Один билет до Савангули

Новая какая-то книга

– …А скажите, пожалуйста! У Вас «Мурзилки» год примерно за семидесятый не найдётся? Там «Эмиля из Лённенберги» печатали, а я не дочитал в своё время. Очень добрая книжка.

– Там в нескольких номерах. Вы какой хотите?

– Да давайте все! Перечитаю в поезде.

– Четыре номера, сорок копеек, пожалуйста. Что-нибудь ещё?

– Дайте бутылку «Буратино» ещё, пожалуйста!

– Пожалуйста, семьдесят копеечек с Вас!

– Пожалуйста! А это новая какая-то книга? Детская?

– Которая?

– Вот эта.

– Да, новая, но не детская, по-моему.

– Я её возьму ещё. И вот рядом с ней «Маленький принц» Экзюпери – его тоже.

– Два рубля и десять копеек ещё, пожалуйста.

– Пожалуйста! Один рубль и ещё один… и десять копеечек!..

Захватчики, убийцы, насильники и грабители

– …Так что, ни я машину, ни отец своих денег не видели. Помнится – восемь с половиной тысяч рублей. В советское время – большие деньжищи. Но это было как раз перед выходом Эстонии из Союза. А парень, что мне этот выигрыш вытянул, работал со мной вместе. Он в профсоюзе как-то там участвовал, ну я не знаю, сам не присутствовал, не знаю, как там разыгрывали эти лотереи. Даже и не лотереи, а возможность заплатить за ещё невыпущенную машину. Видно, правители не знали, где деньги брать в социалистическом государстве и капиталистами прикинулись. Это как сейчас людей в России кидают при покупке ещё непостроенного жилья. Так этот парень у меня ящик водки потом требовал! Мне даже неудобно было. Ещё бы чуть-чуть, и купил бы ему этот ящик. Действительно было неудобно, вроде как я такой жадина. В конце концов сказал ему, дескать, когда будет машина тогда и водку получит. Так что и он пострадал: без водки остался. Мы пытались потом выяснить, где машина. Из Москвы ответили, что машины были отправлены в Эстонию. Ну а дальше всё ясно: Эстония стала независимой, гордой, и зачем хорошим, честным, но обиженным эстонцам морочить себе голову проблемами шахтёров, преимущественно неэстонцев, позвольте заметить. Хорошие, правильные, миролюбивые, трудолюбивые и, что самое главное! цивилизационно проевропейски настроенные эстонцы честно экспроприировали машины плохих русских захватчиков, убийц, насильников и грабителей – это ведь правильно? Конечно правильно! Всего лишь одна топором срубленная Лада за захват, убийство, насилие и грабёж! Это немно-ого! Можно сказать, что мы дёшево отделались!.. Подумаешь! Всего лишь один подонок, который с четырнадцати лет грабил, насиловал и убивал сначала на узкоколейке помощником у пленного немца водителя мотовоза, а потом всю жизнь за токарным станком; потерял сбережения за всю трудовую жизнь, потерял квартиру, гараж… всю жизнь потерял. Всю жизнь отец копил эти копейки! Выметайтесь туда откуда приехали!.. Ну да что… у всех деньги, все, какие были, пропали. Да и всё остальное… пропало. Несколько уродов прикарманили одну шестую часть планеты. Всех бы как клопов!.. Хотя… всех и не передавить, если с самого начала начинать. Да и где оно начало? И мой отец был коммунистом. И его отец… после того, как у них мельницу отобрали. И многие верили в правое дело, в красивую мечту о справедливой жизни, и я верил, вернее, я даже и не задумывался вовсе: всё же было ясно и понятно – социализм, коммунизм, светлое будущее! А до них и не коммунисты вовсе, но тоже страну разваливали вполне успешно. А теперь их к лику святых за это! За что? За что, а? Те, кто их расстреливали, конечно преступники – это ясно! Но в чём заслуги Николая? Как Горбачёв-неумёха всё на тормозах спустил, так и Николай. А люди потом в крови купайтесь! Если бы с Горбачёвым что-то случилось – его бы тоже к лику святых? Это что? Премия за выслугу лет? Чем выше поднялся, тем солиднее награда?.. Хотя, конечно, я понимаю… Каждому объединению людей нужны свои символы, свои святые места… каждому государству.

– Я даже не решаюсь как-то Вас переспрашивать. Это ведь всё очень… очень свежая рана… очень болезненная.

– Сто лет уже прошло.

– Да, но говорить и исследовать стали не так давно.

– Вы хотите сказать, рассекретили.

– Ну да.

– Ну так и надо рассекретить, и расследовать, и предать полной огласке и всё остальное, а не делать из гибели царской семьи… номер, символ, святых – что угодно.

– Вы… Вам нисколько их не жалко?

– Я вообще не о царской семье. Мне жалко всех безвинно убиенных, безвинно сунутых в лагеря, безвинно стравленных в гражданской войне. Я не против того, что убийство царя расследуют. Я против того, что одного из могилы вытаскивают и на хоругви цепляют, а остальных забывают… Столетиями на гвозди да щепки молились, и ничего – без генетических экспертиз обходились! А тут спектакль на миллионы устроили!

– Нужно надеяться, что за этим последуют и другие шаги.

– А почему мне всё-таки упорно кажется, что приоритеты в нашей стране расставляются всегда в первую очередь не с точки зрения обычного человека, а с точки зрения каких-то высоких и с грешной земли невидимых идеалов? Государство для людей или люди для государства? Помнят ли те, кому люди доверяют власть, что первично, а что вторично?

– В Ваших словах сейчас слышна ожесточённость, но нужно же принимать во внимание и объективные обстоятельства, и внешние факторы, мешающие развитию страны.

– Абсолютно согласен, но я не хочу, чтобы Россию делали великой «эгейн» – я хочу, чтобы ей дали самой стать великой, что, по-моему, неизбежно, учитывая её природные и людские ресурсы. Тем, кому доверена людьми – даже и не власть, а право следить за исправной работой государственной машины – нужно не указывать людям направление, стоя на броневике, а не мешать им идти туда, куда они сами хотят.

– А если народ не знает, куда идти?

– А Вы знаете, куда? Может, со мной по секрету поделитесь?..

Чтобы мама не увидела! – утром-то в школу!

…Войдя в приглянувшийся ему вагон, Никифор Андреевич попытался сориентироваться. Тут были и сидячие места, и лежачие, и открытые купе, и закрытые. И даже наспех сколоченные нары. Вагон не был заполнен – садись куда хочешь. Никифор Андреевич выбрал два свободных места и стал располагаться: чемодан на полку, плащ на вешалку. У окна соседнего купе сидела пожилая женщина когда-то с совершенно светлыми, а теперь почти совсем седыми волосами и читала книгу. Одета она была неброско, но со вкусом. Короткая простая стрижка, очки в светло-синей оправе. Почему выбрал два свободных места? Не подумайте, что он не любил людей! Люди, конечно, бывают разные, и в незнакомом месте нужно проявлять осторожность – всё так! Но если человек хороший, отчего же не пообщаться? Очень даже! Нет, просто дело в том, что Никифор Андреевич ещё очень уважал и тишину – не просто тишину в прямом смысле этого слова, а больше возможность уединиться – знаете, когда с книжкой усядешься на кровати, обложишься подушками – и ты в другом мире! А можно и под одеялом с фонариком! чтобы мама не увидела! – утром-то в школу!..

Я очень любопытная была

«…ну я гврю хе! хе-хе! што мне мама гаварила што я очень. любапытная была мне фсюду-везде нада была пасматреть. фсё увидеть. чуть-ли ни пащупать… вот в детстве да! была такая апщительная живая фсюду-везде! хе-хе! была! и с радастью с улыпкай фсюду-везде! и меня пускали фсюду-везде! я грю Госпади! я пачти ф каждам доме была! чё-бы х-хе-хе! меня! а вот была очень папулярная хе-е! в деревне!..

…так-што визде пабыла… паскоку радитили были всё время при дилАх… старшая систра тоже при дилах. та фсигда гаварила што свабоднай минуты не-была у ниё. при дилах. а я сама-па-сибе! нянек нЕ-была!.. ну инагда миня аставляли в доме. где папа-та радился. там я помню бабушку Соню но ана лижала ана ни фставала с пастели. вот ф каком гаду ана умирла я ни знаю но я вот помню што ана была. фсё-таки как-бы дЕти в доме были. ну хоть адин взрослый хоть бальной челавек но.. в доме был. ну я. миня туда аставляли инагда. но там видна я ни удерживалась надолга я брадила фсюду-везде…

…в нашей диревне па списку там уш больна многа аднафамильцеф.. наверна аттуда с Саво8 пат Питир полмеснасти выехала сразу… так што да-а.. раньше как-та. ну-у ясна жили на адном месте. знали где ротствиники. инагда приижжяли апщялись. а теперь фсе так разбросаны. так фсё услажнилась што. можишь случайна и фстретитса са сваим ротственикам но даже и ни будиш знать што эта твой ротствинник…

…я толька блислижайшие диревни. я какие помню? вот. Питкелево. Кемпелево.. Перяярве. Нискавицы. Малае Ондраво и Бальшое Ондраво. Луусикки и Воханаво9. а больше никаких блислижайших диривень я ни знаю… эта у миня астались ф памити што па этим дарогам. пишком хадили…

…ну помню што я очень пириживала фсигда штоп ни заблудитса. на этих дарошках между диривнями кагда в Вайскавицы10 тоже пешком. пешком нада была итти с диревни…

…да. фсё. апсалютна фсё нада была пешком и пешком фсюду-везде. длинные дароги пешком. эта теперь пешком не ходят. ва время вайны и после фсё пешком. если мы с Гаччина пешком хадили да деревни! эта скока там киламетраф?. а патом с Вайскавиц.. а вот кагда зделали эту Бетонку11. но ана тоже ваеннава назначения была Бетонка. там стал. разрешили афтобусу хадить. и афтобус хадил. с Вайскавиц. да Черемыкина12… и патом апять абратна. ну. давольна ретка он хадил но фсё-таки. тагда тока с Ондрава этат путь три киламетра.. прайти пешком.. но Бетонка уже была кагда радился Игарь. ему была. не помню сколька годика наверна два. уже пайивилась Бетонка и афтобус.. а то фсё пешком и пешком… и щастье если грузавая машина эти палутарки. падберут и ты залезеш туда наверьх. и присядеш и за край. там-же за край или пряма за кабину за край держишся крепка штоп ни вылететь. дароги-та какие там. проста никакие. с Гаччины да Воханава. какие там после вайны дароги?!.

…ии ретка кагда ну. грузавая машина.. эти малинькие грузавые машины пападались и што ани падвазили да Воханава. с Воханава тоже пешком…

…ну-у я в Гаччина толька-лишь вот кагда праездам в диревню к систре. я очень мала там. железнадарожный вакзал да и фсё. и с железнадарожнава вакзала там где-та астанофка была афтобуса. и этат афтобус шол сюда. на этат. да Бальшова Ондрава. эта кагда Бетонка стала… а интиресна пачиму? што в Вайскавицы тагда ни астанавливался поест если нада была ехать да Гаччины? патом-та я помню што в Вайскавицы.. паначалу была да Гаччины патом да Вайскавицы…

…а в диревню я фсигда ехала с удавольствием. вот ни знаю?! пачиму!? к систре! пряма с удавольствием!. к сестре пряма! бегОм! как гаваритса.. хатя. там Адам Андреич пака был жиф. ну кагда. устраивал там. фсякую. фсячину… хе-хе-хе! ну чаще фсево он уже как я там была. как пьяный прихадил то и ни ел и ни пил сразу на печку залезал! х-хе! с глас далой!..

…и ана фсигда была рАда. пряма улыпка да-нивазможнасти. кагда увидит миня.. хать мы с ней ни близняшки. в возрасте разница бальшая нО.. эта была самае што ни есть приятнае.. съездить к систре…

…наверна у сестры эта была то. как. как-бы с детства што. сестра расказывала што к маме тоже фсе её сёстры приижжяли каждае лета. ф какой-та может на Иванаф день или на што-та такое. што каждае лета сабирались у мамы…

…ну систра была О-Очень рада кагда я к ней приижжяла.. проста. и с такой грустью. и каждый рас ана миня праважала да. вот да паследнева раза ана меня да канца деревни праважала. вот уже перет. вот кагда я ф паследний рас перет её смертью-та была незадолга. мы кажетса уже ни в Истонии тагда жили. уже ф Финляндию были уехатши. ана меня да паследнева дома правадила. там жила супружеская пара он фин а ана руская. вот. ну ани очень были дружны. сестра с ней. видна па характеру схадились и были дружны. и сестра фсигда што. ну зайду заглину. праведаю. а-а паследний рас ана и гаварит што. ну грит. пайду. пасижу у неё аддахну. тагда пайду дамой. эта уже ей эта растаяние была длиннае.. чё тока на ум. типерь ни фспомнитса.. фсё в галаве вертитса. фсякае…»

Всем было трудно! Все пострадали!

– …А Вы не думаете, что их тоже можно понять? Эстонцев или вообще прибалтов? Ведь им не было никой разницы, какой национальности были люди, которые пришли на их землю и всё отняли. Ну, в самом деле, им же не паспорт нужно было спрашивать, прежде чем решать – ненавидеть или нет. Какая разница русские пришли, или финны, или белорусы?

– Вы правы. У них действительно была причина быть обиженными. Только я, конкретно я, здесь при чём? В Эстонии я убийца, насильник и грабитель, в Финляндии я «рюсся»13, в России я «финик». Они все могут быть хоть миллион раз правы, но я всё равно ни в чём ни виноват! И я не являюсь сторонником Союза времён Иосифа Виссарионовича. И меня коробит, когда по новостям перед выборами вынуждены показывать нынешних коммунистов на фоне флагов с изображением Сталина. То, что прибалтийские республики тогда присоединили к СССР, не было правильно, в особенности с их точки зрения, если рассматривать только этот отдельный факт. Проблема в том, что все эти события происходили в определённых условиях, их окружающих. То же и к Финляндии относится. Тогда СССР был вынужден осуществлять какие-то шаги, чтобы защитить себя. К сожалению, эти страны оказались в роли разменной монеты. Но ведь и Россия была жертвой тех условий! Можно сколько угодно визжать о продажной Москве и пакте Молотова-Риббентропа! Только нет во вселенной ничего, что подвешено в пустоте в отрыве от всего остального. Вовсе не пытаюсь оправдывать никого, но случилось то, что должно было случиться. К тому же, если визжать о коварной Москве, нужно сначала также громко вспомнить о продажной Европе. Вот тогда и будет объективно! Но, если вернуться к Вашему вопросу о ненависти и про то, нужно ли было в паспорт смотреть прежде, чем ненавидеть: да, их подразнили, дали государственность, а потом отняли. Есть причина для ненависти – всё верно. Но я ведь пишу с точки зрения обычных людей. Дети голодные в поле едят горох, а хозяйка этого поля, эстонка, говорит: «Чтоб твои дети сдохли!» Заметьте, у неё это поле советская власть даже не успела ещё отобрать, и в Сибирь её не успела отправить! А бабушка моя делилась тем немногим, что у самих было, – последней картофелиной – когда через их деревню беженцы во время войны бежали от линии фронта. И в Эстонии делилась, если было чем, когда после войны такие же, как и они, приезжали на новое место без копейки денег и еды. Мама рассказывала, как к ним в их комнату в бараке после войны постучала семья только что приехавших – одни женщины и дети – зашли и на пол от усталости по стенке сползли. Так бабушка поделилась с ними ужином – всем по картофелине: больше ничего и не было. И цыган от верной смерти спасла, когда те сунулись попроситься переночевать в бабушкин дом во время войны, а у бабушки в доме немцы квартировались. И это несмотря на то, что цыган в деревнях не любили и всегда ворами считали! А почему? Да потому, что по-человечески к людям относилась! Когда была возможность не дать кому-то с голоду помереть, то делала это! Когда была возможность спасти чью-то невинную жизнь, то делала это! Не потому, что она герой какой-то, а потому что человек! И они сами выжили, потому что им помогали и не дали умереть. Человек человеку должен быть человек, а не волк. Живи сам и дай жить другому, какие бы обстоятельства не были вокруг нас. Всем было трудно! Все пострадали! Не только эстонцы! Не только финны!..

Я финские новости не смотрю

– …А что это колокол сегодня на церквях весь день бьёт?

– Дак да, я тоже заметила! И не только на этой. Я тоже удивляюсь: рядом с каким городом не проезжаем, всё колокол бьёт! Что это за день такой сегодня?

– Я в церковных праздниках не очень разбираюсь, но это не похоже на праздник. Как-то монотонно и без перерыва весь день гудит.

– Может хоронят кого?

– Не знаю, я финские новости не смотрю. Может быть. Вам солнце не мешает? Я могу задёрнуть шторку.

– Не надо, я солнышко люблю! Я же с Петрозаводска! Каждый лучик нужно ловить! А Вы давно из Эстонии в Финляндию переехали?..

Вот и все варианты!

– …У меня был только этот реалистичный вариант на тот момент. Если бы его не было, я бы, наверное, остался бы в Эстонии до тех пор, пока шахта работала, потом, может быть, искал бы возможность уехать в Россию, если бы живы были.

– Даже так!

– Ну я был далёк от разных бандюков, но ведь чтобы помереть в то время не нужно было самому бандюком быть. Ну это я так, к слову. Насчёт отъезда: в тот момент в Эстонии из-за атмосферы хотелось уехать. Президент Мауно Койвисто14 покойный сказал: «Добро пожаловать», – вот и появился вариант. А в России и на свои рты «ножек Буша» не хватало. Вот и все варианты! Так что, я должен Койвисто сказать спасибо.

– Но Вы ведь критикуете Финляндию довольно сильно.

– Любить как душу, трясти как душу. Ну не совсем так. Как ни крути – это был выход для многих людей в то время: надо же было как-то выживать. От шахты, где я работал, один памятный камень остался, как я слышал, что, честно говоря, довольно странно: эстонские власти так любят всё, что связано с Россией, что могли бы обойтись и без камня. Наверное, местные власти самоуправством занимались. Или это такая игра в демократию? Простите.

– А почему шахты закрывались? Не были рентабельны?

– Да. В советское время, как то время ни ругай, думали и о людях. Рентабельное или нет – разницы не было, лишь бы у людей была возможность жить. Когда я уже жил в Финляндии, эстонские шахты работали еле-еле. Посмотрите статистику смертей тех лет! И бандюков не надо – народ сам вымирал. Так что, старались выживать кто как мог. Кстати, насчёт игры в демократию пришло на ум: в центре Хельсинки раньше были рядом с вокзалом прямо напротив парламента складские помещения, построенные до революции. Крепкие основательные здания красного кирпича. Ну они как-то там к русской армии какое-то отношение имели, я точно не знаю, да это и не важно. Просто, какая-то связь с русским периодом правления. Кто-то хотел их снести, а кто-то оставить как памятник архитектуры. Ну, дескать, демократия в деле! И что? Кто-то потихоньку поджёг их, а кто-то допустил этот поджог! От этих складов остался кусок длиной метров двадцать. А на месте этих складов, которые так подходяще и совершенно случайно и вовремя сгорели, построили филармонию, вернее, вкопали в землю, сверху только ничего из себя не представляющая зелёная коробка торчит, а остатки этих то ли казарм, то ли складов торжественно обещали сохранить. Теперь, когда строительная пыль в умах улеглась, потихоньку собираются и их сносить. Кстати, о постройке филармонии на этом месте говорили ещё до пожара. Вот вам финская демократия в действии! Такая, знаете, «тихой сапой»: ну, дескать, мы же сделали всё возможное для сохранения этого мерзкого остатка русскости! этого бельма на глазу перед главным зданием нашей самой-самой честности и самого-самого равноправия!

– Ну, может быть, поджигателей нашли и осудили?

– Да нет, не помню ничего такого. Всё как-то буднично прошло, без шума. Как будто, так и было задумано. Конечно, я не могу утверждать, что было что-то вроде заговора. Но ведь и ни на пустом месте! Это как в своё время русского губернатора в Хельсинки подстрелили. Проснулся господин Шуман утречком и вдруг ни с того ни с сего подумал – не застрелить ли мне нынче господина Бобрикова!? Был заговор, не было… Там ведь демократия – каждый волен думать, что хочет. Убийца? Герой? Может не официально, но в умах – герой. Там вообще главное, что в умах, а не то, что официально… Есть там некая двуличность… или двуликость? Прямо Шива какой-то!.. Вшивый, правда… Хотя, и понятно: между двух огней всё время. И нашим, и вашим. В зависимости от силы и направления ветра…

Похоже, это у Вас история семьи намечается?

– …Добрый день! – поздоровался кто-то, только что вошедший, в купе напротив. – Моё место тут где-то.

– Добрый день! – поздоровалась в ответ, уже сидевшая там седая женщина, сняла очки и начала собирать бумаги, которые покрывали столик перед окном.

– Ничего, ничего! Мне это совсем не мешает.

– Ну а что они тут будут разбросаны. Ничего не поставишь. Мы тут разбирались с сыном, а он вышел, – пояснила женщина. – Я тут вспоминаю, а он записывает. Сколько-то и сама записывала… очень приятно… нет я не на этой станции… да, погода сегодня замечательная… и ветра совсем нет…

«И ветра совсем нет… выйти, что ли, подышать, пока стоим?» – подумал Никифор Андреевич, посмотрел на солнечный перрон за окном и пошёл к выходу. Медленно прошёлся по перрону к началу поезда, потом обратно. Пассажиры спешили найти свой вагон. Всё, как обычно. Кто-то всегда спешит. Даже если и не опаздывает. Какие-то вечные женщины во вкусе Кустодиева или, может быть, правильнее – Рубенса? С мужьями, детьми, чемоданами, старушками какими-то. Провожают или сами едут? Не поймёшь! Кричат что-то, машут!.. Боже! Куда же такой букет?! Он же засохнет! «Впрочем, – думал Никифор Андреевич, – может и надо именно так. Ну и что, что засохнет! Что? Лучше не дарить, если знаешь, что засохнет?» Как-то раз Никифор Андреевич был свидетелем: у женщины в самолёте был с собой букет экзотических цветов – с юга летели – так она его прямо на верхнюю полку с чемоданами втиснула! И ведь довезла же как-то! «Да-а! – подумал Никифор Андреевич, – я на такие геройства не способен! То ли кровь не слишком югами избалована, то ли лентяй от природы? То ли все мужики такие? Да даже если и довезёт, всё равно ведь засохнет!» Так Никифор Андреевич прогуливался по перрону, не обременённый ни жёнами, ни детьми, ни чемоданами, ни букетами, просто разглядывая встречных. Напротив его вагона стояла обшарпанная скамейка… ну не обшарпанная! Уж и сказать нельзя! Не обшарпанная! а повидавший уже не один поезд заслуженный – очень-очень заслуженный ветеран лавочно-скамеечного парка! Вот! На ней сидел мужчина в очках и в кепке с кипой бумаг на коленях. Видимо, что-то обдумывал, потому что взгляд его был остановившимся, и глаза смотрели куда-то вдаль прямо сквозь зелёный вагон, стоявший перед ним. «Знакомое состояние, – подумалось Никифору Андреевичу. – Похоже на рукописи». Он присел – до отправления было ещё минут пятнадцать: «Успеем ещё натрястись».

– Здравствуйте! – поздоровался он. – Мы, похоже, едем вместе. Вы не из этого вагона?

Мужчина в очках поднял голову и спокойно посмотрел на обратившегося. Он приподнялся со скамейки и протянул руку:

– Да, здравствуйте! Илья Ильич, – очень просто представился он.

– Никифор Андреевич, очень приятно! Что-то пишете?

– Да как Вам сказать? Писать – это слишком громко. Пока что – это только пачка макулатуры.

– Ну почему же макулатура? Можно спросить о чём?

– Да тут ни конца, ни края. Ещё чуть-чуть, и я сам не буду помнить, что тут к чему, – начал оправдываться Илья Ильич, руками помогая себе говорить. – Тут и расшифровка диктофонных записей рассказов моей мамы, и то, что я своими словами записывал, когда её или ещё чьи-то рассказы слышал. У меня первые робкие записи аж с девяносто шестого года. И в интернете я что-то находил, и в архивах был, и мамины собственный записи. В общем, куча всякой разрозненной информации.

– Ну так дело за малым, – улыбнулся Никифор Андреевич, – теперь всё это нужно выстроить по росту. Похоже, это у Вас история семьи намечается?

– Ну да, – с сомнением в голосе ответил Илья Ильич, – двадцать лет собирал, теперь ещё двадцать лет выстраивать буду. Да, это всё семейное. Я как бы пытаюсь что-то писать… да! я и свои какие-то воспоминания из детства, ну кое-что записываю, но я даже не могу решить, в каком виде мне всё это оформлять? То я древо рода пытаюсь рисовать, то просто факты все как-то, как вы говорите, «по росту», – то – да-а! ещё и воспоминания маминой двоюродной сестры у меня есть, правда, они по-эстонски, а мы по-эстонски чуть лучше, чем по-китайски, а если через Гугл переводить, так как раз чуть понятнее получается, чем по-китайски – так вот… к чему это я? А-а! Ну, короче, надо как-то решить, что со всем этим делать.