Потрясающие истории из жизни. Рассказы

Большая рыбалка

Трудно быть старшим сыном, у такого активного отца, как мой – приходиться всегда помогать отцу и ездить с ним за компанию, когда он куда-то захочет сходить или съездить. Сейчас я его хорошо понимаю, так как дети уже взрослые, и им тоже некогда составить мне компанию: у них свои дела, работа. Я привык ходить и ездить один, с самой школы, и уже давно смирился с этим. Начиная с самого детства, сопровождал отца зимой и летом на рыбалку, ходил с ним смолить лодку на лодочную станцию, за грибами и ягодами, березовыми вениками, копать картошку и таскать воду для полива летом.

У него, сколько я помню, всегда была лодка на лодочной станции. Он всегда их делал сам, в огороде, когда весь урожай был собран, и ничего не мешало ему работать над очередной лодкой. Обычно он делал плоскодонки, и я любил на них плавать по пруду, грести веслами в любую погоду, когда ходил на рыбалку. Такую лодку было трудно опрокинуть даже сильной волной, а рыбачить на ней было одно удовольствие – можно было ходить по лодке, – то на корму, то на нос, и можно не опасаться, что упадешь за борт, такая она была устойчивая. Но эти плоскодонки он строил, когда я был маленьким, а позже он стал делать лодки типа казанки.

Они были не такие устойчивые, но легче, так как первая казанка была из алюминия, а следующая из нержавеющей стали: вечная лодка, и когда он ее сделал, то купил осенью лодочный мотор. Весной по пруду запретили ездить с мотором, и мы снова с отцом занялись греблей. Через несколько лет на пруду разрешили рыбачить сетями, и рыбу в нем выловили, буквально за два года. После того, как рыбы стало мало, отец вытащил наш вечный корабль на сушу и привез его домой. Он стоит во дворе уже лет двадцать, с улицы виден нос этого корабля, и меня прохожие, наверное, рыбаки, иногда спрашивают, не хочу я продать его, но я всегда отказываюсь.

Летом, когда еще было много рыбы, мы с отцом постоянно ходили на рыбалку, по выходным. Вставать, правда, приходилось очень рано. Сейчас я не могу вставать в такую рань, мне надо сначала выспаться хорошо, не менее восьми часов, а зимой обычно сплю больше, по девять и более часов.

Лодочная станция начинала работать с трех часов утра, отец меня поднимал в половине третьего, и мы шли на станцию еще в темноте. Рыба начинала клевать в четыре-пять часов утра, и к этому времени мы уже доплывали к месту, которое выбирал отец – около острова Каменного, или между островками Каменным и Выселком. Там обычно всегда клевал лещ или чебак. Потом, после одиннадцати часов, рыба там переставала клевать и мы гребли на полуостров Гамаюн, где в небольших заводях, заросших лилиями и кувшинками, ловились окуни и чебаки.

Один раз я поехал на лодке за лилиями, во время экзаменов. Перед этим я не спал две ночи, готовился к экзаменам. А когда сдал, то взял у отца ключи и поехал за ними на лодке. Нарвал лилий для моей подружки, и когда греб на лодочную станцию, уснул за веслами. Проснулся, когда лодку начало качать около болотистого берега, рядом со станцией, и поплыл дальше. После того, как мы сдали школьные экзамены, мы с одноклассницей почти месяц провели на пруду, катались на лодке, целовались, загорали и купались. Ирина сразу после того, как мы отплывали на лодке от станции, снимала лифчик, и загорала.

Лева, мой брат, мечтал, что когда выйдет на пенсию, снова привезет лодку на пруд, и будет летом на ней плавать, ловить рыбу. Но его мечтам так и не удалось сбыться, он не дожил до пенсии, совсем немного. А я, хоть и дожил, не хожу на рыбалку вообще – я не привык к такому пассивному отдыху: сидеть целыми днями и смотреть на поплавок.

Сейчас не могу есть речную рыбу, – я ее съел очень много, в детстве. Лучше я съем какую-то банку с рыбой, а вытаскивать кости из окуней и чебаком, нет, увольте. Слишком много их, этих мелких и острых костей в любой речной рыбе, даже у крупных – щук, лещей и карпов, за исключением сома и налима. За налимом я часто ходил – на реку Исеть, и мне нравиться его ловить и есть, но налимов осталось очень мало. Обычно на рыбалку приходили вечером, закидывали жерлицы и пили вино всю ночь у костра. Жерлицы сами ловили налимов, надо было только проверять их – через час. Как правило, через час-другой уже несколько налимов сидели на крючке. Последний раз на такую рыбалку я сходил с моим приятелем Володей и со своей будущей женой.

Когда мне было девять лет, отец взял меня с собой на озеро Сингуль, в Челябинской области, и там я наловил за несколько дней столько рыбы, что и не снилось никому из рыболовов.

Это было давно, но я все помню, как это было вчера. Мы с отцом доехали до какой-то станции на пригородном поезде, и долго шли полями, засеянными пшеницей и овсом, среди которых было очень много васильков, таких красивых синих полевых цветков. В этот день мы не смогли добраться до озера, и переночевали прямо в поле. Уральское лето было в разгаре, и ночью было тепло.

Утром прошли через маленькую деревню на берегу озера с разрушенной старой церковью, прошли подальше от нее, и расположились на берегу. Вокруг деревни была степь до горизонта, с выжженной травой, было очень жарко. Мы с отцом прожили на этом озере среди степи несколько дней, как два Робинзона.

Каждое утро, еще до рассвета отец ставил переметы, и на маленьком плотнике плавал, снимал с крючков крупных карпов. А я рыбачил по колено в воде с удочкой. Голодных, небольших карпов было очень много. Они клевали на картошку, тесто, а могли клевать и на голый крючок. Пока одни карпята клевали, другие обнюхивали мои ноги, мне было очень щекотно, и я их пинал ногами подальше от себя, но они тут же возвращались обратно, и снова принимались за свое.

Отцу попадали иногда такие большие карпы, что он не мог их вытащить, на своем маленьком плотике, а из мелких карпят мы варили уху на обед и ужин и сушили их на солнце, под марлей. В таком рыболовном раю мы с ним провели целую неделю. Потом, когда машина с рыбаками, которые рыбачили недалеко от нас, собралась уезжать, отец за несколько карпов договорился с шофером машины, и мы поехали в город в кузове старого Газ- 51.

Отец еле донес до дома свой улов – полный рюкзак больших карпов. Этого улова нашей семье хватило надолго.

Однажды я проезжал мимо этого озера, когда работал геологом. Деревня стояла на своем месте, правда, жителей в ней осталось очень мало. Рыбаков на озере не было видно, и местные жители сказали, что рыбы в нем осталось немного. Куда она подевалась, я не знаю, но всегда вспоминаю эту большую, и удачную рыбалку.

Бомба

Началась поздняя осень. Я ехал на электричке из очередного путешествия домой. За окном мелькали пермские леса и редкие поляны. Природа уже готовилась к снегу, на улице было прохладно, но в вагоне было тепло, и я дремал у окна. Книгу читать не хотелось, а пейзаж за окном уже надоел своим однообразием. Хотелось какого-то разнообразия в этой поездке. И оно уже приближалось, с каждой минутой.

Электричка проехала Курган, и уже скоро должна начаться родная Свердловская область. В Шале меня ожидала пересадка на другую электричку, и перед посадкой в нее, мне надо было по старой привычке зайти в придорожное кафе, выпить горячего чая и зайти в магазин, чтобы купить себе в дорогу чего-нибудь вкусненького. В Екатеринбург я должен приехать только поздним вечером, и не собирался умирать с голоду. Такой план был у меня почти в каждом возращении домой, и я не собирался его менять. Но судьба решила по-своему.

На одной из станций электричка, наверное, устала и решила отдохнуть. Прошло минуть пять, потом десять, но мы стояли. Радио в вагоне молчало, и народ стал шевелиться на своих местах. Некоторые пассажиры встали, и пошли в тамбур, чтобы покурить в открытые двери вагона. Я вспомнил, что давно не курил, тоже встал, достал из рюкзака пачку Явы и отправился в тамбур.

В тамбуре стояли двое мужчин, и лениво переговаривались. Я стал прислушиваться, и скоро понял, что они вели речь о какой-то бомбе в электричке. Пришлось мне подойти ним поближе, и один из них мне рассказал, что в нашем вагоне под одним сиденьем лежит пакет неизвестно кем и зачем оставленный, с бомбой. Какой-то пассажир на него обратил внимание и сказал об этом машинисту электропоезда. Дальше все пошло по плану – вызвали охрану, охрана вызвала полицию, и пока она не подошла, электричка будет стоять.

Я прошел по вагону, и действительно, под скамейкой, между окном и калорифером находился большой пакет, и он был так аккуратно засунут под скамейку, что его почти и не было видно из прохода. Он находился метрах в десяти от моего места, и я задумался, о кратковременности своего бытия, на этой земле. После забрал рюкзак, и направился к выходу. На перроне уже собралась небольшая толпа, человек пятьдесят, и слушала немолодого мужчину в костюме и галстуке, это был глава администрации этого поселка.

Он всех успокаивал, и предложил добираться на автобусах, которые вот- вот должны подъехать по шоссе. Оно было почти в километре от станции, и пассажиры думали, как им поступить – или ждать саперов, или поскорей отсюда сматываться. Я не знал, как мне поступить – до Шали мне еще ехать и ехать, и связываться с автобусом мне не нравилось, потому что непонятно, когда он подъедет, и куда потом отвезет.

Пока ответов на эти вопросы не было, я решил забраться на пешеходный мост, который был над железнодорожными путями, и оттуда посмотреть, что и как. По ступенькам я поднялся на этот мост, выбрал себе место, откуда было видно и электропоезд, и шоссе, и пассажиров на перроне. Они так же слушали этого чиновника, и разойтись не спешили. На мосту дул холодный ветер, и мне пришлось доставать шапку. Пока ее искал в рюкзаке, обратил внимание на длинную вереницу цистерн, которые стояли у какого-то бетонного забора. За ним были видны громадные емкости, в которых была то ли нефть, то ли бензин, а может солярка.

Это было опасное соседство: – если эта бомба взорвётся, то может сдетонировать любая цистерна. А там этих цистерн было много – несколько десятков, и взрыв любой из них мог привести к катастрофе:– могла загореться любая из больших емкостей за забором, и я почувствовал себя очень неуютно, на этом мосту.

Рядом со мной остановился какой-то мужик, и я спросил, у него, с чем эти цистерны. Он спокойно на них посмотрел, и сказал, что не знает, но в любом случае, если они нагреются, то будут взрываться по очереди, неважно, пустые они, или полные. Мы стояли вместе с ним и курили, может быть, последний раз в жизни. Потом я замерз на этом мосту, и спустился снова к электричке. Толпа пассажиров поредела, и я от них узнал последние новости: про автобусы речи уже не было, но из Перми ехал за нами внеплановый электропоезд. Это была хорошая новость, и плохая. Даже эта электричка приедет через полтора часа, я все равно не успею пересесть в Шале на следующую электричку, и мне придётся повести ночь на вокзале. Но это было лучше путешествия на автобусе.

Осталось подождать электропоезд. Он не торопился, и приехал только через два часа. Обрадованные пассажиры расселись вагонам, и я, наконец-то покинул эту опасную станцию, совершенно невредимый, но замерзший. Зато живой.

До Шали я добрался только в девять часов вечера, и мне надо было пождать утренней электрички. Хорошо, что магазин работал, и я в нем с голодухи накупил массу вкусных вещей. Время за непрерывным обедом шло незаметно, и я покончил с купленными продуктами уже ночью следующего дня. На сытый желудок хорошо дремалось, и я проспал всю оставшуюся ночь, до самого утра.

Мне никогда не нравилась Шаля, особенно когда надо было проводить ночь на вокзале этого поселка. Но это был кратчайший путь домой, и мне пришлось третью ночь за несколько лет проводить на этом вокзале. Самая плохая ночь была вторая – ко мне пристала местная шпана, и я с трудом от нее отвязался ночью, пожертвовав при этом несколькими сигаретами из последней моей пачки.

Один из них, правда, вернулся утром, и предложил мне поспать у него в гостях. При этом он старался держаться подальше от видеокамеры, установленной на перроне. Я отклонил его приглашение. Ему самому надоело мерзнуть на продуваемом ветром перроне, и он, в конце концов, ушел один. В тот раз я дал себе клятву не ночевать на этой станции, но вот, опять пришлось.

Домой я добрался только в середине дня. Электричка меня везла в Екатеринбург, и с каждым километром мне становилось теплее на душе. Не знаю, что лучше – уезжать из родного города в очередное путешествие по незнакомым городам, или возвращаться…

Борьба с соседями

Родители наши старели, и мы с Левой помогали им, чем могли – приезжали в гости и находили какую-нибудь работу в доме, в котором они жили. Работа всегда находилась, и мы постоянно в нем что-то делали – пилили, строгали, копали и красили. Я накануне развелся с очередной женой и жил в родительском доме, в одной из комнат. Окна выходили на соседский дом, в котором жила моя двоюродная сестра с мужем и взрослым сыном. Сестра с мужем уже давно жила в городской квартире, а в этом доме постоянно жил ее сын. Он решил завести себе собаку – для души и для охраны дома.

Собака росла быстро, и скоро превратилась в огромного пса, около метра в холке. Днем она сидела в своей конуре, а по ночам разгуливала в своем проулке перед будкой, прямо у нашего огороженного забором огорода. Я не знаю, какая у собаки была порода, скорее всего это была кавказская овчарка. Скоро она стала по ночам от скуки лаять: начинала свой концерт в начале одиннадцати вечера и с небольшими перерывами продолжала лаять до пяти часов утра. Я спал всегда чутко, просыпался от этого, и этот постоянный ночной лай мне мешал выспаться.

В одну из ночей я вышел в огород, подошел к забору и стал ей выговаривать, что уже ночь, завтра наступить очередной рабочий день, и если я не высплюсь, то могу сделать брак на своей работе. Собака выслушала меня очень внимательно, но как только я забрался в свою кровать, она продолжила свой ночной концерт. Мне пришлось снова прогуляться морозной ночью в одних трусах в огород и провести с ней беседу еще раз. Потом вернулся в дом, зашел на кухню и прислушался – с улицы снова раздавался гав, гав и гав.

Я попил водички, надел куртку, шапку и варежки, по дороге в огород захватил из поленницы пару поленьев и спрятался за теплицей. Как только она снова залаяла, кинул в нее увесистое полено, а потом, когда она спряталась в свою конуру, еще одно. Последнее полено попало прямо в конуру, и я обрадовался – каждому живому существу на земле не нравиться, когда в его дом попадают такие увесистые снаряды. Она сидела в своей конуре и молчала, – видимо поняла, за что в ее конуру летят один за другим поленья.

В эту ночь я ее не больше слышал и спал хорошо, до самого утра. Проснулся, позавтракал и отправился на работу. Вечером, после работы я опять услышал лай, вышел в огород и швырнул в ее конуру пару досок. Собачий лай тут же прекратился, и я удовлетворённый наступившей тишиной, отправился спать. Но среди ночи ей стало так одиноко на своем посту, что она решила полаять. Я слушал ее около получаса, но потом не выдержал, вышел и кинул в нее пару поленьев.

На следующий вечер, когда она начала гавкать, я решил, что пора разбудить хозяина этого пса и поговорить с ним: встал в своем огороде прямо перед соседским домом и стал кричать его по имени. Кричал долго, пока он не проснулся и высунул свою голову в окно. Тогда я ему высказал, что думаю о его четвероногом друге и его ночном лае. Он, видимо спал в комнате, которая выходила окнами на противоположную сторону, и совсем не слышал лая своей собаки. Он начал оправдываться, а потом заявил, что он завел не какую-то болонку, а специально такого пса, чтобы он охранял дом. Поговорили таким образом, и разошлись по своим кроватям.

Он не слышал лая своей собаки, и я всю зиму воспитывал по ночам этого неграмотного пса: кидал по его конуре полена и доски и тогда он до утра замолкал. Днем он мог лаять сколь угодно, я не обращал на него внимания, но ночью старался, чтобы он и пасти своей не открывал. Я спал в комнате, окна которой выходили на улицу, а окна комнаты, где спали мои родители, выходили в огород, и им был слышан любой шорох, не говоря о таком громком лае.

В самом конце зимы пес стал прятаться от меня по ночам, когда разбуженным лаем я открывал калитку с очередным поленом, и кидал его в будку, где он прятался от справедливого наказания. Утром хозяин собаки перекидывал в мой огород поленья и доски, а однажды попал в теплицу и разбил стекло. Но моя учеба стала приносить плоды – лай если не прекратился совсем, то уменьшился до минимума, а если я открывал форточку в окне, которое выходило в огород, то пес прятался в будку и там недовольно брехал, в свое удовольствие.

Прошло лето, зима, и однажды этот здоровенный охранник умер, прямо на своем посту, ночью. Я нашел его на помойке, в лесу, когда шел мимо за грибами. Он был завернут в старый ковер, из-под которого торчал лишь его короткий хвост. Я снял свою кепку и почтил его минутой молчания.

После него у соседей не было долго собаки. Очередная подружка этого соседского парня привозила с собой маленькую собачку, и иногда оставляла ее на несколько дней. Когда я выходил собирать ягоды, или занимался прополкой сорняков, она сначала гавкала на меня, но скоро привыкла и иногда смотрела, как я работаю. Она была не болонка, но размерами такая же маленькая, и смышленая, судя по ее глазам.

Одна соседская проблема исчезла, но ей на смену появилась другая: я вышел после очередного снегопада в огород, и в одном его углу, там, где росла клубника, громадную кучу снега, – соседу, который убирал снег в своем дворе, некуда его было девать, и он решил эту задачу просто – перекидал снег ко мне в огород, и решил, что на этом вся его уборка снега сегодня закончилась. Но он ошибался, так я взял лопату и целых полчаса перекидывал снег на его территорию, стараясь при этом закопать его дверь и проход. После того, как я перекидал снег обратно, в этом углу огорода остался сугроб, который и был раньше, до снегопада. Было одиннадцать часов вечера, и я, закончив работу, пошел на кухню ужинать.

Куда он дел этот сугроб, я не знаю, потому что он, наверное, нашел место для снега и почистил свой двор, проход и освободил свою дверь. Больше он не стал испытывать судьбу, и не складывал свой снег в мой огород.

Соседи жили в небольшом проулке, где кроме их дома ничего не было. Проулок, в конце которого находился дом, проходил мимо моего огорода, и был отгорожен сеткой-рабицей. Когда этот молодой парень чистил снег в этом проулке, для проезда своей машины прямо к дому, он набрасывал на эту сетку снег. Он там лежал до самой весны, никого не трогал. Но когда снега было много, сугроб рос в высоту и верх его нависал над забором, и начал падать на кусты смородины, которые там росли. Я терпел, сколько мог, но потом сказал ему, что хватит, ты мне все кусты обломаешь.

Часто к нему приходил его отец, которому на пенсии в квартире не сиделось, и он рад был покидать снег, половина которого сваливалась на беззащитные кусты. Когда, наконец, пришла моя двоюродная сестра, я объяснил ей, что огород у меня не резиновый, и хватит мне своего снега. Дело не только было не только в снеге, но и в заборе – он был из сетки, старый, и его надо было менять. Мы с братом только закончили работы с новой скважиной и поставили перед палисадником новый забор, и на следующий год планировали заменить забор и около их проулка.

Но осенью Лева неожиданно умер, прямо в поликлинике, и летом, как мы и обещали с Левой, я приступил к этой работе: еще зимой купил готовый забор на заводе, привез эти металлические листы – профнастил, и столбы, к которым надо его крепить. Металлические столбы я зимой покрасил краской, чтобы они не ржавели, и оставил сохнуть в подвальном этаже нашего дома. Щебень и отсев заканчивались – мы с Левой использовали их при заливке бетоном ямы для скважины, и мне надо было заказать машину отсева и щебня для нового строительства, кроме того требовалось также купить бетономешалку.

Зимой, когда у меня была масса времени, я получил загранпаспорт и шенгенскую визу на три месяца. Лето для меня обещало быть очень напряженным – кроме строительства забора, мне надо было съездить в Париж, в который я еще в самом конце зимы купил билеты на самолет – туда и обратно, и забронировал гостиницу. Все это я уже оплатил, и ждал, когда, наконец, поеду за рубеж. Но до этого еще было время, целая весна, и я занялся домашним хозяйством – купил бетономешалку, договорился с одной фирмой, чтобы мне привезли щебень и отсев. Как только земля оттаяла, я сломал старый забор и стал вытаскивать столбы, на которых он держался. Это оказалось трудным делом – они были закопаны отцом основательно, почти на метр. Столбы были только в палисаднике из металлических труб, а около проулка они были асбоцементных труб большого диаметра, и я их еле выкопал, а потом еще надо было убрать с огорода подальше, чтобы они мне не мешали. Они были очень тяжелые, и я с трудом их утащил в место, которое я для них приготовил.