Тихие омуты

– Серега, ты это, осторожней там будь!

– Хорошо, – пробурчал я в ответ.

– Я тебе серьезно говорю, дурья башка! Ты молодой еще, а я знаю, что говорю. Плохое это место, Темный Лог, и люди там странные, не наши какие-то.

– А чьи? Шпионы что ли капиталистические? – с недовольной усмешкой спросил я.

Иваныч раздраженно махнул рукой и начал разворачивать грузовик, что было непросто на узкой дороге, зажатой между стволами таежных великанов, а я сплюнул на землю и зашагал дальше. Последнее, что я слышал, был крик Иваныча, почти заглушенный пройденным мной расстоянием и работой двигателя: «Машина за тобой через два дня придет, утром. Митяй приедет или Лешка Косой!» Я даже не оглянулся.

Дорога вилась по тайге, постепенно поднимаясь вверх. Ветра не было, однако в чаще что-то неясно и глухо шумело. Хотя идти было не далеко, дневная жара, тяжелый вещмешок и бьющий по ногам чехол со складной треногой сделали свое дело: не пройдя и пары километров, я начал уставать. Назойливый запах гари забивался в нос. Сильно хотелось пить. Вместе с тем, никакой таежной реки, о которой говорил Иваныч, не было и в помине. Я уже начал потихоньку проклинать и бестолкового шофера, и свое начальство, отправившее меня в эти совершенно безлюдные и дикие места, как вдруг дорога резко пошла под уклон. Я спускался в ложбину, вернее овраг, одна сторона которого выходила к каменистому руслу неширокой таежной речки. По-видимому, во время сильных дождей она могла затапливать этот овражек. Не смотря на то, что уже давно стояла сухая жаркая погода, дно ложбины оставалось влажным, кое-где поблескивали небольшие лужицы. Именно здесь, видимо, и была подмыта наезженная дорога. Я с сомнением оглядел колеи: хотя в них стояла вода, было трудно поверить, что этот овраг стал бы непреодолимым препятствием для нашего грузовика.

Еще раз мысленно обругав Иваныча, я сошел с дороги и по кочковатому дну оврага добрался до тихо журчащей речушки. Это была даже не река, а скорее ручей, в темной воде которого отражались заросли кедрового стланика и рододендрона. Вода, тем не менее, была чистой, сквозь нее отлично просматривалось дно и стайки мальков, резвившиеся среди камней. Напившись ледяной воды, от которой сводило зубы, я снова вернулся на дорогу.

И тут в глаза мне бросилось нечто необычное: от берега реки, по диагонали пересекая овраг и дорогу, проходил странный след. Было похоже, что по влажной земле волоком тащили какой-то гигантский мешок. Ширина следа достигала трех метров. Он поднимался по склону оврага и постепенно исчезал на более твердой каменистой почве. По-видимому, след был достаточно свежим, в том месте, где он пересекал дорогу, стояла большая лужа воды.

Я подумал о том, что по реке, возможно, сплавляли сухой лес, в этой ложбине местные могли поймать несколько бревен, а потом оттащить волоком в деревню. Однако сплав леса по столь мелкой и узкой реке был невозможен, да и след уходил не по дороге в сторону деревни, а вел куда-то в таежные дебри.

Впрочем, за годы жизни в суровом прибайкальском крае, я привык лишний раз не удивляться, поэтому, выбравшись из оврага, не торопясь направился дальше. Километра через полтора из леса неожиданно вынырнула железнодорожная колея. Рельсы и шпалы были уложены не так давно, однако кое-где уже успели покрыться ржавчиной. Поезда здесь явно не ходили, да и сама идея строительства железнодорожной ветки в эти глухие места была мне непонятна. Пройдя несколько сотен метров параллельно дороге, рельсы снова свернули в тайгу. Я понял, что цель моей командировки близка и вот, наконец, за очередным лесным поворотом показалась деревня Темный Лог.

Скорее это была даже не деревня, а хутор, неизвестно кем и когда вынесенный в таежную чащу. Десяток крестьянских изб не составляли привычный для русских деревень линейный порядок, а бессистемно ютились на затерянной в лесу поляне. Не было, как таковой, ни главной улицы, ни какой-либо площади. Между дворами, в зарослях травы и сорняков, вились узенькие тропинки. Слева от домов, на отвоеванном у тайги участке находилось крошечное совхозное поле, а справа поляна обрывалась в узкий и глубокий овраг, густо заросший деревьями. Заглянув в это мрачное подобие ущелья, я понял, почему деревня получила название Темный Лог.

Над крыльцом одной из изб понуро висел выцветший красный флаг. Видимо здесь и жил староста. Я постучал в новенькие деревянные ворота и тут же во дворе бешеным лаем залились собаки. Через несколько минут одна створка ворот открылась и мне навстречу вышла полноватая женщина в платке.

– Я Сергей, землемер, только что прибыл из Прибайкальска. Василий Степанович дома?

– Очень рада! – неожиданно тонким и веселым голосом ответила женщина. – Я Мария Петровна, сноха Василия Степановича. Заходите к нам, папенька, то есть я хотела сказать – Василий Степанович, дома, приболел он.

Женщина засмущалась, развернулась и пошла по двору. Я последовал за ней, поднялся на крыльцо и вошел в избу. Это был мощный шестистенок, построенный не менее полувека назад. Все в нем выдавало основательность постройки, однако по некоторым признакам, можно было судить, что сейчас хозяйство переживает не лучшие времена: мох, которым были проконопачены стены избы, во многих местах растащили птицы, доски крыльца подгнили и скрипели под ногами.

Мария Петровна отвела меня в дальнюю горницу. Там, на узкой железной кровати лежал человек явно преклонных лет. Я понял, что это и был Василий Степанович Крайнов – староста деревни Темный Лог.

Старику явно не здоровилось: не смотря на жаркую погоду, он лежал под одеялом, на которое сверху был накинут зимний тулуп. Я заметил, что Василий Степанович дремлет, и хотел было попросить свою провожатую не будить его, однако она меня опередила: громко постучав по дверному косяку, позвала свекра:

– Папенька, проснитесь! К Вам землемер из Прибайкальска приехал!

Старик открыл глаза, с усилием откинул одеяло вместе с тулупом и сел на кровати, спустив на пол худые ноги, обутые в теплую обувь, напоминавшую мягкие валенки или бурятские унты – гутулы. Я прошел на середину горенки и представился. Староста протянул мне руку. Было видно, что он ослаб от болезни, а может и от старости, разговор давался ему с трудом, однако въевшийся в кровь страх перед районным начальством заставлял его быть предельно вежливым и доброжелательным.

После нескольких общих фраз староста жестом попросил свою сноху удалиться. Женщина вышла, прикрыв за собой дверь. Василий Степанович указал мне на стул рядом со своей кроватью.

– Понимаешь, в чем тут дело, Сережа, – сохраняя вежливый тон, он мягко перешел на «ты», – у нас тут все было всегда тихо-спокойно. Работаем мы хорошо, в районе нами довольны, все планы с опережением выполняем, в соцсоревновании участвуем, не на последних местах. Да и промеж себя все в нашей деревне дружно жили, тут, почитай, всего полтора десятка дворов, почти все хоть какие, но родственники, да и делить особо нечего: землю там или еще что…

Старик закашлялся и долго не мог остановиться. Я подумал, что болен он, видимо, очень серьезно.

– Но вот незадача, – продолжил Василий Степанович, отдышавшись, – полгода назад в Темный Лог вернулся один товарищ, он здесь родился, но еще мальцом, до войны, уехал в Прибайкальск, а потом в Иркутск. А тут у него мать осталась, Варвара Ильинична, и сестра, он их и не навещал, не писал, мы не знали, жив он или нет. Потом уже узнали, что он в том Иркутске выучился где-то, работал на заводе, вроде женился на местной. И вот полгода назад жена его померла, и он к нам заявился. Мать его сначала даже не признала, а потом смотрит – вроде правда он, а она уж его и похоронила. А зовут его Михаил Горбылев, но кличут все Мишка Горбыль.

Староста замолчал, переводя дух.

– Ну и что же этот Горбыль? – спросил я. – Дебоширит что ли? Пьяница?

– И это тоже! Да это еще полбеды. А научился он в городе на нашу голову, да только не тому, чему нужно. И разговоры странные говорит и ведет себя не по-нашенски. Вот ты мне скажи: если он в городе почитай что всю жизнь прожил, откуда он может знать, как на земле работать?

– Ну может учился где… – неуверенно протянул я.

– Не учат этому в училищах! – отрезал Василий Степанович. – Это от отца к сыну идет, давно уже, а ему и не передавал никто, умер у него отец, как в город его отправил, так и умер. И вот теперь, в чем проблема-то, я тебе расскажу. Решил он что-то там посадить на участке у себя. Мать его совсем старая, вот он с сестрой, значит, решил. А его участок, хозяйство, то есть подсобное, как раз выходит стороной к участку Ильи Матвеева. И вот он решил, что по законам по каким-то, ему участок положен больше, а Матвееву, значит, меньше…

– Погодите, – перебил я старосту, – то есть он считает, что его приусадебный участок меньше, чем полагается по закону?

– То-то и оно!

– А почему из-за этого у его соседа должен быть участок меньше?

– Да потому что участок у Горбыля этого самый крайний в деревне: он одной стороной выходит к участку Матвеева, с другой стороны дорога, с третьей тайга выходит, а четвертый – прямо на лог, на овраг то есть. А у Матвеева участок может и правильный по размеру, но Горбыль хочет его по форме изменить, потому что, значит, он с другой стороны может себе прирезать кусок, а пограничный Горбылю отдать.

– Так в чем же проблема? – снова удивился я.

– Ну а зачем Матвееву хорошую землю, на которой у него всю жизнь картошка родится, Горбылю отдавать, а себе кусок бурьяна прирезать? Этот Горбыль ему кто? Сват и кум? Нет! Так, голь перекатная!

До меня, наконец, дошла суть этого деревенского конфликта. В принципе, у него было простое решение, скорее всего, не в пользу Горбылева, потому что по последним инструкциям, присланным нам из области, поощрять расширение приусадебных участков, даже не соответствующих установленным нормам, не следует: основу продовольственной безопасности страны должна составлять продукция совхозов и колхозов. С другой стороны, я прекрасно знал, что в этих суровых краях овощи, выращенные в подсобном хозяйстве, часто были для колхозников единственным подспорьем, чтобы свести концы с концами. В любом случае, начальство поручило мне произвести полный обмер всех приусадебных участков в Темном Логе, а это работа дня на два. К спорным участкам можно было перейти ближе к концу, а за это время стоит, пользуясь авторитетом районного начальства, попытаться помирить соседей.

– Значит Матвеев Горбылеву своего участка так и не уступил? – уточнил я.

– Какой там! – махнул рукой староста. – С какой сосны ему уступать? Когда Горбыль его совсем допек, тот его при людях, публично то есть, врагом народа назвал и фашистом. Горбыль на него с кулаками полез и даже успел ударить пару раз, да потом разняли их. Участковый наш приезжал по этому поводу, он в Урюпинке живет, недалеко отсюда. Разбирался, значит, в ситуации. Вынес Горбылю строгое предупреждение, сказал, если еще раз руки распустит, дело заведет. Но Горбыль на этом не унялся, а через неделю потравил у Матвеева трех кур.

– Ого! Так это уже серьезное преступление! То, что куры не сами сдохли, а их отравили, как-то доказано?

– Ну как такое докажешь? У нас ветеринара нету, в район же дохлых кур не повезешь. Но все знают, что это Горбыль кур потравил. Он, как только в Темный Лог вернулся, часто хвалился, что в городе много чему научился, и может сам смешивать из порошков разных и лекарства, и отравы. Вот, значит, в чем ученость-то его!

– В общем ситуация мне более-менее ясна. Сегодня же я начну измерительные работы. Мне поручено обмерить и разграничить не только спорные, но и все приусадебные участки в деревне, составить кадастровый план. Но займет это несколько дней. Где мне можно остановиться?

– Да можно было бы и тут, у меня, но семья у нас большая, места мало, а шума много… – староста задумался. – А вот у Матвеева, как раз, про которого я говорил, и изба просторная и живет он там втроем только с женой и сыном. Так что, наверное, у него тебе надо остановиться. А больше и не у кого, пожалуй…

– Вам виднее, – согласился я. Василий Степанович позвал сноху и попросил проводить меня к Илье Матвееву, а также передать его устное распоряжение о предоставлении мне ночлега. Староста пригласил меня пообедать у него, после того, как я оставлю свои вещи у Матвеева и немного передохну с дороги.

Пока сноха Василия Степановича вела меня по деревне, я размышлял о сложившейся здесь ситуации. На лицо был конфликт деревенской общественности с пришлым для нее элементом – Михаилом Горбылевым. Кто юридически прав, а кто нет, могло показать только точное измерение площадей приусадебных участков и изучение их местоположения. Однако было очевидно, что симпатии старосты, а вероятно, и всей деревни, оказались на стороне своего, Ильи Матвеева. Видимо именно для того, чтобы и я проникся этой симпатией, меня отправили на ночлег именно к нему в дом. При этом и Горбылев своим вызывающим, даже антиобщественным, поведением явно не способствовал налаживанию отношений с местными. Впрочем, я отчасти понимал его. Человеку, долгие годы прожившему в большом городе, достаточно трудно вернуться в деревенскую среду. Даже по разговору со старостой, который олицетворял в деревне советскую власть, я понял, что общаться с жителями Темного Лога мне будет нелегко.

Тем временем мы дошли до дома Матвеева. Его изба действительно казалась одной из самых новых в деревне. Хозяина дома не было, поэтому моя провожатая представила меня его супруге – достаточно миловидной женщине лет тридцати пяти, которую звали Светланой. Мне показалось, что на меня она смотрела с каким-то странным интересом.

Бросив свои вещи в отведенный мне чулан, я глянул на часы. Для обеда было еще рано, поэтому я решил прогуляться по деревне и хотя бы в черновую зафиксировать расположение домов и подсобных хозяйств.

Деревня производила странное впечатление. Помимо того, что дома были разбросаны в полном беспорядке, я заметил, что во дворах достаточно мало сельскохозяйственных построек: хлевов, амбаров, овинов. Зато практически от каждого дома хорошо натоптанные тропки уводили в тайгу. Судя по всему, охотничий, а возможно и рыболовный, промысел занимал в жизни селян гораздо большее место, чем земледелие.

На обеде у старосты помимо него самого присутствовали двое сыновей со своими женами, два внука и три внучки. Вся многочисленная семья с интересом разглядывала гостя. Ели молча, затем выпили чаю с покупным печеньем, после чего я поблагодарил старосту, взял свои инструменты и начал планомерное обследование принадлежавшей деревне земли.

Незаметно наступил вечер, жара спала, и только запах гари по-прежнему примешивался к чистому таежному воздуху. Когда солнце опустилось к верхушкам кедров, я отправился на ужин в избу к Матвеевым. Вся семья уже сидела за столом. Илья Матвеев – крепкий черноволосый мужчина лет сорока, приветливо встретил меня, предложил немного выпить за знакомство и достал из-под стола большую бутыль с какой-то темной мутной жидкостью. Я пожалел, что такой гостеприимный хозяин не встретился мне утром, когда я страдал от похмелья.

Налили по стакану, выпили. Светлана тоже немного выпила с нами. При муже она старалась не смотреть в мою сторону. Их сын-подросток Павел некоторое время посидел за столом, пока мать не отправила его управляться по хозяйству. Мы же с Ильей выпили еще раз. Настойка оказалась на удивление забористой. Матвеев хвалился собственным уникальным рецептом, рассказывал о том, что собирает в тайге какие-то редкие травы для вкуса и аромата. Затем разговор плавно перешел на охотничьи байки. О спорном земельном вопросе, приведшем меня в Темный Лог, хозяин напрямую не заговаривал. Светлана тоже сидела за столом, и, хотя пила она меньше, чем мы, через какое-то время я снова заметил в ее глазах озорные искорки.

– И вот не поверишь, – рассказывал Илья, – оживленно жестикулируя, – прихожу я снимать ловушки, все пустые, а в одной – соболь! Да их тут по округе уже лет тридцать никто не видел, а вот около Темного Лога остались. И даже в силки попадаются.

Тут мне вспомнилось мое наблюдение о популярности в деревне охотничьего промысла.

– Илья, я тут заметил, что вообще в Темном Логе охотников много. Тайга хорошая здесь или просто люди умелые?

– Ну как сказать, – пьяно улыбнулся Матвеев, – у нас тут всегда с охотой полный порядок был. И маралов били, и кабанов, и медведей, и пушного зверя всегда вдоволь. Так всегда было, и при отцах наших, и при дедах. Все охотой в основном промышляли. Умеем мы с лесом общий язык находить! Знаем кой-какие секреты, – его улыбка стала еще шире, и он хитро подмигнул сидящей напротив жене. Та с неудовольствием нахмурила брови. Мне стало интересно, о каких секретах говорил Матвеев, но уточнять не решился, поскольку по реакции Светланы понял, что ее муж спьяну сболтнул лишнего. «Может они тут по-старинке в какой-нибудь лесной часовне Николе Угоднику молятся, в тайне от советской власти, а может, как бурятские шаманы с бубнами по лесу скачут», – подумал я. – «Мало ли странного может быть в таком медвежьем углу».

Выпив еще по стакану, мы отправились спать. Павел уже давно вернулся и залез на печь. По-видимому, лежанка в чулане, отведенная для меня, обычно принадлежала ему. Я уснул как убитый, однако уже через несколько часов проснулся с чувством сильной жажды. В голове по-прежнему гулял хмель, однако я вспомнил, что у двери хаты стояли ведра с водой. Я встал, в темноте нашел приоткрытую дверь чулана и уже хотел было выйти в избу, когда заметил там какое-то движение. В окна ярко светила луна, все предметы отбрасывали контрастные тени. Я замер у двери, наблюдая. Светлана накинула телогрейку и, воровато оглянувшись, вышла на улицу, прикрыв за собой дверь.

«Видимо, пошла по нужде», – подумал я и, пожав плечами, отправился искать ведра с водой. Напившись, снова лег и попытался уснуть. Светлана не возвращалась. Это показалось мне странным, однако вскоре сон вновь сморил меня.

Проснулся я от сильного шума в избе. Посмотрел в окно и решил, что начинает светать, а значит, наступило раннее утро. Однако почти сразу я заметил, что свет в окне не был похож на мягкие лучи рассветного солнца, его отблески на мутноватом стекле были кроваво-красными и метались как всполохи пламени. По избе кто-то бегал, на улице кричали.

«Пожар!» – вдруг догадался я и мигом вскочил на ноги. Остатки опьянения как рукой сняло. Выглянув в окно, я немного успокоился: по всей видимости, горела не изба, а один из сараев, в дальнем углу двора. Строение было практически полностью охвачено пламенем, около него суетились несколько людских фигур, казавшихся угольно-черными на фоне огненных языков.

Наскоро одевшись, я выбежал во двор и начал помогать тушить. Вернее тушить сарай было уже бесполезно, все усилия были направлены на то, чтобы не дать огню распространиться на жилые дома. К счастью, недалеко от дома Матвеева располагался пожарный пруд, в котором, несмотря на жару, было достаточно воды. Люди подбегали со всех концов деревни, несли свои ведра, багры и лопаты. Большинство образовали живую очередь, по которой передавали ведра с водой, некоторые копали траншею в нескольких десятках метров от горящего сарая, наиболее смелые баграми растаскивали откатившиеся горящие бревна и головешки. Работали сосредоточенно и молча, каждый понимал, что от его усилий зависит будущее всей деревни: если огонь сейчас вырвется из-под контроля, остановить его не сможет ничто до тех пор, пока Темный Лог не выгорит полностью.

Я подумал, что такая взаимопомощь была отработана веками тяжелого выживания в тайге, вдали от какой-либо цивилизации. Судя по количеству людей, на тушение пожара собралось все взрослое население деревни. В суматохе я заметил только двух человек, которые не принимали участия в общей работе, однако разглядеть их мог только мельком, в неверных отсветах пламени: один из них, высокий мужчина, стоял в нескольких десятках метров от пожара со стороны оврага и с каменным лицом наблюдал за тем, как деревня борется с огнем. Другой, по виду маленький и худой, стоял с другой стороны, почти полностью скрывшись в тени густого кустарника. Фигурой он напоминал старосту, однако его лицо было невозможно разглядеть в темноте. И лишь однажды, когда в догоравшем сарае обрушилась крыша, и в небо взметнулся огромный сноп искр, осветив едва ли не всю деревню, отблески пожара упали на его лицо, и мне показалось, что оно было покрыто густыми волосами, а над головой понимались два отростка, напоминавших рога. Странного наблюдателя почти тут же окончательно поглотила темнота, а у меня не было ни времени, ни желания задумываться над увиденным, тем более, что от жара и усталости в кровавом свете пожара могло привидеться и не такое.

К пяти часам утра огонь удалось окончательно укротить. Уставшие и закопченные люди разбредались по домам. Несколько человек поливали водой дымящееся пожарище, чтобы от тлеющих угольков огонь не перекинулся на сухую траву. Сильнее всех пострадал Илья Матвеев: в самом начале пожара он сунулся было в сарай вынести хоть какое-то имущество, из-за чего получил несколько достаточно сильных ожогов.

Женщина, исполнявшая в деревне обязанности фельдшера, обрабатывала раны Ильи, сидевшего на крыльце своего дома, однако мужчина, казалось, не чувствовал физической боли. Он сильно устал, однако говорил только о двух вещах: о том, каким вместительным и удобным был сгоревший сарай, в котором хранилось множество различного добра, а также о том, что сарай загореться сам собой не мог, а значит, имел место поджог, и Илья знал, кто в этом поджоге был виноват.

– И ты видела, – говорил он жене, стоявшей рядом с черным от сажи лицом, – эта сука, стоял все время и смотрел на то, как мы тут бегаем! Ни одного ведра не подал, мерзавец! – Илья смачно сплюнул на землю. – Он поджег, точно он, не даю я ему покоя. Сказал при людях правду, так он извести меня решил!

– Ты про кого говоришь-то? Про Мишку Горбыля что ли? – устало спрашивала Светлана.

– А про кого еще??? – взревел Илья. – Вся деревня помогала, кроме него, скотины. Ну попадись он мне, я ему все зубы повыбиваю!

– Да где же он стоял-то? Я и вообще его не видела. Может он спал и не слышал ничего?

– Как же спал! Я его своими глазами видел: стоял, смотрел. И как тут уснешь, если огонь прямо ему в окна светит? Ну точно, последняя капля это была: давай сюда топор, пойду зарублю его, паскуду!

Тут мы вместе со Светланой и женщиной-фельдшером принялись успокаивать разбушевавшегося Илью. К моему мнению он, наконец, прислушался и немного поостыл. Было решено, поскольку уже достаточно рассвело, отправить Павла на велосипеде в соседнюю Урюпинку за участковым Трофимовым. Остальные, обойдя несколько раз хозяйство и проверив, не разгорятся ли угли, оставшиеся от сарая, отправились немного вздремнуть, тем более, что от усталости едва держались на ногах.

Утром меня разбудил Илья. Хотя я совершенно не отдохнул за те несколько часов, что удалось поспать, тем не менее, пришлось быстро одеться и выйти в избу: за столом сидел участковый Иван Афанасьевич Трофимов. Милиционер оказался достаточно молодым парнем, даже младше меня. Как выяснилось, он только что приехал из Урюпинки на мотоцикле. Он уже осмотрел пожарище и допросил семью Матвеевых, теперь дать показания требовалось от меня.

Сухо поздоровавшись, Трофимов достал чистый лист бумаги и попросил своими словами передать события вчерашнего вечера и ночи. Я рассказал, что приехал в Темный Лог вчера утром по просьбе местного старосты, за день успел провести некоторые измерения. Затем, виновато посмотрев на Илью, я чистосердечно сообщил, что вечером за ужином мы немного выпили за знакомство, а потом разошлись спать.

– Ночью я проснулся, потому что хотелось пить, – продолжил я, – не знаю точно, во сколько это было, но как раз перед этим Светлана вышла из избы, может быть, она знает, который был час.

Я посмотрел на Светлану, однако Матвеевы глядели на меня в полном недоумении.

– Я никуда не выходила этой ночью, до тех пор, пока меня не разбудил Илья, но тогда сарай уже во всю горел, как я и говорила.

– Но я точно видел, что это была ты, – удивился я.

– Да никуда она не выходила! – нетерпеливо перебил Илья, – И я всю ночь не вставал с постели. Только в начале четвертого часа проснулся и увидел в окне сполохи от пожара.

– Значит, Вы говорите, что вечером распивали спиртные напитки вместе с потерпевшими? – невыносимо казенным тоном спросил участковый. – Мне кажется, что такое безответственное отношение к своим профессиональным обязанностям и нравственному облику не с лучшей стороны характеризует Вас, как советского служащего.

Мне хотелось плюнуть в насмешливые глаза этого мальчишки-милиционера. Матвеевы смотрели на меня с раздражением и осуждением.

– Значит, я ошибся, – сквозь зубы процедил я, – Возможно, мне это во сне приснилось.

Я коротко и сухо рассказал Трофимову о том, что произошло после моего второго пробуждения, а затем быстро попрощался и вышел, сославшись на необходимость быстрее закончить все работы в Темном Логе.