Незабываемые истории. Рассказы

Заканчивался пятый курс института. Мне пришлось нелегко на этом последнем курсе – я попал в конце четвертого курса в больницу, и, чтобы продолжать учебу, надо было или уйти в академический отпуск на год, или на пятом курсе пройти последний семестр четвертого курса и одновременно изучать предметы пятого курса.

Уходить в отпуск я не желал – хотелось окончить институт со своей группой. И мне пришлось уже на пятом курсе изучать дисциплины четвертого курса, сдавать по ним курсовые, зачеты и экзамены. И одновременно изучать предметы пятого курса, со сдачей по ним тоже зачеты, курсовые и экзамены. Скоро наступала пора защиты дипломов, надо было начинать писать дипломную работу.

Дел у меня было просто невпроворот. Приходилось иногда ночевать в институте, особенно когда я писал дипломную работу по месторождению полиметаллов в четырнадцати километрах от Северного Ледовитого океана.

Я упирался, как мог. Сдавал зачеты и экзамены за четвертый курс, и одновременно писал курсовые, сдавал экзамены и зачеты за пятый курс. Многие студенты начали писать диплом, и я тоже начал. Но у меня была дипломная работа, очень интересная. Полиметаллическое месторождение, находилось на Полярном Урале. У меня были шлифы, аншлифы, образцы руд с него и огромное желание окончить институт со своей группой. Изучал в основном аншлифы – такие отполированные куски руды, описание шлифов с этого месторождения мне бескорыстно предоставил аспирант нашей кафедры Валера.

Описание аншлифов, фотография их занимало много времени. Учился на пятом курсе, и учеба у меня занимала весь день, и прихватывала ночи. Был не один такой – половина нашей группы училась днем и оставалась ночами в лабораториях института.

Когда нарисовал карту, оформил всю работу над рудами этого месторождения, началась защита дипломов. Я повесил все свои чертежи на стену, фотографии шлифов и аншлифов, диаграмму с образованием рудных минералов месторождения. Потом рассказал комиссии суть моих работ и выводы. Комиссия оценила мой научный труд на пять. Через год, или позже, я узнал совершенно случайно, что моя работа заняла где-то первое место. Но уточнять где, мне было лень, да и не было на это времени.

Последним звеном, связывающим меня с институтом, оставалась военная кафедра.

Особенно я смущал военных с нашей военной кафедры своим внешним видом. Когда на пятом курсе наш поток выстроился на военной кафедре перед началом занятий, то наш куратор чуть не упал, увидев мою, голову во второй шеренге. На ней были густые черные волосы до плеч, тогда как все студенты в строю были с короткой стрижкой, как и положено будущим офицерам. Он меня заставил сразу пойти и постричься. Но все студенты закричали из строя, что это парик. И под ним стрижка под ноль и страшные шрамы после операции.

Он принял это к сведению, и разрешил изучать на кафедре материальную часть гаубицы Д-30 и расчеты для стрельбы.

Военная кафедра у нас была по средам. И этот день был для студентов нашей группы очень интересный. Начинались занятия с того, что преподаватель в военной форме сразу обращал свое внимание на мою неуставную причёску, и отправлял меня стричься. Ему объясняли, что это парик, и он после этого, смирившись с моим неуставным внешним видом, продолжал занятия.

Очень скоро все офицеры нашей военной кафедре примирились с моим видом, и уже не обращали внимание. Учёба на военной кафедре продолжалась. Мы учились стрелять из гаубицы, занимались строевой подготовкой, и офицеры знакомили нас с пистолетами и автоматами.

Летом нас ждал учебный полигон, на котором в течение полутора месяцев мы должны заняться тактикой, строевой подготовкой и практической стрельбой из гаубицы. Нас всех переодели в военную форму, и стали ходить строем в столовую. Короче, это была армия.

Мне это не нравилось, так как уже прослужил в ней два года. И я стал думать о том, как бы мне увильнуть от всего этого. Служившие в армии нас в группе было со мной пять человек. Старосту назначили командиром взвода, остальные три студента, отслужившие в армии, стали командирами отделений. Я был как пятая нога – для меня командирской должности не нашлось. А шагать строем вместе со студентами, которые не служили, я не хотел, и командовать мною моим приятелям было неудобно. И я стал сразу же дедом, второй раз в жизни.

На утреннее построение выходил вместе с нашей группой. Но не занимался с ними зарядкой, строевой подготовкой, и в столовую шел один, в то время как наш взвод под песни шагал строем в столовую, где я уже их ждал за столом, доедая завтрак, или обед с ужином. Мне надоели эти построения и марши еще в армии, где я служил. Но там еще была служба – учения, стрельбы и постоянные тревоги – учебные и настоящие. А здесь строевой подготовкой заниматься мне не хотелось.

И я попросился в увольнительную. Съездил домой, отдохнул, приехал обратно, пожил со всеми в палатке. Надоело быстро, и вновь попросился в увольнительную. Придумал для этого отличный повод – мне надо было лекарства, а их должен выписать лечащий врач. Полковник сказал мне, когда выписывал увольнительную, чтобы я приехал обратно со справкой, которая меня освободила бы от военных сборов.

В городе зашел к военным врачам, которые прочитав мою истории болезни, написали такую справку, и я приехал обратно к этому полковнику. Отдал ему справку, которая освобождала меня от дальнейшего прохождения военных сборов, попрощался со всеми и отправился домой.

Но все равно приехал обратно на один день. Были стрельбы из автомата, и мне страшно хотелось вспомнить молодость и подержать опять боевое оружие. Последний раз стрелял из автомата в армии. Наша рота в течение двух лет в четверг отправлялась на стрельбище и стреляла по мишеням. До сих пор помню номер моего автомата СЕ3746, хотя прошло уже более сорока лет.

Я приехал как раз вовремя. Взял в руки автомат, выпустил из него положенные десять патронов, разрядил его в конце стрельбы, и поехал домой, довольный.

Так что мне не пришлось получить офицерское звание – остался со своим военным билетом на всю оставшуюся жизнь, до шестидесяти лет, когда в военкомате меня сняли с воинского учета. Но я не жалею. Я отдал родине два года армейской службы.

Галерея первооткрывателей

На входе в геологическое управление висели портреты геологов – первооткрывателей месторождений. Всех этих геологов я знал, с некоторыми работал, и всегда утром глядел на них, когда открывал дверь и шел на работу. Приятно быть первооткрывателем месторождения – можно получить внушительную премию, почет и уважение. Кроме всего прочего, если месторождение было очень нужное стране, то вокруг него могли построить город, и стать его почетным гражданином. Я проходил мимо этой галереи с портретами миллион раз и все сокрушался, что меня там, среди них, нет.

Закончился мой последний полевой сезон, после него была зима со сдачей проб в лаборатории, обработка полевых материалов и написание окончательного геологического отчета. Всем геологам нашей геологоразведочной партии уже было известно, что партию после сдачи отчета расформируют, и всех, кроме ведущих специалистов сократят, или переведут в другие партии управления.

В конце весны, когда отчет был написан, стало ясно, кого сократят, а кого оставят и переведут в другие геологические партии. Надо было готовиться к худшему – к сокращению. И зимой, на всякий случай, я стал к этому готовиться. Мое желание попасть в компанию первооткрывателей не пропало, но если гора не идет к Магомету, то Магомет должен сам пойти к ней. Это был хорошая пословица, и я решил, что пора мне самому предпринять шаги, чтобы попасть в эту галерею геологов – первооткрывателей.

На моем столе уже стоял компьютер, на котором работал с текстом глав для будущего геологического отчета и принтер. Я ознакомился с законами: кодексами, законом РФ «О недрах», постановлением правительства РФ о выплате поощрительного и денежного вознаграждения, инструкцией о выплате этих вознаграждений, и принялся писать заявки на открытые мной лично месторождений полезных ископаемых.

Две мои заявки касались месторождений кирпичных глин: месторождение Среднее Поле и Западно – Черданцевское. Я несколько лет партии работал над этим сырьем, когда в стране начался строительный бум, и организации, предприниматели приобретали импортные кирпичные линии. Им для этого требовалось сырье, и я для них искал новые месторождения, запасы которых еще не стояли на балансе. На этих новых месторождениях была проведена разведка, и глины по всем своим характеристикам подходили для изготовления кирпича.

Остальные три заявки были составлены на урановые руды. Одно будущее месторождение я назвал своей фамилией – «Тарасовское»: его я нашел в предпоследнем полевом сезоне на Полярном Урале. Второе «Газетинское» нашел в геологическом маршруте в 1996 году, и не сомневался, что буду его первооткрывателем. Третье называлось Фирсовское Северное, – я нашел его тоже в геологическом маршруте. Рядом было известное проявление урана, но мне повезло: нашел рядом с ним интенсивную, неизвестную гамма-аномалию, в пробах которого было промышленное содержание урана. Я посчитал, что это новый объект, и на него тоже следовало подать заявку.

Мой главный геолог был в курсе моих начинаний. Но я и не спрашивал у него никаких разрешений – по закону любой человек, геолог он или нет, может подать заявку на выявление признаков месторождения полезного ископаемого, или выявившего редкое геологическое обнажение, минералогическое, палеонтологическое образование. Просто никому не хочется начинать эту бодягу, связанную с бюрократией. За свою долгую геологическую жизнь я даже не слышал, чтобы кто-то из геологов хотел стать первооткрывателем по личной инициативе. Но почему-то мне не попробовать?

Я отдал все копии законов, постановлений и инструкций, связанных с первооткрывательством своему главному геологу – он, когда нашел месторождение урана, не являлся его первооткрывателем. И может, он последует моему примеру – подаст заявку.

Затем я сходил к начальнику геологической партии, в которой работал с кирпичными глинами и главному геологу этой же партии. Они с интересом прочли текст моих заявок, и пожелали мне успехов. Все заявки я послал письмами в Департамент по недропользованию по Уральскому Федеральному округу (Уралнедра), оно находилось на втором этаже нашего управления. А я сидел на третьем…

Как-то я даже не представлял себе, во что я ввязываюсь. Несмотря на мое знание законов, каждый чиновник старался сунуть мне палки в колеса, я в этом убедился очень скоро.

Сначала я получил письмо от заместителя начальника Уралнедра. Он мне сообщил, что на балансе эти два месторождения кирпичных глин не стоят, и отчетов о геологоразведочных работах на них в геологических фондах нет. Конечно, на балансе их не было – это совершенно новые объекты. Если бы они были на балансе, то значит, за их открытие геологи уже получили, как минимум премию. Я прочитал письмо несколько раз, но не стал писать жалобу, берег силы для урановых месторождений.

Моим именем названное рудопроявление тоже не прошло чиновников Уралнедра. Этот же заместитель написал мне, что надо обратиться в Тюменьнедра, на территории которое оно находиться. Я недолго думая, отправил заявку туда, и стал готовить лацкан моего парадного пиджака к значку первооткрывателя. Но все сорвалось – в своем письме начальник Управления по недропользованию по Ханты-Мансийскому автономному округу написал, что документы, которые я послал, не соответствуют одному из пунктов Правил выплаты денежных вознаграждений закона « О недрах», и им было принято решение об отказе в рассмотрении документов.

Выяснять, что у меня не так с документами, я не стал – Тюменская область была далеко, и ввязываться в долгую переписку с Тюменьнедра было себе дороже. Гораздо лучше было получить добро от Уралнедра, хотя бы на одну заявку. К Фирсовскому Северному проявлению у меня еще профессиональный интерес, – по-моему, с ним еще надо было разбираться. Оно было экзогенным, – уран адсорбировали растительные остатки: отложения болот, и всякие обугленные остатки. Когда в геологическом маршруте я нашел интенсивную гамма-аномалию, отобрал в эпицентре ее пробу на анализ. Материал пробы представлял собой почти черную массу – почвенный слой с остатками ила, сгнивших веток и тому подобное. Когда начальник отряда, геофизик, приехал туда после меня, и рабочий выкопал небольшой шурф, геофизик отобрал пробу, в которой было очень высокое содержание урана. Я потом, уже зимой посмотрел его документацию в паспорте аномалии, – и обратил внимание на цвет материала этой пробы. Материал был светло-коричневого цвета, то есть, это не были пойменные отложения ручья, в пойме которого находилась аномалия. Это, судя по цвету, была либо глина, либо кора выветривания подстилающих горных пород.

Чтобы сказать, наверняка, надо было еще посетить этот эпицентр и выкопать шурф поглубже, а еще лучше – несколько, или пробурить там неглубокую скважину. К моему глубокому сожалению, зимой уже не было на это времени – через несколько месяцев наша партия подлежала сокращению, а нам надо было еще написать итоговый геологический отчет.

И когда я получил от заместителя начальника Уралнедра, о том, что моя заявка на Фирсовское Северное рудопроявление урана отклонена по причине, что оно находится на ранее известном участке недр, я не стал оспаривать отказ и писать жалобу. Из пяти моих заявок осталась одна – Газетинское рудопроявление урана, и я был полон решимости добиться права на его открытие, стать его первооткрывателем: оно было совсем неизвестное ранее, и у меня был шанс. Поэтому, когда этот заместитель начальника Уралнедра объединил в своем отказе и Фирсовское Северное и Газетинское рудопроявление, я оставил первое рудопроявление в покое, а все свои силы бросил на Газету.

Теперь, когда я проходил мимо фотографий геологов-первооткрывателей, то стал обращать на их должности – они были все главные геологи объединения, начальники экспедиций или, на крайний случай, начальниками геологоразведочных партий. Среди не было никого из рядовых геологов, которым улыбнулась удача наступить на руду в геологическом маршруте, как мне. Они просто были организаторами работ, в ходе которых было найдено месторождение. В этой работе участвовали десятки или сотни специалистов – геологи, геофизики, минералоги и простые рабочие. Выявить вклад каждого в открытие месторождение было трудно, и первооткрывателем автоматически становился начальник этой той структуры – геологической партии, экспедиции, просто, по сути, менеджер.

Я вспоминал теперь, как трудно было стать настоящим законным первооткрывателем геологу, которая нашла первой якутские алмазы. Но ей еще повезло, в конце концов, не без посторонней помощи, стать первооткрывателем первого в России коренного месторождения алмазов – трубки «Мир». Мне еще предстояло за этот лавровый венок побороться.

Теперь, когда прошло более десяти лет со дня, когда я отправил свою заявку в Уралнедра, и я пишу этот рассказ, предо мною лежит целая стопка бумаг с отказами. Я писал не только в Уралнедра, а моего письма удостоился замминистра природных ресурсов и экологии Российской федерации. Получив очередной отказ, я обратился с жалобой сначала в прокуратуру своего района, и оно потом отправлено в генеральную прокуратуру в Москву.

Меня поражала настойчивость Уралнедра, которое мотивировало отказ всякими предлогами – то месторождение было уже известно, то обнаружено в уже известном районе, то ставилась моя роль в этом открытии. И когда я писал в Москву об этом нахальстве, московские чиновники отправляли все материалы снова в Уралнедра, а они снова придумывали новую причину, или повторяли старую и писали мне очередной отказ. В последнем, подписанном начальником департамента по недропользованию по УрФО, было вообще сказано, что моего личного участия в открытии не было, а абзацем ранее, в том же письме было написано, что мое личное участие составляло в фиксировании показателей прибора, и что это было только моей профессиональной обязанности, как геолога.

Летом 2011 года я поехал в экспедицию, где раньше работал, встретил там ведущего геолога, который был моим шефом в тот год, когда мне повезло, – я нашел Газетинское рудопроявление. Он был главным автором итогового геологического отчета, в котором он так и написал, что именно я нашел этот объект. Он после сокращения нашей партии работал ведущим геологом и занимался золотом в другой организации. Эта экспедиция нашла золото на севере нашей области, Москва выделила деньги на его оценку, он описывал керн и отбирал пробы из керна. Его кабинет был в десять раз больше, чем раньше, и он был рад меня снова увидеть. После того, как он показал мне образцы с золотом, я рассказал ему о том, как у меня продвигается дело с первооткрывательством.

Он слушал, а потом спросил, известна мне сумма денежного поощрения за открытие. Конечно, я знал, это была очень скромная сумма – десять тысяч рублей, но мне их было и не надо – мне было важно стать официальным первооткрывателем. Мне показалось, что он не одобрял мою борьбу с бюрократами, и считал это бесцельным времяпровождением. Кроме всего, он напомнил мне о минеральном составе урановой руды – из нее было экономически невыгодно извлекать уран.

Это мне было тоже известно из официального ответа московских руководителей Минприроды. В нем было написано, что рудопроявление не рассматривается как перспективный участок для постановки последующих геологоразведочных работ – оно имеет локальный характер не относиться к перспективному урановому геолого-промышленному типу. В заключение был сделан вывод, о том, что открытие месторождения при данном типе определения невозможно, и как следствие, департамент не может признать за мной факт открытия признаков месторождения.

В конце концов, я устал биться в каменную стену. Мне всегда отказывали и находили для этого все новые предлоги – будто в задачу бюрократов входило блокирование любой попытки доказать мою правоту и оспорить мое открытие всеми способами. После моей встречи с моим шефом у меня оставался лишь единственный способ – это обратиться в суд. Я знал отличного судью, на которого мог положиться, и она могла положить всех этих чиновников на лопатки одной левой. Успех моего судебного иска на сто процентов был гарантирован.

Но после долгих раздумий я отказался от этой гарантированной идеи. Не из-за того, что я не хотел судейского разбирательства с моими бывшими начальниками, а потому, что мною был бы сделан прецедент. Многие бы из геологов ринулись отстаивать свои права, тогда бы российский бюджет просто лопнул от количества денежных выплат. Это было табу в современной оркестровке – никому, без приказа сверху не присуждать первооткрывательство месторождений.

Я попробовал, и у меня ничего не вышло, к великому сожалению. Меня утешает лишь только факт, что в геологическом отчете без всяких проволочек, совершенно ясно написано, что именно я нашел неизвестную ранее радиоактивную аномалию, которая потом перешла в ранг проявления урана, что и явилось причиной постановки на этой площади геологических работ. В этих работах геолог Юра, который был со мной в первом геологическом маршруте, нашел еще одну, такого же типа аномалию, и она получила потом официальное название рудопроявления.

Трудно, к сожалению, отстаивать свои права на этом свете. Но это делать надо, так как в противном случае, все останется, как есть, а о тебя будут в дальнейшем вытирать ноги. Я не жалею, и всегда вспоминаю своего приятеля, тоже геолога, мудрого, как сто китайцев или евреев, что при находке камень сначала добывают, а потом кричат об этом на всех перекрестках. Но он не имел в виду радиоактивное сырье, а скорее всего, драгоценные камни, или золото.

Придется мне над этой замечательной идеей поработать, найти драгоценные камни или золото. Но заявку не подавать, а тайну унести с собой в могилу, как это уже сделали многие геологи или золотоискатели. Время на это у меня еще есть.

Газета

Болезнь начала ослаблять свою хватку, и спустя год я решил попробовать найти работу. Устроился на биржу труда, где получал направления в ту, или иную организацию, где не хватало рабочих рук. В то время было очень много безработных, и между ними была острая конкуренция. Работодатели стремились найти себе специалистов среди множества безработных инженеров. Мне пока не везло – я имел инвалидность, и мне везде отказывали.

В конце мне надоело сидеть на пособие, и я был согласен на любую оплачиваемую работу. Я выбрал на приеме организацию, которая готова была принять на работу инвалида, с самой большой оплатой труда, и отправился туда с направлением.

Это оказалась частная фирма, которая делала из металла всякие нужные в хозяйстве вещи. Владельцами ее были два молодых парня – лет по тридцать с небольшим, которые раньше работали на заводе. У них были свои металлообрабатывающие станки, – несколько прессов, гильотина, и они неплохо зарабатывали, производя всякие металлические шкафчики и панели для приборов. Фирма развивалась, они взяли в аренду помещение побольше, и искали рабочих, которые бы могли работать на прессах.

Меня они приняли. Сначала просто разнорабочим, но потом хотели меня сделать слесарем. Я работал раньше с металлом, и особенно любил изготавливать охотничьи ножи, которых наделал в свое жизни множество. В шестом классе познакомился на уроках труда с токарными станками. Их было два вида – два новых, маленьких, и один большой, – старый. Старый станок был очень большой для меня для того, чтобы на нем учиться. Это был настоящий профессионал среди станков, сделавший на своем веку много всяких деталей. А на маленьких я чувствовал себя уверенно.

На одном из уроков делал какую-то деталь, и хотел поправить лампу, которая светила на резец. Подкладка рукава моего школьного пиджака зацепился за деталь, и мою правую руку потащило вперед и вниз. Скорость вращения детали была маленькой, и я успел рвануться изо всех сил назад. Это меня и спасло. Рукав пиджака остался на месте, а вот подкладку у него вырвало. Я выключил станок, и с опаской посмотрел на то место, где мне чуть не сломало руку. И не только ее. Это был урок на всю жизнь, который я усвоил твердо и навсегда.

Собственников этой фирмы не особенно трогало, что у меня была третья группа, ведь я выглядел очень здоровым и крепким. И я проработал у них целый год. Правда, ездить на работу мне было далеко – ангар, где была мастерская, находился на другом конце города, и я тратил утром полтора часа на то, чтобы добраться. А для того, чтобы доехать домой после работы, надо было потратить как минимум два часа. Но я привык со временем. Мне нравилось работать на прессах, делая разные отверстия у деталей, и загибать сталь на загибочном прессе. Не любил только я гильотину, за ее название, и за ее острые ножи. При мне одному рабочему отрубило палец, и его увезли в трампункт. А он имел большой опыт работы на всяких металлорежущих станках. Но и на старуху бывает проруха.

В обед я грел пельмени, которые варил дома по вечерам, потом раскрывал очередной журнал на французском языке и читал. Это были нормальные парни, но я как рабочий им не подходил – им надо было людей попроще, чем я. Со мною они относились хорошо, но у меня был за плечами большой жизненный опыт, институт, армия, и умение руководить большими коллективами. И через год они попросили меня, чтобы я уволился – я был для них чужим, ягодой не с их огорода.

Они, правда, не знали, что я сам решил уволиться, сразу после отпуска. Этого я не говорил никому, поэтому все прошло так хорошо, что я и не ожидал. Я получил в один день и зарплату, и расчет, и мы расстались добрыми друзьями.

Через день я зашел в отдел занятости, нашел в списке нужных профессий геолога, и отправился в хорошо знакомую геологическую экспедицию, где я начинал свой трудовой путь. Начальнику отдела кадров было приятно встретить своего давнишнего работника. Она посмотрела мои документы и отправила к ведущему геологу, который руководил проектом, на который и набирались геологи.

Я им подходил по всем статьям: – закончил кафедру ядерной геологии по поиску урана, и работал по этой специальности в геофизической экспедиции. Знал все приборы, которые у них были. Ведущий инженер представил меня главному геологу партии, и я начал устраиваться. Прежде всего, надо было пройти медицинскую комиссию.