- -
- 100%
- +
Ф.: – Как это случилось?
Ж.: – Толпа восхитилась победой Петра, а над Симоном стали смеяться. Маг вознегодовал. Взобравшись на башню, он крикнул с высоты о том, что римляне предали его, он их покидает и более не будет помогать городу, и действительно воспарил. Пётр, видя это начал неистово молится и зычным голосом приказал бесам отпустить Симона. Тут же Симон упал с большой высоты и разбился. Нерон ждал еще три дня, в надежде что Симон снова воскреснет, но этого не произошло.
Ф.: – Как же так, ведь когда Магу отрубили голову, он без труда воскрес на третий день, почему же в этом случае он умер?
Ж.: – Фактор неожиданности. К казни он готовился заранее, а здесь всё произошло внезапно.
Ф.: – Он действительно левитировал?
Ж.: – Сейчас об этом сложно говорить. Все находящиеся тогда на площади видели его парившим высоко над землёй. С точки зрения сегодняшнего дня можно говорить о том, что Маг обладал необычайной силой внушения, и все присутствующие были загипнотизированы, а он просто сидел на башне. Но! Пойми важнейшую апорию – это нынче такое объяснение было бы верным, тогда же он действительно левитировал. И, опять же, причину такой неохватной разницы я тебе уже озвучивал – в те времена так называемая «действительность», которую мы с тобой договорились называть коллективной суггестией, была еще очень тонкой и зыбкой, именно поэтому то, что нынче практически невозможно, тогда вполне имело место случаться и быть зафиксированным многочисленными наблюдателями.
Ф.: – Пётр действительно разогнал бесов, которые удерживали Симона в воздухе?
Ж.: – Помилуй, каких бесов? Один из последователей Петра втихаря метнул в Симона камень, надеясь, что хитрость пройдёт незамеченной. И никто не заметил… Кроме Нерона, который отличался незамыленным глазом. Правда, в тот день император ничего не сказал, но, вероятно решил отомстить за убийство полюбившегося ему Мага. Пётр, торжествуя победу, продолжил свою проповедь в Риме. А через несколько дней, когда в город прибыл еще и Павел с доброй сотней учеников, в Риме вдруг выдался необычайный пожар. Перед Нероном встала задача найти виновников трагедии, и тогда он осуществил задуманную месть, правда, с невиданным размахом – помимо Петра, под горячую руку попали все адепты новой религии. Нерон объявил именно их виновниками пожара. Павла, как гражданина Рима, казнили путём отсечения головы, Петра же распяли с особой жестокостью – вниз головой. А следом – все дороги вкруг Вечного Города заставили крестами, на которых умирали в мучениях первохристиане.
Ф.: – В Евангелии написано, будто Пётр сам просил, чтобы его распяли вниз головой, дабы подчеркнуть, что его муки несопоставимы со страданиями Спасителя.
Ж.: – Нет, для него было бы честью оказаться распятым, подобно Иисусу. Нерон возненавидел Петра за убийство Симона, и приказал палачам, чтобы казнь была особенно жестокой.
Надобно заметить, что, увлекшись беседой, Фёдор и Жорж и не заметили, как настал рассвет. Дверь камеры неожиданно распахнулась – на пороге стоял, улыбаясь, … Актёр Актёрыч, или же, как вначале из-за неправдоподобности увиденного, показалось Феде – его брат близнец или двойник – в форме полковника полиции. Безо всякой мелодекламации, он обратился к узникам:
– Друзья мои, хвала богам, опасность миновала, хотя, возможно, и ненадолго. Сейчас же едем завтракать, а затем – ко мне – обсудим дальнейшие действия.
Уже в машине Альгиса, Фёдор спохватился, что оставил на чердаке паспорт, ВНЖ и водительские права. Жорж на это отвечал, что прежние документы ему более не понадобятся, равно как и о связи с прошлой жизнью можно начисто забыть. Альгису, в свою очередь, тоже эта идея пришлась по душе:
– Душа моя, документы я тебе сделаю новые. Настоящие, только с другой фамилией. Кто ты там был – Романов? Теперь будешь Ульянов!
– А дальше – предполагается следующая инициация и смена фамилии на Джугашвили?, – иронизирует Федя.
– Зачем, мы не пойдём по ступенькам длинной лестницы – времени нет. Перепрыгнем повыше, и, ежели следующая инициация, случиться, то будешь сразу Горбачёв!
– А вот о фамилии после Горбачёва уже нужно будет очень серьёзно подумать, – подмигнул ему старик.
Глава 8
«Жук ел траву, жука клевала птица,
Хорёк пил мозг из птичьей головы,
И страхом перекошенные лица
Ночных существ глядели из травы.
Природы вековечная давильня
Соединяла смерть и бытиё
В один клубок, но мысль была бессильна
Соединить два таинства её».
Николай Заболоцкий, «Лодейников»
Завтракать приехали в квартиру Жоржа, располагающуюся в трехэтажном особняке на центральной улице Вильнюса – проспекте Гедеминаса. Там их уже ждали старые знакомцы – Анна-Мария, Наина Карлона и Юрис. Фёдора Михалыча встречали как давнишнего друга, с теплотой и уважением к тому, насколько достойно он прошёл испытания и треволнения вчерашнего дня. Теплые объятия, улыбки, подбадривающие шутки, не говоря уже о долгом и горячем поцелуе, подаренном Аней. Федя, признаться, несколько растерялся, потому как не мог взять в толк – какие меж ними теперь отношения, была ли близость этой ночью неким актом инициации, после которой надлежит остаться друзьями, либо, как ему, конечно же, жаждалось, это означало начало долгого романа. Осведомляться что она сама думает на сей счёт на людях наш герой не стал, но отнюдь не по причине утраты запала решительности и дерзости. Фёдор задумал улучить момент, дабы очутиться с ней наедине, и тогда уже настоять на продолжении любовных отношений – как бы то заранее не планировалось Жоржем или ей самой.
Анна и Наина готовили завтрак, Юрис расположился на диване в гостиной, углубившись в какой-то манускрипт, Альгис с Жоржем направились в кабинет. Фёдор, осмотрев просторные четырёхкомнатные апартаменты, нашел, что они чрезвычайно уютны, да и обставлены с отменным вкусом и даже роскошью. В подробное описание мебели, картин, статуэток мы пускаться не станем, так как чуть позже выяснилось, что квартира не является собственностью Жоржа – он вообще живёт в Вильнюсе не более четырёх месяцев. На вопрос – в какую цену обошлась аренда, старик заявил, что при выборе жилья он просто занимает понравившееся ему пространство, исходя из принципа удобства и функциональности. Фёдор подивился:
– А ежели это квартира, в которой живут её собственники?
– Чаще всего именно так и происходит.
– Как?
– Ты же знаешь, что отказать Магистру невозможно, – вмешался Юрис.
– А что же происходит с жильцами?
– В квартирах такого уровня живут отнюдь не бедняки, так что, на время, пока тут гостит Жорж, надеюсь, они находят, где разместиться.
– Хм… Сколько я понял, это, как правило, совершенно не знакомые ему ранее люди?
– Да.
– Насколько это этично?
– Как тебе сказать? Смотри на это проще. Мэтр настраивается на нужное ему пространство, звонит, и не открыть ему, и не пустить осматривать квартиру – трудно. А после десяти-пятнадцати минут общения с тем, кто может создать атмосферу божественного обаяния, жильцы, без лишних слов собирают необходимые им вещи, и отбывают к родственникам, в загородный дом, в апартаменты или отель, в крайнем случае. Но, заметь, – всё время, пока им приходится несколько ущемлять себя в отношении жилья, они пребывают в состоянии очарования, можно даже сказать – счастья от сознания своей благотворительности.
– Гипноз?
– Нечто гораздо более сложное, что я тебе в двух словах объяснить не возьмусь.
– Хм… Кстати, а что с той женщиной, что давеча выпала из окна? Бедняжка умерла?
– Господь с тобой? Зачем же умерла? И почему бедняжка? В падении её оргазм многократно усилился – эту технику мы изобрели лет восемь назад на Кипре – вначале просто прыгали с утёса – метров двадцать в полёте, затем скатываешься по песчаному склону. А затем затейник Альгис придумал, что вначале можно заняться сексом, стоя на краю утёса, а при наступлении оргазма – оба, слившись в едином порыве, прыгают вниз.
– По песчаному склону – понятно, но вчера-то женщина упала на асфальт.
– Внизу была огромная куча рыхлого песка, так что – не изволь сомневаться – жива, невредима и в высшей степени довольна! А вот Альгис, как ты видел, был до крайней степени огорчён – ему прыгнуть не удалось – стареет – не успел вовремя среагировать.
Женщины, тем временем, приготовили замечательный кофе с добавлением домашнего ликёра, омлет с ветчиной, картофельные драники со сметаной и вкуснейшие горячие кибинаи (национальное блюдо – пирожки с курицей и бульоном). За столом собралась та же компания, и как бы разительно не отличались обстановка, стол с яствами, посуда, одежда присутствующих, даже их манеры – неизменными оставались два фактора: чувство, что эти люди как будто бы знакомы Феде уже очень много лет, и атмосфера – он по-прежнему не мог понять – разыгрывают ли его или же, напротив, всё, что говориться – чистейшая правда. За завтраком он узнал любопытнейшие детали образа жизни учеников Магистра. Всего, как он уразумел, у Жоржа было около пятидесяти близких и верных учеников, большинство из которых, как и он, вели кочевой образ жизни, собираясь вместе небольшими группами – с присутствием самого гуру или же без него, для решения общих задач или выполнения каких-то более или менее длительных поручений. Все эти люди рассеивались большей частью по городам Европы, Азии и России, некоторые находились в данный момент в странах Северной и Южной Америки. Иногда, двое или трое учеников засылались в какой-то город на несколько лет, для создания там своеобразной базы людей или событий, на которой затем разворачивались основные действия с участием Учителя. Из присутствующих здесь Анна-Мария и Альгис были десантированы в Вильнюс пять лет назад, как раз, когда начинался российско-украинский конфликт: Альгиса Жоржу удалось внедрить в руководство местной полиции, а Анну – удачно выдать замуж за сотрудника украинского посольства. Впрочем, и эти двое достаточно свободно располагали временем, и могли выезжать куда-либо на общие сборы, порой на несколько недель. Юрис и Наина несколько лет курсировали между Веной, Прагой, Братиславой, Брно, Будапештом и Белградом, а в Литву прибыли одновременно с Магистром четыре месяца назад. Сам гуру явился сюда из Германии. К слову, Альгиса звали Алексеем, а Юриса, как нетрудно догадаться – Юрой. Похоже, что почти все пятьдесят учеников Жоржа были русскими или, по крайней мере, русскоговорящими. Почему Маэстро, скитаясь по всему миру, выбирал учеников именно по этому принципу, оставалось покамест неведомо.
В беседах о том, как проходит жизнь этих странствующих чудаков, завтрак растянулся часа на полтора. Фёдор слушал внимательно, задавал уточняющие вопросы, и, при всей несообразности некоторых объяснений и произошедших событий, компания, в которую его затянуло, становилась ему всё более симпатична, а образ жизни новых друзей завораживал какой-то совершенно ранее невообразимой для него легкостью, свободой и непринуждённостью – столь он отличался от его однообразных, давно уже опостылевших будней. Открывающаяся возможность присоединиться к такой вот вольной и непосредственной жизни-игре – не было ли это воплощением тайных мечтаний, в коих он боялся сам себе доселе признаться? Вот он – шанс позабыть о прошлом, о порядком осточертевшей работе, о нелюбимой жене – к слову, сын уже заканчивал университет и намеревался вскоре жениться, а любвеобильной Наташке, с его – Фединым исчезновением, откроется полная свобода действий – благо обеспеченных поклонников у неё – пруд пруди. Таким образом философствовал про себя Дядя Фёдор, отгоняя, всё же, на задний план, несколько беспокоивших его мыслей. С недосыпу отгородиться от сомнений было не сложно. Мы, однако же, попробуем, вместо самого героя, додумать то, что самому ему в сей час неприятно. Первое: и во время застолья на чердаке, и нынче – речи присутствующих были обращены будто бы специально на него – обсуждать все эти вопросы между собой им не было никакого резона. Вкупе со странными событиями прошедших вечера и ночи, всё это походило на заранее срежиссированный спектакль для одного лишь зрителя – для него, Фёдора, – постепенно втянутого в этот спектакль и превращающегося в главного героя. Но с какой целью? Впрочем, вся эта катавасия, вполне могла явиться разрозненным набором случайных событий, которые именно ему, по причине недосыпа и череды неожиданностей, могли казаться нарочно срежиссированными вокруг него. Второе: странный ночной рассказ старика. Совершенно переиначенный миф об Агасфере – правда, сам Жорж не настаивал на том, что в его мудрёную историю необходимо верить, более того, даже намекал на то, что всё это можно воспринять и как метафору. Но какую цель преследовал старый лис, повествуя о Вечном Страннике? И еще – сама задача Агасфера казалась какой-то непонятной и расплывчатой. Почему-то Агасферу почудилось, что взгляд Иисуса возложил на него миссию спасителя мира от какого-то грядущего страшного катаклизма. Ладно, для литературного повествования, дабы скоротать несколько часов на нарах, всё это было весьма годно – особливо из уст столь искусного рассказчика, и вполне вписывалось в его облик эксцентрика-парадоксалиста – любителя перевернуть всё шиворот-навыворот, дабы заинтриговать и озадачить слушателя. Но зачем столько внимания такого незаурядного человека ему – Феде? Если же всё продумано и роли заранее распределены, то к чему его хотят склонить, и к какой задаче в своей странной и более чем непонятной игре – приготовить?
Безусловно, на краю сознания, все эти мысли кружились, но давать им ход решительно не хотелось. Главенствовали совершенно иные устремления, подогреваемые возбуждением после бессонной ночи – образы страстных Аниных объятий – на первом плане, обрамляемые куда более расплывчатыми картинами будущих авантюрных путешествий по миру в компании новых замечательных друзей.
Кстати, вопрос об объятиях Анны решился совершенно неожиданно – Фёдору даже не пришлось искать случая уединиться с нею и проявлять настойчивость. Завершив, наконец, трапезу, из-за стола первым поднялся Альгис – вновь обретя наклонность к мелодекламации и театральным манерам, он обратился к нашему герою:
– Душа моя! С сего дня ты гость на моей даче. И не вздумай возражать – это будет незабываемый отдых – в уединении – в воистину райском уголке – на Тракайском озере. Поживешь там в своё удовольствие некоторое время – покуда я не изготовлю тебе новые документы взамен утерянных. К тому же, иногда к тебе кое-кто будет наведываться, как я полагаю!, – взоры его обратились к Анне, и та, как ни в чём не бывало, отвечала:
– Конечно, я буду навещать тебя.
– Ну вот, голубчик, всем необходимым ты будешь обеспечен, так что изволь – через десять минут жду тебя в машине!
Вновь за него решали, но дело обернулось столь стремительно, и так отвечало его мечтам, а долгий, вновь погружающий в испытанное ночью состояние сладчайшего растворения в чём-то необозримо-волшебном – Анин поцелуй на лестнице – всё это отодвинуло любые сомнения до такой степени далеко, что Фёдор Михалыч, распрощавшись с весёлой компанией, вскоре спустился вниз и водрузился на сиденье комфортабельного «Гелендвагена».
По городу вначале ехали молча. Фёдор кемарил, а Альгис, в свою очередь, выказал деликатность и не стал его беспокоить своими заливистыми речами. Минут через пять, однако – поставил «Pink Floyd». «Кислотные» гитарные соло Дэвида Гилмора и баритон Роджера Уотерса сон не только не углубили, но возымели обратное воздействие – для Дяди Фёдора эта музыка была увязана с воспоминаниями о выпускном вечере в школе, жене и всей прошлой жизни. Он встрепенулся – сонливости как не бывало. Вспомнился странный ночной рассказ про Вечного Странника. Альгис заметил, что пассажир проснулся:
– Не спится?
– Вспоминаю рассказ про Агасфера. Может быть, мне показалось, но Жорж, как будто намекнул, что между ним и Агасфером существует некая странная связь. И даже вроде как он этим самым Агасфером и является… Что ты об этом знаешь?
– Всякое может быть, душа моя! Я и сам человек скептический, однако же, и отрицать чудеса, в этом мире происходящие, не стану.
Ответ был в высшей степени уклончивым. Фёдор не унимался:
– И всё же: Агасфер он или нет?
– Друг мой! Пять лет жизни отдал бы за твоё спокойствие по этому поводу, но, посуди сам, как я могу тебе ответить на сию апорию однозначно, когда сам я с Жоржем знаком лишь с тысяча девятьсот восемьдесят шестого года? Невероятных чудес, которые он отмачивал с удивительной легкостью, я повидал за эти годы немало, и многие из его деяний превосходили моё воображение и обычные человеческие способности. Но вот истоки этих его возможностей… Как я смею о них судить – обретены ли они сотни лет назад, или же Жорж сподобился обучиться магическому искусству, в ходе своих путешествий и встреч с замечательными людьми в шестидесятых-семидесятых годах двадцатого века? Сложнейшая тема! Но, существует, так сказать, официальная версия его биографии, которую я, вкратце, готов тебе поведать, душа моя!
– Ну что же, охотно послушаю.
За двадцать минут, пока ехали до дачи, и еще за пару часов уже на самой даче, Фёдор Михалыч сподобился услыхать историю хотя и не из седой древности, но, может быть, не менее увлекательную и необычную. По словам Актёрыча выходило, что Жорж Хейтин – так он рекомендовался на публике – родился в тысяча девятьсот тридцатом году. Благодаря особым тренировкам, начатым еще в юношеские годы, он до теперешнего почтенного возраста – а выходило, что Жоржу ныне восемьдесят девять лет, сохранил отменное здоровье и силу, которым мог бы позавидовать любой сорокалетний мужчина. Появился на свет будущий волшебник в Берлине, в семье русских эмигрантов: отец – еврей – преподавал философию и подвизался в кругу известного русского же философа Александра Кожева, давшего новое развитие знаменитой гегелевской теме диалектики Господина и Раба (сноска). Мать – русская – домохозяйка – увлекалась оккультизмом, посещала кружки последователей Блаватской и Штайнера (сноска). В тридцать третьем году, когда к власти окончательно пришли нацисты, семья переезжает в Париж. Стараниями матери, в дом начали захаживать ученики величайшего мистика и мага двадцатого века – Георгия Гурджиева. Отец в тридцать пятом умер. Тогда мать была приглашена кем-то из учеников Гурджиева в местечко Фонтебло, в замок, где и располагалась Школа. Достаточно быстро она и сама заняла место среди наиболее ревностных последователей Георгия Ивановича.
Не мудрено, что юный Жорж, воспитываясь в столь экзотической атмосфере, сумел впитать в себя очень многое – а главное – дух учения Мастера. По словам самого Хейтина, уже вполне в сознательном возрасте – с пятнадцати до восемнадцати лет, он не только прочитал все книги Гурджиева, но практиковал его систему упражнений, и даже выполнял ряд заданий великого мистика. После смерти Гурджиева, случившейся в сорок восьмом году, юноша, уже весьма подкованный в эзотерических науках, возвращается в Париж, где поступает в знаменитый Колледж де Франс. Юность его проходит в кругу таких громких в философской среде имён как Жорж Демюзиль, Гастон Башляр, Жорж Батай, Мишель Фуко. (Историю про кружок Пьера Клоссовски, палача и жертву, встречу со своим ровесником – Жаком Деррида и последним из алхимиков – Фулканелли – Фёдор слышал и ранее). Около года путешествует по Латинской Америке, пьёт психоделическое варево шаманов Амазонии, посещает танцевальные мистические марафоны в Рио-де-Жанейро, в Буэнос Айресе заводит дружбу с Хорхе Луисом Борхесом. Возвратившись в Париж в конце пятидесятых, как и многие тогда, увлекается лекциями Жака Лакана и умудряется в течении трёх лет пройти индивидуальный анализ у последнего. Однако, начинает разочаровываться в слишком рафинированной среде последователей Лакана, и неожиданно – такого рода траекторий – из-за лютых противоречий между двумя учениями ни до него, ни после никто, пожалуй, не проделывал – перемётывается в Цюрих к Карлу Юнгу и, вплоть до смерти отца глубинной психологии, остаётся подле него, изучая недра коллективного бессознательного. Ежегодно, вместе с мэтром посещает знаменитые семинары «Эранос», где сближается с Карлом Кереньи, Клодом Леви-Строссом, Джеймсом Хиллманом и Мирча Элиаде. Вновь встречает на заседаниях «Эраноса» своего первого учителя – Демюзиля, и тема трикстерства с новой силой воспламеняет его воображение. Как мы видим, за весьма короткое время, молодой человек исхитряется уместить в себя практически все сколько-нибудь значимые философские, культурологические и мистические учения того времени, несмотря, подчас, на их совершенную несовместимость.
Жоржу, однако, каким-то чудом удаётся все эти противоречия интегрировать. Позже, уже своим ученикам поясняет, что он смог сочетать несочетаемое благодаря особой мировоззренческой позиции, перешедшей в жизненное кредо, которое он назвал Путём Раз-Гильдяя – человека, умудряющегося не быть вовлечённым ни в какую конкретную Гильдию – став её ревностным апологетом, и, в то же время, проходя сквозь множество Гильдий и обретая знания и умения, наравне с лучшими учениками. Преимущества такого подхода очевидны: ведь вокруг каждого учения или концепции сплачивается группа яростных сторонников. Это не секта, но даже, если на словах эти люди готовы признавать, что их учение – особенно, когда речь идет о науке – лишь одно из многих других, на глубинном уровне, верхняя часть которого представлена эмоциями, все они убеждены в единственности и правильности именно своего мировоззрения. Этот механизм работает на уровне коллективного бессознательного группы, поэтому он вне рациональных возможностей повлиять на реакции членов группы на другие концепции или критику их точек зрения. Вольно-невольно образуется некое «мы», которое болезненно и ранимо. В двадцатом веке происходило немало курьёзов, связанных с этим явлением – курьёзов, доказывающих, что даже рациональное понимание происходящего не помогает – бессознательное и связанные с ним эмоции берут верх. Жоржу довелось присутствовать на одной забавной конференции, где одновременно собрались последователи Юнга и Фрейда – давние враги, на дух не переносившие друг друга. Некий доброхот решил примирить два лагеря. Солидные мужи, прошедшие не один десяток лет анализа – каждый в своей парадигме, казалось, проработанные за эти годы до мозга костей, явившись на конференцию, даже смогли, хотя и с внутренним скрипом, пожать друг другу руки. Начались первые доклады. Выступил фрейдист, вещавший о так называемых «первичной травме» и комплексе Эдипа, предлагая юнгианцам убедиться, что психоанализ отнюдь не чурается мифологии. Всё это были прописные истины и для тех, и для других, однако по рядам сторонников Юнга пронеслись сдержанные возгласы с пока еще достаточно лёгкими оттенками снисходительности. Пространство явно ощетинилось. Далее речь держал убеленный сединами профессор, представлявший лагерь юнгианцев. Всё шло хорошо до того момента, как этот пожилой господин, завершая свой доклад, вскользь упомянул, что, дескать, одна из фундаментальных работ Фрейда – «Психология масс и анализ человеческого я» – хороша во всех отношениях, однако же, ей не хватает той глубины, которую могла бы внести концепция коллективного бессознательного. Тут в зале словно бомбу подорвали. Умудрённые мужи – образчики осознанности с обеих сторон, вдруг разом вскочили со своих мест и пустились дёргать друг другу бороды. Казалось бы, всё можно было решить в рамках философической дискуссии, ан нет! – вмешалась некая Сила, превосходящая сознание, поверхностный слой которого вмиг слетел, обнажая древнейшие инстинкты и архетипические сюжеты. Жорж оказался свидетелем многих подобных курьёзов, иные из которых завершались трагически.
Сей механизм известен из мифологических сюжетов, подробности Альгис не имел времени рассказывать, но суть Фёдор, хотя и смутно, но уяснил – важно, углубляясь в то или иное учение, найти ту тонкую грань, за которой ты оказываешься уловленным этим выставившим во все стороны копья «мы» той или иной Гильдии. Это великое искусство, так как если ты вышел из-под влияния Гильдии намного раньше этого момента, то, скорее всего, ты останешься профаном, скользящим по верхам, и не улавливающим основы, базиса концепции или учения. С другой стороны – ежели прозевал – то увязнешь в Гильдии, и далее, даже если исхитришься из неё выйти, все остальные знания будешь преломлять через именно её концепцию. Жоржу удалось настолько искусно чувствовать нужный момент, что он умудрился вобрать в себя множество противоречивых учений, и внутри него эти учения не вступали в спор, а уживались весьма мирно и взаимодополняли друг друга. Способности к Раз-Гильдяйству Жорж передавал своим ученикам, и, судя по тому, как те, что собрались в Вильнюсе, проявили себя давешним вечером, Фёдор Михалыч, имел случай убедиться в том, что они весьма преуспели в упражнениях, развивающих сии способности – одна только беседа Юриса с Наиной Карловной тому порука, не говоря уже о мастерстве перевоплощения пьяненькой босоножки Марии в королеву бала Анну, и развязного кутилы Актёрыча в строгого полковника полиции.