержант…

– А Эверест? – щурится. – Ну прямым же текстом – так и написано, ё-маё! Вы же рационалист, Георгий? Прошу вас, ответьте.

– Боюсь, это метафора. Точнее, надеюсь.

– Как же я недолюбливаю всё это! В инженерии у нас и то повеселее было – там хоть пьяных низвергнутых девочек можно было провожать после корпоративов. Хе-хе, было же время. В общем так! Эверест – а это ведь уже материал, – говорит Коваленко. – Запишем этого левого парня как экстремиста. Сука, кончились, – он машинально потянулся в пачку сигарет и констатировал сей неприятный факт.

– Не всё вечно, сержант. Кирпич в голову всегда может прилететь также нежданно.

– Георгий, кажется, вы тоже очень и очень умный? Философствуете. Я до магазина, можете пока полистать эти бестолковые мемуары… – его гнилой шустрый взгляд падает на старенькую советскую зажигалку с полки. Хватает, тестирует – еле-еле, но горит. – О! Это я оставлю себе. В качестве сувенира.

Может, вы ещё жизнь его одолжите в качестве музейного экспоната?

Уходит. Я наконец-то один. Блокнот тяжёлый. Лазарь жив. А ведь мы не виделись целых десять лет.

Эверест? Это было бы в его духе, вполне себе, но… Уверен, что здесь что-то глубже. Или наоборот проще. Этот парень любил крайности, но что же его довело до такого состояния?

Дальше читаю по порядку и пытаюсь понять суть.

Глава 2 // Красно-жёлтые блики

Ялта

«20 лет. Ялта. Спасатель на пляже. Прикинь? Вот она! Настоящая жизнь, версия 2.0».

Этот чудесный блокнот раскрылся сам. Без пафоса, без мистики – просто пальцы соскользнули, листы хрустнули, и я вдруг оказался там, где солнце ещё верило, что способно что‑то исправить в жизни молодого Лазаря Рекрутова.

Буквы были чуть наклонены вправо, как будто автор торопился успеть всё сразу: записать, прожить, не просрать – как же он любил дрянные словечки.

Я провёл пальцем по дате и почувствовал запах. Морской соли. Нагретой резины лодок прошлого столетия. Дешёвого крема от загара. И его тогдашнего – глупого до прозрачности.

"Ну что, двадцатый год, покажи, чем ты так хвастался".

Страница дёрнулась, и меня накрыло волной. Дабы не путать вас сейчас и в дальнейшем, наш дорогой и весьма неординарный читатель, я даю отмашку – от следующих кавычек до конца главы будет только авторский почерк Лазаря из блокнота, заботливо размешанный с его личными воспоминаниями.

Моя Ялта началась с автобуса. Он пах потом, дешёвой колбасой и робкой надеждой – солнце-то ещё только начинало припекать.

Впрочем, в семь утра все запахи кажутся одинаковыми. Особенно если до этого был безумный фестиваль в Польше, потом – аэропорты и пересадки, финал суперкубка по футболу и последние деньги, худший хостел, недосып и странное чувство, что жизнь, наконец, набрала нужную скорость.

Вот оно! Самолёт я проспал у самого выхода на посадку. Занял денег у фестивального друга и провёл в столице тягучий, бесцельный день.

Прорвались.

Симферополь встретил пыльным жаром и обещаниями: «ЯЛТА 1500». Эти километры выглядели сомнительными. Автобус походил на уставшую собаку, которую всё ещё заставляют таскать чужое счастье к морю. Другого пути не было. Только это "Скрипучее колено".

Я втиснул в багажник рюкзак, внутрь себя – остатки сознания и сел у окна.

За стеклом поплыла серая лента трассы, а за ней – горы. Я впервые видел такую красоту. В салоне кто‑то уже расстегнул банку пива. Я смотрел на эти бутылки, как на сюжетный спойлер: конец известен. Но я не стал никого останавливать – они ведь за этим и ехали.

А я?

В Ялту мы въехали как положено: отделением от земли. Кстати говоря, я должен был трудиться в составе студенческого отряда. Что, интересна внутрянка сей организации?

Уверен, что нет, но про сию жемчужину может как-то и отдельно, а? Столько чсв-шных бриллиантов (подчёркнуто!) я не смел наблюдать в жизни нигде, как в студотрядах – горделивые и завышенные носы, будто они президенты всех штатов Америки.

РСО – прежде всего, дешёвая и непривердливая рабочая сила, а дальше уже сами решайте.

Так вот, что это мы? Ялта сперва показалась оперной декорацией, выставкой вывесок и балконов, которые видели больше чужих жизней, чем любой приличный психотерапевт. В общежитии на вахтовой зоне спросили фамилию и выдали ключ от комнаты, где мне предстояло жить и совмещать с дивным трудом спасателя-пляжника, студотрядовца и полного идиота по совместительству.

– Форму внизу получишь, – сказал дежурный. – Лазарь? Серьёзно? – куда без этого. – Завтра в семь тридцать – построение. Море тебя уже ждёт, герой ты наш.

Море, как выяснилось, не ждало никого. Оно лежало внизу, вяло переливаясь словно кот, который немного переел. Пляж в первый рабочий день выглядел честнее всех: раздолбанные лежаки, раздолбанные люди, раздолбанная вера в то, что отпуск что‑то меняет.

Нас собрали в кучку – человек пятнадцать: парни, девчонки, пара слишком бодрых инструкторов, у которых в глазах было написано «это уже мой восьмой сезон, дети, не пытайтесь меня удивить».

– Ну что, элита, – сказал старший, паренёк с лицом, обветренным еще до начала сезона. – Метры воды, киловатты солнца, литры мочи отдыхающих: всё это – теперь ваше, искренне поздравляю. Главное правило: живым из моря должен выходить каждый. Если уж совсем не получится – хотя бы тела вытаскивайте красиво.

Мы нервно ржали. Да-да, и я в том числе. Мне казалось, что это и есть та самая «настоящая жизнь»: тёплый ветер, жёлтый жилет, красная флисовая ветронепродуваемая кофточка, свисток на шее, ощущение нужности. В девятнадцать я мечтал потрясти мир. В двадцать мне казалось, что достаточно просто научиться держать чью‑то голову над водой.

Режим был прост, как удар по печени: «ранний подъем – завтрак – пляж – восемь-двадцать – умереть – воскреснуть – общага – ночные разговоры – гитара! – чуть-чуть сна».

Первое утро на посту я запомнил лучше, чем собственный выпускной (паршивое действие вышло, кхе).

Сектор мне достался третий. Пара сотен метров воды, дюжина зонтиков, тридцать с чем‑то лежаков и бесконечный поток людской плоти, который приходил жариться и вымывать из себя офисную тоску. Я сидел на вышке, щурился от солнца и чувствовал себя местным вариантом Бога: один свисток – и весь этот мелкий хаос должен меня слушаться.

– Главное – не отвлекайся, – сказал Валера, старший по пляжу, тот самый добротный паренёк-юморист и, возможно, единственный, кто смог расположить к себе. – Тебе кажется, что ничего не происходит, но это до тех пор, пока не происходит всё и сразу. Ты плавать-то хоть умеешь?

Пока ничего не происходило.

Волны лениво подбрасывали детские круги, кто‑то пытался строить замки из гальки, которые смоет через три минуты; родители делали вид, что следят за детьми, хотя глаза у них были состредоточены на солнце и на телефоне.

Я был сосредоточен, как никогда в жизни. Ни один человек в мире раньше не зависел от меня настолько явно. Это пьянило. По сравнению с этим любое «зачтено» казалось дешёвой подделкой под важность.

К обеду жара стала физической болью, кожа на плечах начала подтягиваться, как плохо натянутая простыня. Крема было мало, тени – ещё меньше. Сектор кипел. Нервы натянуты.

Дни сливались в один большой солёный ком. Я стал знать запах моря лучше, чем собственный.

Первую сигарету я выкурил под табличкой «НЕ КУРИТЬ», зарывшись в тень раздевалки. Никто не умер, пока я делал затяжку. И это было начало конца моей веры в причинно‑следственные связи.

– Толковый ты парень. Может, по пивку после смены? – Валера частенько курил за компанию.

В общем, с Валерой мы сдружились.

Мы ловили медуз на мелководье, гонялись за крабами, спорили, кто дальше прыгнет с пирса, и по очереди теряли и находили буйки, как будто это был смысл существования.

Утром – «Работка 8-20», уже вечером – общага, сериалы, гитара!, бесконечные разговоры «о вечном» с людьми, которых, возможно, больше никогда не увижу.

Я записывал всё. Каждый день, каждую ерунду.

«Швартанул «Форос» с первого захода».

«Видели утром стаю дельфинов».

«Спасли аквалангистов, которые не рассчитали силы».

«Вырубило на полчаса, но Я не виноват».

«Валера научил паре морских узлов».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.