Мысли и мыследействия. Под редакцией Игоря Злотникова

Другой функцией математики стала мера и измерения. Фалес собственной тенью измерил высоту египетских пирамид, решив задачу о подобии треугольников. Астрономические, строительные и геометрические измерения долгое время были не только доминирующими, но и тесно связанными между собой (индусские звездочеты, египетские жрецы, знаменитый мегалит в Ирландии, майянская астрономия, непревзойденная до сих пор, Наска и т. д. – все это одновременно и математические чудеса строительства и астрономии и геометрии и еще сакральные чудеса).

Математике довольно быстро, в историческом масштабе, приписали возможность описания: времени (календари и летоисчисления), пространства (картография и геометрия), различных явлений и процессов в природе (физика) и т. п.

Математика выполняла онтологическую функцию, например, в работах Пифагора и его учеников, Платона, считавших, что число есть универсальное и идеальное отражение мира, видевших сакральную суть чисел.

Наконец, Эвклид ввел в математику (геометрию) первый идеальный объект: геометрическую точку, что позволило ему установить постулаты, легшие в основание всей геометрии.

Последние три идеи о математике и ее функциях сыграли решающую роль в формировании всей науки и всего современного мировоззрения. Теперь нам уже, кажется, невозможно и даже самоубийственно опровергнуть онтологичность математики и ее способность описать мир: мы прошли только этим путем, даже не пытаясь поискать иной или иные. Мы даже не знаем, насколько математика тупикова и тупикова ли вообще. Мы встали на этот каббалистический путь, а, скорее всего, даже не встали, а были поставлены – по крайней мере, отсутствие рефлексии математики свидетельствует оее вмененности нам.

Отсутствовала эта рефлексия и у Галилея, а потому его самое фундаментальное допущение таково: если мир описуем и онтологизируем математически, если математика породила идеальные объекты, то и физика (а за ней с очевидностью и все остальные науки) может иметь идеальный объект и что это угодно Богу, непротивящемуся математизации Его мира. И Галилей построил для механики идеальный объект и тем сделал физику наукой и тем открыл возможности для всех остальных наук стать науками.

И мы хлынули в открытый им шлюз.

И даже такая наука как история, которую, пожалуй, труднее всего признать за науку (в галилеевском смысле), смогла найти свой, пусть убогонький и щербатенький, но идеальный объект – марксисткий «способ производства».