Считалочка от Алой до Яги

И запах. Он тоже изменился. Исчезли привычные нотки пыльного белья и заварки. Теперь в воздухе отчетливо пахло сыростью. Глубокой, подвальной сыростью, как в погребе, где всю весну стояла вода. Пахло влажной землей, прелыми листьями и чем-то еще, неуловимо-грибным, запахом тлена. Катя списала это на то, что поезд въехал в местность, где недавно прошел сильный дождь, и вентиляция затянула внутрь этот влажный воздух. Логично. Всему есть объяснение.

Она уже собиралась снова лечь, когда в проходе снова послышались шаркающие шаги. Слева направо, со стороны ее ног к голове, прошел дембель Виталий. Он двигался так же неуверенно, покачиваясь, но теперь в его движениях была какая-то сонная, механическая плавность. Он прошел мимо, не глядя по сторонам, и скрылся в тамбуре.

А через минуту он снова прошел мимо.

Слева направо.

Катя замерла. Этого не могло быть. Она видела, как он ушел в ту сторону. Она не слышала, чтобы он возвращался. Проход был узким, она бы точно заметила его движение справа налево. Но вот он снова идет. Слева. Направо. Та же походка, та же черная футболка, та же ссутулившаяся спина. Он дошел до конца вагона и опять исчез.

Катя сидела, широко раскрыв глаза, и ее мозг лихорадочно пытался найти объяснение. Он пьян. Он мог пройти обратно, пока она отвернулась. Или просто замечталась. Или задремала на секунду и не заметила. Да. Точно. Она просто устала. Усталость была универсальным ответом на все странности этой ночи.

Но когда через пару минут Виталий прошел мимо в третий раз, все так же слева направо, ее рациональные объяснения рассыпались в пыль. На этот раз он повернул голову, и его взгляд встретился с ее. Глаза у него были пустыми, стеклянными, как у куклы. Он не улыбнулся, не кивнул. Просто посмотрел на нее долгим, немигающим взглядом, полным тупого, безразличного удивления, и проследовал дальше, исчезая в том же конце вагона.

Катя вжала голову в плечи. Это была не галлюцинация. Это было нарушение фундаментальных законов пространства. Человек не мог трижды пройти в одну сторону, не возвращаясь. Это была петля, сбой в программе, ошибка в матрице реальности. И этот сбой происходил прямо здесь, в этом вагоне, залитом больнично-желтым светом и пахнущем сырой могилой. Она посмотрела на других пассажиров. Все спали. Никто ничего не замечал. Этот кошмар, этот тихий, сводящий с ума абсурд, разворачивался только для нее.

Ее взгляд, панически ища спасения, метнулся к окну. Хватит смотреть на этот коридор-петлю, нужно увидеть что-то реальное, что-то снаружи. И она увидела.

На фоне темного, смазанного пейзажа теперь была отчетливо видна ветка. Длинная, корявая, черная, она тянулась параллельно поезду на уровне окна Кати. Она не проносилась мимо вместе с остальными деревьями. Она висела в воздухе, неподвижная относительно вагона, словно кто-то приколотил ее гвоздями к стеклу с той стороны. Ветка была неестественно длинной, без единого листочка, покрытая какими-то наростами, похожими на лишайник или бородавки. Она извивалась, как застывшая в движении змея, и на ней не было ни начала, ни конца. Она просто была здесь, сопровождая поезд в его безумном беге сквозь ночь.

«Прилипла», – отчаянно подумала Катя. «Просто длинная ветка, ее сорвало ветром, и она как-то зацепилась за вагон». Это было абсурдно. Нелепо. Таких длинных, идеально ровных веток не бывает в природе. Но это было единственное объяснение, за которое еще мог уцепиться ее трещавший по швам рассудок. Она смотрела на эту черную, застывшую линию, и ей казалось, что это не ветка, а длинный, костлявый палец, указывающий прямо на нее.

В этот момент в проходе снова раздались шаги. Слева направо. Опять он. Виталий.

На этот раз он остановился прямо напротив ее места и посмотрел на нее. Его лицо было бледным, потным, пьяный румянец исчез. Взгляд больше не был стеклянным – теперь в нем плескался животный, первобытный страх, смешанный с пьяным недоумением.

– Опять вы, – прохрипел он, и его голос дрогнул. – Вы тоже… вы видите?

Катя молча смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова.

– Я выйти отсюда не могу, – его голос перешел на сбивчивый шепот. – Понимаете? Не могу!

Он махнул рукой в ту сторону, откуда пришел.

– Там тамбур. Дверь в соседний вагон. Я хотел… хотел в вагон-ресторан. Ну, в магазин ихний, водки еще взять. Я открываю дверь… а там снова этот же тамбур. С другой стороны. Я захожу, прохожу его… и оказываюсь здесь. Снова. В начале коридора.

Он провел дрожащей рукой по своему коротко стриженному затылку.

– Я уже раз пять так прошел. Думал, с ума схожу. Белочка. А потом вас увидел. Вы не спите. Вы тоже видите, да? Эту херню.

Он ткнул пальцем в сторону окна, но смотрел не на ветку, а куда-то в темноту за ней. Его губы дрожали. Бравада дембеля слетела с него, как шелуха, оставив лишь напуганного, растерянного мальчишку, который столкнулся с чем-то, чего не было в армейском уставе. Он больше не был один в своем маленьком персональном аду. Теперь их было двое.

Слова Виталия обрушились на Катю, как ушат ледяной воды. Страх на его лице был подлинным, неподдельным. И это было страшнее всего. Одно дело – твои собственные галлюцинации, твой личный, уютный кошмар. И совсем другое – когда кто-то другой видит то же самое. Это означало, что безумие выползло за пределы ее черепной коробки и стало общей реальностью.

Инстинкт самосохранения сработал быстрее паники. Ее мозг, привыкший находить логику в хаосе цифр, судорожно выстроил защитную стену из здравого смысла. Она не могла позволить себе поверить ему. Если она поверит, она утонет вместе с ним в этом болоте иррациональности.

Она сделала глубокий вдох, заставляя свой голос звучать ровно и спокойно, как будто она объясняет нерадивому клиенту ошибку в накладной.

– Виталий, – начала она, и само произнесение его имени придало ей уверенности. – Послушайте меня.

Он поднял на нее свой испуганный, затравленный взгляд.

– Вы выпили. Прилично выпили, – она говорила медленно, отчетливо, подбирая самые простые и убедительные слова. – Алкоголь – сильная штука. Он меняет восприятие, играет с мозгом. Вам может казаться все, что угодно. Зацикленные коридоры, странные звуки… это классические симптомы. Ваш мозг просто запутался.

Она сделала паузу, давая словам впитаться. Виталий слушал, приоткрыв рот, как ребенок.

– А я, – продолжала Катя, и в ее голосе появилась нотка исповедальной искренности, – я не спала почти двое суток. У меня умер очень близкий человек. Я нахожусь в состоянии сильнейшего стресса и горя. И мой мозг тоже играет со мной злые шутки. Я вижу то, чего нет. Слышу то, чего нет. Это нормально в такой ситуации.

Она посмотрела ему прямо в глаза, пытаясь передать ему частичку своей вымученной, фальшивой уверенности.

– Понимаете? Мы оба видим мир искаженно. Вы – из-за алкоголя, я – из-за усталости и горя. Нет никакой «херни». Есть только два измотанных человека в ночном поезде.

Ее слова, произнесенные с такой непоколебимой логикой, подействовали на него, как успокоительное. Страх в его глазах начал медленно уступать место растерянности, а затем и стыду. Конечно. Он же просто допился. Напугал девушку, несет какой-то бред про зацикленные коридоры. Стыдоба.

– Наверное… наверное, вы правы, – пробормотал он, отводя взгляд. – Я, это… перебрал, походу. Извините.

– Все в порядке, – мягко сказала Катя. – Вам просто нужно лечь и поспать. Утром все пройдет. Увидите.

Она говорила это ему, но на самом деле убеждала саму себя. Каждое слово было кирпичиком в стене, которой она отгораживалась от ужаса. Если она сможет убедить его, значит, сможет убедить и себя.

Виталий кивнул, уже не глядя на нее.

– Да. Спать. Точно. – Он развернулся и, уже не шатаясь, а просто понуро опустив плечи, побрел к своему месту. – Допился, идиот, – услышала Катя его бормотание.

Она смотрела ему вслед, пока он не скрылся в своем отсеке. Миссия выполнена. Пожар потушен. Она осталась одна. Одна со своим хрупким, только что построенным замком из логических объяснений. И с длинной, черной, костлявой веткой, которая все так же неподвижно висела за окном.

Тишина, вернувшаяся в вагон, была тяжелой и давящей. Убедив Виталия, Катя осталась наедине со своим собственным, неубежденным страхом. Логические доводы, которые так хорошо сработали на пьяного дембеля, в ее собственной голове звучали фальшиво и неубедительно. Черная ветка за окном никуда не делась. Болезненно-желтый свет не стал белее. Запах сырой земли не выветрился.

Ей нужно было срочно что-то сделать. Занять свой мозг, забить его чем-то другим, вытеснить вязкую, иррациональную тревогу. Нужно устать. Не физически, а головой. Загрузить ее до предела, чтобы на галлюцинации и панику просто не осталось ресурсов.

Она снова потянулась к своему чемодану, на этот раз целенаправленно. На самом дне, под одеждой, лежала она – ее спасение, ее личный транквилизатор. Книга. Потрепанный томик в яркой, аляповатой обложке. Крупные розовые буквы складывались в имя автора: Дарья Донцова.

Катя обожала ее детективы. Это была ее тайная слабость, ее «guilty pleasure». В ее выверенном, логичном мире, где все подчинялось правилам и формулам, эти книги были отдушиной. В них не было серой морали, сложных психологических дилемм или экзистенциальной тоски. Были только эксцентричные герои, нелепые ситуации, запутанные, но всегда разрешимые загадки, и обязательный счастливый финал, где добро побеждало, а злодей получал по заслугам. Чтение Донцовой было сродни поеданию сладкой ваты – никакой питательной ценности, но на душе становилось легко и беззаботно.

Она устроилась поудобнее, подложив под спину подушку, и открыла книгу. Запах дешевой типографской краски ударил в нос, и этот знакомый, привычный запах подействовал успокаивающе. Она нашла страницу, на которой остановилась еще несколько дней назад, и погрузилась в чтение.

Ее глаза забегали по строчкам. Главная героиня, очередная любительница частного сыска, снова влипла в историю. Убит эксцентричный коллекционер антикварных наперстков. Подозреваются все: сварливая домработница, алчный племянник, загадочная соседка с тремя мопсами. Текст был легким, незамысловатым, полным ироничных диалогов и забавных отступлений.

Катя читала жадно, вгрызаясь в каждую строчку, заставляя себя следить за сюжетом, запоминать имена персонажей, строить догадки. Она читала, чтобы не думать. Чтобы не слышать тяжелый, вязкий стук колес. Чтобы не видеть боковым зрением черную ветку за окном. Она создавала вокруг себя кокон из чужой, выдуманной, безопасной истории.

Страница за страницей. Глава за главой. Мир за окном перестал для нее существовать. Был только текст, яркие образы, нелепые улики и предсказуемые сюжетные повороты. Она читала, пока буквы не начали расплываться перед глазами, а веки не налились свинцовой тяжестью. Возбуждение, вызванное ночными страхами, медленно отступало, убаюканное монотонным потоком слов. Ее мозг, наконец, начал сдаваться. Он устал. И это было именно то, чего она добивалась.

Книга начала выскальзывать из ослабевших пальцев. Буквы сливались в серые, неразборчивые полосы. Катя уже была на грани сна, того самого спасительного забытья, которого так жаждала. Она почти победила.

И в этот момент свет снова начал моргать.

Но теперь это было не одиночное, резкое отключение. Это был ритм. Два коротких мигания, потом длинная пауза. Снова два коротких мигания. Пауза. Словно кто-то подавал сигнал, выбивая код азбукой Морзе на выключателе всего вагона. Миг-миг... тьма. Миг-миг... тьма. Этот рваный, пульсирующий свет бил по глазам, вырывая из дремы, ввинчиваясь прямо в мозг.

Все ее тщательно выстроенные логические объяснения рухнули в одночасье. Это не было скачком напряжения. Это не была неисправная проводка. Это был паттерн. Осмысленный, повторяющийся, зловещий. И он был предназначен для нее.

Паника, которую она так старательно загоняла вглубь, прорвалась наружу с силой сжатой пружины. Ледяная волна прокатилась от затылка до кончиков пальцев. Катя отбросила книгу, та глухо шлепнулась на пол. Она села прямо, вцепившись пальцами в край полки. И тут же поняла, что не может дышать.

Воздух не шел в легкие. Она хватала его ртом, как выброшенная на берег рыба, но грудную клетку словно стянул железный обруч. Каждый судорожный, короткий вдох был мучительным, и не приносил облегчения. Сердце заколотилось с бешеной, нечеловеческой скоростью, отдаваясь в ушах, в горле, в висках. Комната поплыла, болезненно-желтый свет начал распадаться на круги и пятна. Конечности похолодели и онемели. Это была она. Паническая атака. Или что-то гораздо хуже. Первобытный, животный ужас, который парализовал тело, превращая ее в беспомощную, задыхающуюся плоть.

Она смотрела в проход невидящими глазами, уверенная, что сейчас умрет. От страха, от удушья, от разрыва сердца.

И в этот момент в ее поле зрения, в проеме ее отсека, появилась фигура.

Это была старушка. Совсем маленькая, сгорбленная, будто прожитые годы согнули ее пополам. Она была одета в темное, бесформенное платье и повязанный на голове платок, из-под которого выбивались пушистые, белые как снег, волосы. Ее лицо, все в глубоких, но мягких морщинах, было похоже на доброе печеное яблоко. А глаза… Глаза были удивительно ясными, светло-голубыми, и смотрели на Катю с тихим, всепонимающим сочувствием. Она не заходила, а как-то втекла в пространство купе, бесшумно, как тень.

Старушка посмотрела на задыхающуюся, трясущуюся Катю, и на ее губах появилась слабая, беззубая, но удивительно теплая улыбка. Она не сказала ни слова. Просто подняла свою сухую, узловатую, как корень дерева, руку и протянула ее Кате. На ее ладони лежал крошечный, тускло поблескивающий в мигающем свете предмет. Маленький нательный крестик на выцветшей тесемке.

Пальцы Кати были ледяными и непослушными, но она инстинктивно потянулась к протянутой руке. Она не думала, она просто действовала, подчиняясь немому приказу. Ее холодные пальцы коснулись сухой, теплой, почти горячей кожи старушки. Этот контраст был настолько разительным, что Катя вздрогнула. Она взяла крестик. Он был легким, почти невесомым, из простого, потемневшего от времени металла.

Как только крестик оказался в ее ладони, удушье начало отступать. Железный обруч на груди ослаб. Она сделала первый глубокий, полноценный вдох, который продрал горло, но наполнил легкие спасительным воздухом. Сердце все еще колотилось, но уже не так бешено. Мигание света прекратилось. Вагон снова залил ровный, хотя и все такой же болезненно-желтый свет.

Старушка опустила руку и, не говоря ни слова, сделала то, что заставило бы Катю в любой другой ситуации закричать от ужаса. Она медленно, почти не сгибая колен, опустилась на край нижней полки. Прямо туда, где, свернувшись калачиком, спала молчаливая соседка Кати. Старушка села у самых ее ног, невесомо, как пушинка, не потревожив спящую, не заставив матрас даже прогнуться. Это было настолько противоестественно, что мозг Кати просто отказался это обрабатывать. Но вид этой маленькой, сгорбленной фигурки, этого «божьего одуванчика», был настолько безобидным и умиротворяющим, что страх не вернулся. Он затаился, уступив место полному, оглушающему недоумению.

Она сидела, прижимая к груди крошечный крестик, и смотрела на незваную гостью. Кто она? Откуда взялась? Почему помогает ей?

Старушка подняла на нее свои ясные, светло-голубые глаза. Взгляд был долгим, проникающим в самую душу, но без осуждения. Он был полон какой-то древней, вековой печали. И когда она заговорила, ее голос оказался неожиданно чистым и звонким, совсем не старческим.

– Привет, Катюш.

Одно это слово, произнесенное абсолютно незнакомым человеком, уничтожило последние остатки логики. Паническая атака могла быть вызвана стрессом. Мигающий свет – неисправностью. Но откуда эта старуха, появившаяся из ниоткуда, знает ее имя? Не просто имя, а его уменьшительно-ласкательную форму, ту самую, которой ее называла только одна женщина во всем мире. Бабушка Клава.

Катя сидела, оцепенев, и смотрела на маленькую старушку, которая сидела у ног спящей женщины. Ее спасительница. Ее самый страшный кошмар. И она не знала, чего боится больше: того, что происходит в этом вагоне, или того, что эта безобидная на вид женщина знает ее по имени.