Шмары шпики и лимоны зелени

14. Виола

До пяти лет она не говорила. Нет, как будто и говорила что-то своим куклам, но это было понятно лишь ей самой. И, может быть, куклам. А их у маленькой Виолетты было немало. Отец Иван, еще молодым приехавший из Белоруссии, был известный в Бологое гробовщик. По улицам он ходил в черном костюме с галстуком и шляпой, в которую выливал по полфлакона "Тройного", в то время как остальная "гопота" шастала, в чем придется. В Кривом переулке у него была столярка, принадлежащая, конечно же, Городскому Коммунальному Хозяйству, ведь то были еще советские времена. Но пользовался он этим помещением со всеми инструментами и станками по собственному усмотрению. И деньги народ платил ему лично. Хотя что-то перепадало и Начальнику, разумеется, и на налоги с различными откатами государству. Доченьку свою он очень любил, хотя мечтал, конечно, о сыне, которому можно было бы передать свое ремесло с инструментами по наследству. Маленькая Виола у него в мастерской порой и засыпала в стружках, а ему потом приходилось ее искать.

И первое слово, ею сказанное в пять лет, было не "мама", как у всех, а "ПАПА!" И случилось это, когда Иван, как обычно перебравший с субботним вермутом, по тому же обычаю принялся колотить маму. Неизвестно почему, но он делал это всегда, то ли ревнуя, то ли сердясь за что-то иное. А может быть, просто негодуя на жизнь, которая у него была совсем не сахар. Дело в том, что ему от Хозяйства, когда он женился, за городом был выделен участок под строительство. А также и лес. Но деревья были в чаще, километрах в пяти от начатого сруба, а на транспорт у тогда еще никому не известного столяра денег не было. И каждый день после работы он шел туда (жилье они тогда еще снимали) и приносил на плече бревно. Иногда успевал принести два, а то и три. Строил он один, изредка лишь привлекая супругу, которая уже имела огромный живот. Дом строился почти два года, столько же его Нюся была беременна. Беда в том, что первая девочка родилась нежизнеспособной. Как потом сказали из-за несовместимости партизанской белорусской крови с бологовской, вернее даже с огрызовской купеческой. Нюся его была из старинного купеческого рода, раскулаченного, разумеется, Революцией. Хотя в Бологое всегда правили торгаши и спекулянты независимо от флага над зданием Администрации. Как теперь торгаши и спекулянты правят великой некогда страной. Младенца внесли в дом, как другие вносят кошку. Но и это еще не все. Беда в том, что Иван был столяр, и решил, что и в печном строительстве нет ничего особенного – натаскал б.у. кирпича от городской котельной, замочил глину и слепил нечто на свой вкус и цвет. Через год, когда древесина стен, пола и потолка просохли, а печь окончательно расползлась, они вновь лишились жилья. Хорошо еще успели девочку вытащить из огня! В глубине души Иван догадывался, что стало причиной пожара, но, как большинство мастеров своего дела, был уперт до безумия. Следующий сруб он смастерил уже за год. Но и он сгорел через восемь месяцев. Опять же из-за рассыпающейся печи. Поговаривали, что именно из-за этих жутких зрелищ девочка не смогла начать говорить в срок, как у всех.

Росла она худеньким, болезненным ребенком с белейшими, как первый снег, прямыми волосами по пояс, ела только суп из кильки в томате, манную кашу с черничным вареньем да пряники с молоком на ночь. И больше ничего. Однажды, когда родители по настоянию местного фельдшера решили втиснуть в нее ложку рыбьего жира, маленькая Виолетта шустро забралась под родительскую кровать и не вылезала оттуда до позднего вечера, рыдая взахлеб.

Школьницей они была очень тихой и спокойной, с ужасом сторонилась бегающих и скачущих на переменках однокашников, никогда не шалила ни на уроках, ни после них. Но училась ниже среднего, все слова в предложении писала слитно и так, как слышала. Иногда даже споря с мамой при выполнении домашних заданий и доводя ее порой до слез своим упрямством. "Ма-ло-ко! Потому что всегда мало!" – упорно следовала она собственной логике.

После занятий в школе у маленькой Виолетты было два любимых дела: игра в куклы на лугу за огородом и вырезание разных фигурок ножницами из газет. И не только – однажды она изрезала случайно найденную папину заначку – целых пятьдесят рублей пятерками! Разумеется, такого нельзя было оставлять! Но девочку никогда никак не наказывали. Папа просто пропил часть домашнего бюджета и понял, что надо делать – маленькую Виолетту отвели в Художественную школу, где знаменитый в Тверской области художник Константин Александрович Медведев принялся учить ее пользованию красками. И очень скоро, ежу понятно, все обои в доме были в учебных эскизах. И не только обои! Разумеется, ей пытались запрещать пачкать предметы быта, но куда там! Шкафы, буфеты, холодильник и телевизор были расписаны оригинальным орнаментом. Дорогущие художественные краски покупал папа, надо сказать, покупал порой со слезами на глазах. Однажды юная художница расписала красными петухами шикарный дубовый гроб внезапно скончавшемуся (говорят, от обжорства) Начальнику Отделения Железной дороги! Этот гроб Ивану пришлось оставить себе – он поставил его в сенях и иногда, слегка перебрав, ночевал в нем, посадив крышку на дверные петли. А поскольку ящик был размера на три больше положенного ему, он провел в него электричество, сделал полочки для бутылок, стакана и нехитрой закуски. Ах, нет, еще и специальное гнездо для приемника, маленького транзисторного приемника! И щеколду для запирания гроба изнутри.

В девятом классе, а это случилось в мае, в самом конце учебного года, Виолетта впервые пошла на танцы. Парни в те времена ходили в брюках клеш, свитерах и плащах болонья. Особо продвинутые носили длинные волосы, железные перстни и остроносые туфли на высоком каблуке. А ее пригласил на первый танец статный парень в темном костюме, правда без галстука, но с очень короткой стрижкой, голубыми глазами и мощными ручищами. Почти как у папы. И пахло от него не бормотухой, как от остальных, а настоящим "Шипром". Всю дорогу от танцплощадки у ДК на берегу Озера до самого ее дома на самом краю Огрызково он пронес ее на руках. Но родителям она об этом не сказала. И звали парня тоже Иван, как папу.

Все лето по субботам она проходила на танцы. И Иван все лето носил ее на руках, не позволяя себе никаких вольностей, вплоть до поцелуев в щеку! Целовал он ей только руку у ее калитки, прощаясь на неделю.

Почти таковы были провинциальные нравы, а эта пара даже несколько отставала в этом отношении, потому что уже приближалась Олимпиада в Москве, которая враз изменила отношения полов в России. Даже и в провинции!

В начале следующего Учебного года плачущая Виолетта упала в ноги к отцу с ревом:

– Владик мне сделал Предложение!

Это происходило в его мастерской, усыпанной стружкой. Папа сдвинул очки на лоб, совершенно недоумевая:

– Какой еще Владик?!

– Мой Владик! – девушка подняла залитые слезами глаза на него. – И я выхожу замуж!

– Милая!.. – отец опустился на свой изрезанный рабочий табурет. – Мне кажется, вам надо бы немного повстречаться, походить на свидания!.. Что там еще?! Ты уже целовалась с ним?

Виолетта испуганно замотала головой, она была уверенна, что от поцелуев рождаются дети.

– Он целовал мне руку!

– А почему о замужестве просишь ты, а не он? Сколько ему лет?

– Ему двадцать два! Он уже отслужил в армии! Работает сварщиком в Сельхозтехнике!

Папа обреченно вздохнул, нашел в увесистой связке на поясе нужный ключ и отомкнул шкафчик с большим красным крестом. Достал оттуда чекушку со стопкой и надкушенный бутерброд с килькой. Задумчиво наполнил стопку, выпил и крякнул, занюхивая бутербродом.

(наше время)

Она робко постучала в дверь комнаты на втором этаже. Оттуда раздавались какие-то странные звуки, возгласы на каком-то непонятном языке. Наконец после долгого довольно ожидания она увидела в проеме раскрасневшееся широкое лицо косоглазой девушки, одетой в черный костюм аквалангистов, разве что без ласт, хотя и в калошах.

– Сто? – задыхаясь, спросила она. – Ты кто?

– Я Виола, а ты Евушка?

– Ева! – девица отступила, впуская женщину. – От Зюйд-Вест?

В маленькой комнатушке поместились только кушетка, трюмо и современный телик в углу у окна. Тут же встроенный стенной шкаф с раздвижными дверцами. На большом плоском экране беззвучно выясняли отношения люди в костюмах средневековья. На столике под зеркалами лежала раскрытая книга, довольно толстая; на пестром покрывале постели бросался в глаза большой мотоциклетный шлем с отходящими от него проводами. Провода отходили и от плеча костюма. А рядом со шлемом стоял раскрытый ноутбук. Явно включенный.

– Он попросил меня…

– Подглядеть?

– Помочь! Он сказал, что ты по-русски не очень!..

– Пять лет учил! В тюрьма!

– Я десятку оттарабанила!

– Где? Я тебя не видел!

– В Твери, в тюряге! А ты была в Волоке! Мне Зюйд-Вест сказал. – Виола, потоптавшись, присела у трюмо. – А что это на тебе? Водолазный костюм?

– Хуже! Ты бы выйти? Мне снять надо!

– Без проблем!

– Можешь внизу дриньк!

Женщина виновато развела руками:

– Не могу. Я стесняюсь.

– Зачем? Ты же телка Зюйд-Вест!

– Нет! Я его впервые вижу!

Ева в недоумении села на койку в расстегнутом уже спереди скафандре.

– И он позвал тебя?

– Да. Позвал помочь тебе разобраться в чем-то. Уж не знаю в чем.

– А где он… Откуда он… Как он узнал тебя?

– Не знаю. Я работала в столовке, он слал мне передачи.

– Десятку?

– Нет, восемь лет. Первые два года он не видел еще меня, не знал.

– В кормушку?

– Ну да… – Виолетта вздохнула. – Я и не знала, что он такой маленький!

– А когда ты вышел?

– Сегодня утром. Но я еще… мне никак не въехать!..

– Ладно, сиди тут! Я воще сумасшедший был первые дни! Я тут уже второй неделя. Он говорил мне о Вайлет, мне приятно, что ты такой! – Ева широким жестом указала на раскрытую подшивку. – Почитай пока!

Виола принялась молча читать:

"Устройство:

Скафандр с кибермонитором в шлеме и ПТО (Передатчик Тактильных Ощущений) в оболочках, на которые передается информация с Материнского блока – 2 шт.;

Материнский блок – устройство в виде ноутбука, в который стекается информация от передающих мобильников, на которые в свою очередь она поступает от микрочипов в организме донора – 1 шт.;

Микрочипы – микрокапсулы-передатчики, на которые поступает информация от нервов со спинного и головного мозга донора для передачи ее посредством мобильного устройства на Материнский блок – 32 шт."

Впрыскиватель – устройство безболезненного впрыскивания капсул с микрочипами в организм донора – 2 шт.

Программка-паразит для мобильно устройства (смартфона или айфона) принимающая, записывающая и передающая поток информации с микрочипов. Находится в Материнском блоке.

Инструкция – 1 шт.

– Ни фига себе!.. – Виола вытаращила на Еву серо-голубые глаза. – Ты ученая, что ли?

15. Виола

– Короче, надо найти донора! – Ева возбужденно вскочила и сделала два быстрых шага к окну. И тут же вернулась. – Там есть один запись, но…

– Поэтому ты и была в этом костюме? – Виола смотрела на нее широко раскрытыми глазами. Теперь Ева была в футболке и джинсах. – Чтоб просмотреть запись?

– Типа того. Там видишь чужим глазом, как в кино. Только еще и… Как сказать, мать ее?! Кожа чует! Въезжаешь?

– Нет.

– Ну, если там его там кто-то стукнет, ты ощущаешь, тебе больно тут! Ясно? Он там на колючку пяткой встал, я чуть не описалась!

– Кто он?

– Я не знай! Какой разница?! Мужик какой-то!

– И ты за ним следила?

– Нет, там запись. Он все время повторяет одно и то же! Я смотрел три раза! Если хочешь, одень другой костюм! Сам увидишь!

– А на фига тебе донор?

– Ну как?! В тебе нет интерес?! – она быстро подошла к двери и выглянула в коридор. – Никого! – прикрыла и замкнула на защелку. – Выпить хочешь?

– Да не особо.

Девушка достала из-под кушетки бутылку, вынула пробку и сделала глоток. Протянула и ей:

– На, возьми! Легче будет!

Виолетта взяла и сделала маленький глоток. И чуть не уронила бутылку, вся задергавшись.

– Ой! Что это?!

– Ты сто, не выпивал никогда?! – Ева забрала у нее посудину. – Это коньяк! Хороший! – приложилась снова, занюхала откуда-то взявшимся яблоком и протянула ей.

Женщина взяла яблоко, вытерла слезы, шмыгнула носом.

– Я думала, это вино!..

– Ты грызи! Грызи! Легче будет! – достала из раскрытого шкафа еще один "водолазный" костюм. – И вот это примеряй!

(после пожара)

Такси доставило их к Гостинице без всяких приключений. Водила, молодой усатый блондин с истатуированными руками, лишь раз спросил о произошедшем, принимая от Евы мятую сотенную. Но женщины только вздохнули, глотая слезы. Итак, все было понятно. Полицейский обещал созвониться с Гостиницей и, видимо, исполнил обещание. Потому что единственная за стойкой служащая лет пятидесяти в золоченых очечках и кокошнике вместо приветствия спросила:

– С пожара?

– Да.

– Документы какие-то есть?

Одетая лишь в ночнушку Виола молча положила на стойку паспорт.

Косоглазая Ева в оранжевом махровом халате с ухмылкой развела руками.

Служащая извинительно улыбнулась:

– Да ничего! Мы и так бы устроили вас! Нас предупредили из полиции! Просто назовите имя!

– Ева Пайдес.

– Вы из Прибалтики?

– Да.

– А вы, значит, Виолетта Ивановна Сковорода…

– Да, проводите нас, пожалуйста, в номер!

– Стоп! – вперед выступила косоглазая. – Банкомат где? – и показала карточку.

– Тут нет. А вы, Виолетта, не учились в Двенадцатой школе?

– Да… – блондинка сощурилась на служащую. – Мне вас не узнать.

– Марина тогда еще Павлова! Я училась в параллельном классе! Мы на танцы вместе ходили!

– Да, может быть… – было заметно, что она не помнит.

Ева постучала карточкой по стойке:

– Слушай, Марин! Как тут выпивка заказать?

– Что вас конкретно интересует?

– Что горит! У нас стресс! Мы были в пожар!

– Я сейчас позвоню в кафе. Вам в номер занесут. – Марина эта похоже, злилась, что Виола не смогла ее вспомнить.

А та в полном упадке физических и моральных сил просто взяла ключ и двинулась к лестнице. Даже не оглядываясь.

Ее молодая подруга по несчастью задержалась и нагнала уже в коридоре второго этажа. С рюкзаком и бутылкой в руках.

Навстречу им вышла ослепительная "уборщица" Екатерина на двенадцатисантиметровых каблуках. Ева так и замерла, глядя на нее. Неизвестно, что ей двигало, но она, отбросив рюкзак, заступила блондинке дорогу.

– Гуд афтенун, бэйби!..

– Чо надо?! Я тебя не знаю!

– Тысся баксов!

– Чего-о?!

– Работа тебе! За тысяцю баксов!

– Работа?! Я с девками ни-ни!.. А точно тыща?

– Мозно и боле! Нузна осень-осень красивый бейби! Такой как ты!

– Ладно! Что делать-то?

– Играть! Как в кино! Или театр!

Нет, конечно! Екатерина не могла поверить своему счастью! Не может быть, чтобы в коридоре гостиницы какая-то косая бабешка в воняющем дымом халате оказалась тем, о ком она мечтала долгими серыми утрами!

– Но у меня нет диплома… – высоким, почти плачущим голосом произнесла она.

– Это очень-очень хорошо! Нужен все естественный!

Чухонка развила немыслимую энергию – забросив в номер свой мешок и бутылку, помчалась с новой знакомой в кафешку. Прямо в банном халате! Там ей, разумеется, отказались выдать наличку, но продали бутылку самого дорогого коктейля, бутылку которого она попросила раскупорить и спрятать в бумажный пакет. С этой бутылкой она вызвала такси и потащила Екатерину к Сбербанку, где к ее немалому удивлению сняла таки с карты сто пятьдесят тысяч, половину которых посулила ей. Теперь уж и деваться было некуда!

Эту картину надо было наблюдать воочию, как сумасшедшая разноглазая иностранка в оранжевом халате и в сопровождении весьма легкомысленно одетой и накрашенной девушки отнюдь не монастырского нрава суют пачки купюр в пакет явно с бутылкой и под невероятным общим вниманием выпархивают на улицу к ожидающему их такси. И при этом по очереди пьют с горлышка из того же пакета!

16. Кабысток

Он не сразу понял, что приехал сюда впустую. Может быть, этого делать и не надо было. Матвей Егорович даже порадовался, что не поставил в известность МУР в лице майора Синицына.

Потолковав с проституткой и служащей, он сообразил, что гостиница тут совсем не для приезжих. Походив после завтрака по пустым коридорам на трех этажах и обнаружив, что кроме него и еще двух дам, пострадавших на пожаре, тут никто и не живет. И действительно, зачем им охрана?! Даже и об этих погорельцах он узнал совершенно случайно от Натальи, временно нанятой администратором толстушки.

И он прекрасно понимал, что вряд ли кто из так называемого персонала сможет поведать ему о настоящем хозяине этого предприятия. При желании он мог бы поднять всю документацию, счета и прочее, но зачем? Во времена своей службы ему приходилось сталкиваться с такими предприятиями-призраками. По документам они приносили вполне приличный доход, за них платились все необходимые налоги, а на деле через них просто легализовались доходы от преступных промыслов. Может от взяток, может от производства контрафакта или наркоты, а может еще от чего, в данный момент эту якобы гостиницу надо было просто взять на учет, на собственный учет.

"Господи Боже мой! – изумлялся Матвей Егорович, выйдя уже на моцион, на разбитую в хлам улицу. И тротуары, и проезжая часть были вспучены, все в трещинах, кое-как залеплены. – Господи Боже мой, и когда ж вы нажретесь?!" – это относилось к новым русским, администрирующим город. Ведь явно средства на весь этот беспорядок получались и распределялись. Но Бологое – закрытая для глаз Правосудия терра инкогнито. Никто из больших начальников сюда не поедет, тут можно все.

Напротив отделанного пластиком здания гостиницы в тени небольшого сквера сидел памятник Льву Николаевичу Толстому. Вспомнилось восклицание из "Джельтменов удачи": " Кто ж его посадит, он же памятник!.." А за спиной Льва Николаевича, как ни странно, находилась Спортивная школа, судя по транспарантам, прикрывающим фасад двухэтажного строения.

Он помнил, как его везли от вокзала (свой драндулет добивать на таких дорогах не хотелось) и направился туда, полагая, что в таком населенном пункте именно вокзал должен являться Центром.

Матвей Егорович прекрасно понимал, что действует сейчас отнюдь не профессионально. Что можно было вот так, слепую, по сути, отыскать? В городке восемь тысяч населения, почти вся молодежь где-то на заработках или в учении. И даже пенсионеров отсеивать нельзя, маньяком вполне может быть один из них, "жирующих" на заслуженном отдыхе и мстящих за свой, по мнению Госдумы "достаток".

17. Ева

(перевод с эстонского)

Все предки по маме были сельские учителя, скотоводы и огородники, абсолютно спокойные эстонские почти интеллигенты, обожающие Лутца, Тамсаре, Ленарта Мери и "Калевипоэг". Из тех, кто много трудился и немного читал по вечерам, к счастью, не только Библию. Мама порвала со всей родней одним махом, поступив в Театральное училище. В те годы это была одна из самых постыдных профессий в Эстонии. Это было примерно то же, как если бы она пошла в проститутки или воровки. К тому же мама не стала вести приличный, по общему мнению, образ жизни. Она не вышла замуж и меняла кавалеров, как перчатки, и пила, как лошадь после скачки. Вообще-то блядство на моей родине вполне допустимо и не очень осуждаемо. Но только в том случае, когда у бляди есть муж с хозяйством, и нет пристрастия к горячительным напиткам. Если баба – рабочая лошадка, ей можно и расслабиться иногда, если втихаря и без скандалов. Там даже Отелло не понимают на подкорковом уровне!

Ну вот, а мама всегда, насколько я помню, была честной и открытой блядью и алкоголичкой. И никогда не стеснялась своего образа жизни, и никогда не умела притворяться. Хотя и служила в Театре, где притворство должно бы становиться искусством.

Потоптавшись на балконе, я решила все ж не рисковать костями, а поискать возможность слезть. Вспомнила о простынях в пакетах, вернулась в комнату, распечатала и связала их в подобие каната. Получилось четыре метра, ништяк! Примотав свой канат к решетке балкона, полезла вниз. Но из-за темноты и суеты узел получился слабым, вес моей необъятной задницы развязал его, и я с диким воплем рухнула в чьи-то крепкие объятия. Ловец даже не захотел ставить меня на ноги, так и понес. В дыхании его запах курева мешался с запахом свежего пива. А я глотала слезы отчаяния и обиды на судьбу. Амбал, без особого напряжения поднялся на крыльцо, пнул ногой дверь и внес меня, как младенца. И бережно, очень бережно опустил на подгибающиеся босые ноги. Тапочки я где-то потеряла.

При свете настольной лампы старикашка выглядел еще страшней. Он пил пиво из большой кружки и задумчиво смотрел на меня своими оловянными глазами. Как настоящий людоед. В пепельнице дымился окурок папиросы, а за его спиной дотлевал огонь в камине. На каминной полке была собрана целая коллекция бутылок разных конфигураций и разной степени наполненности. В огромной зияющей топке вполне можно было бы зажарить сразу двоих, таких как я. Ну, слегка укоротив ноги и отрезав пустые глупые головы.

– Мы думали, ты будешь прыгать… – устало, даже без усмешки прохрипел людоед, сверкнув железными зубами. – Пацаны, эвон, натаскали кучу песку под балкон!

Я всхлипнула:

– Вам нужен мой кости? Целый?

– Не реви! – вздохнул он. – Вчера ты была повеселей.

Я напряглась:

– А что вчера был? Вы смешали мне что-то в выпивка? Хотели отъебать втихую, силком?

– В этом не было нужды. Ты выпила литр коньяку, запивая его пивом. Без закуски. Даже я в молодости такого бы не осилил!

– Ты маленький, а я большой! – я оглянулась на возвышающегося надо мной негра и добавила грустно. – Относительно.

– Ну и Коляну столько не выжрать за раз! – ухмыльнулся дед.

Мой носильщик шагнул вперед:

– На что забьем? – в его басе зарокотал вызов с оттенком обиды.

– Не будем. Вам бы только ужраться в хлам! – он почесал стриженую голову. – Чего там Гаврюша у Сковороды застрял? Позвони ему!

Я встрепенулась:

– Ты знаешь Виолетту?! Сковороду?! – хотя сама знала ее только понаслышке, видела пару раз издалека на пересылке.

Об этой даме в наших кругах рассказывали, как она одним ударом сковородки (при такой фамилии!) убила измывавшегося над ней полжизни мужа, а потом и мента, пришедшего арестовывать ее. В тверской тюрьме она работала поваром и решала непосильные даже для администрации вопросы. Однажды к Новому году, когда нас стали кормить сплошной тухлятиной, ей (лично ей!) прислали целый вагон китайской тушенки. А снабженца заведения нашли повешенным у себя в туалете. Со ртом под завязку набитым той самой тухлятиной.

Мой вопрос старикашка проигнорировал, придвинув по столу бутылку пива:

– Глотни, легче будет!

Во рту у меня, как я уже говорила, была пустыня Гоби, а может и Сахара вместе с ней. Поэтому я без слов жадно припала к горлышку. В голове немного прояснилось, и страхи стали отступать – если они вызвали Виолетту, значит, на органы разбирать точно не будут. Хотя хрен их, блатных, знает! Сама я никогда в их мир не лезла, хотя и не опускалась до пиздолизки и уборщицы отхожих мест. Всегда была обычной работягой, давала по пачке чая в месяц на общак. Но и ее отдавала с умыслом, что в изоляторе, куда я из-за своего поганого характера частенько попадала, меня будут греть. И грели.

Прикончив бутылку, я отдышалась, разглядывая обстановку. Передо мной, как я уже упоминала, был камин со столом перед ним. Вокруг стола стояли обычные струганные лавки, где и восседал сам Хозяин в тельняшке. За спиной же была длинная барная стойка с высокими деревянными табуретами перед ней. Зеркальные стеллажи за стойкой были тоже заставлены разнообразными бутылками. Спиртное в этом доме уважали. На противоположной от входа стене была деревянная лестница на второй этаж. Откуда я пыталась смыться. Безуспешно.

Старичок кивнул с усмешкой:

– Вчера ты тут давала концерт!

Я напряглась:

– Буянил?

– Ну что ты! Ты ж у нас артистка! Хорошие, между прочим, стихи читала! Даже я прослезился!

Поверить в такое было трудно.

– Нет, я и русский язык не знай! С трудом говори!

– Ну, там был не только русский. И не только стихи.

– Что еще? – мне стало страшновато.

– Еще ты пела и играла на гитаре… – вздох. – Ее больше нет.

– У меня нет музыкальный слух!

– Мы это заметили, когда ты разбила инструмент о стойку бара.

Я опустила голову.