Иномерово колесо

Глава пятая. Ламаны и Шатун

Рано попрощался с жизнью Волх, не закончился его путь в сыром овраге. Когда открылись глаза, увидел он сначала меховое одеяло, которым был накрыт до самого подбородка. Попробовал пошевелиться – вспомнил о ране на боку. Где же он? Неужели попал он в Вырий? Неужели увидит он свою любезную матушку, светлую княгиню? Но вместо матушки поодаль шуршала какая-то невысокая фигура. Волх присмотрелся в полумраке: сидя на коленях, спиной к княжичу, шуршала у крошечного стола маленькая, на первый взгляд обычная, старушка. Только вот волосы у нее были зелеными, будто тина болотная, в прическу не убраны, а раскиданы по сгорбленной спине. Что за невидаль?

Волх затаился и наблюдал, как толкла в ступке старушка какое-то снадобье. Лицо у нее было плоское, но вытянутое к подбородку, будто верхушка елки, треугольное. Брови густые, звериные, а руки великоваты для обычной женщины – длинные, сильные, с шишковатыми пальцами… «Ламанка!» – осенило тут Волха. Словно услышав его мысли, обернулась старуха и блеснула в полумраке круглыми глазами. Волх молча смотрел на нее, не зная, враг она или друг, а она закряхтела, поднялась с коленок. Тогда понял Волх, что лежит на деревянном настиле в шалаше, а зеленоволосая голова старухи почти касается потолка макушкой. Думал Волх, заговорит ламаниха, но она развернулась и вышла, всколыхнув завесу шалаша. Тут бы Волху встать, собраться, вылезти на свет, но силы его вдруг покинули, отчаянно захотелось спать и даже угроза встретится с ламаньем не была способна его поднять с лежанки… Уснул Волх снова.

Через сколько проснулся – не сказать. Но на этот раз в шалаше было светлее, из-под завесы пробивался дневной свет и чистый ветерок колыхал край ветоши. Волх осторожно повернулся на спину и вздрогнул: рядом с его лежанкой сидел человек.

– Не пугайся меня, Волх Змеерожденный, – проговорил он спокойно и с улыбкой. Густой его голос был и бархатный, такому голосу любой гусляр позавидует.

Волх постарался привстать, но человек покачал головой:

– Отдыхай, ты не здоров.

– Сколько я лежал? – спросил он, послушно ложась обратно.

– Не много, не мало… Сколько требовалось. Рана твоя почти зажила, можешь не беспокоиться. Старуха Лоухи разбирается в растениях.

Привыкли глаза Волха к полумраку, рассмотрел он человека: крупный, широкоплечий, высокий, будто гора. Окладистая борода с проседью, но сам человек еще довольно молод, намного моложе старика Гнежко.

От воспоминания о содеянном защемило сердце у Волха, замер он, как испуганный олень, и чуть было не заплакал. Незнакомец поправил шкуру, которой был укрыт Волх и проговорил неспешно:

– Повезло мне тебя найти, княжич. Жаль, опоздал немного, на день или на два.

– О чем ты говоришь? Кто ты?

Незнакомец положил руки на колени.

– Поверь, совсем неважно, кто такой я. Куда важнее, кто ты.

– И кто же я?

– Гореслав Гнежич, Волх Змиуланович, княжич Застеньграда. Неужто ты позабыл, пока спал?

Волх горько усмехнулся:

– Не забыть то, что я чуть было не сотворил.

– Верно, и это лучшее, что может случиться с не случившейся бедой, – память о ней будет отныне оберегать тебя, – казалось, человек знает о Волхе даже то, что тот сам не поспешит рассказывать каждому встречному. – Тебе повезло, что ты в дружбе с гадами, Волх. Я нашел тебя в овраге… Уголицы – самые опасные змеи на этих землях, а на тебе грелись, будто малые котята.

Волх вспомнил свое падение, вспомнил шелестение уголиц – и вспомнил Переплута. Вздрогнул:

– Мой товарищ… Переплут…

Тут человек вдруг посуровел. Дружелюбная улыбка спала с его лица, и в одночасье его лицо вдруг стало угрожающим, как морда рассерженного медведя.

– Подлец, что напал на тебя, верно?

– Да.

– Ты слаб еще, Волх, но для правды тебе хватит сил. Столкнулся ты не с подлым человеком, но с существом куда опаснее… Слышал ли ты про навья, мертвого князя Горуверской земли, Лихоима Окаянного?

– Мне эти сказки няня рассказывала, когда был я всего пару годов отроду. Помню только то, что замарал Лихоим благость и взамен хотел научиться всей ворожбе, что известна с древности…

– Всё так и есть. Благость свою он отдал… – незнакомец задумался, поглаживая бороду. – С тех пор Лихоим ищет тех, кто ослабел, – прожорлив он – и жадно упивается их благостью, будто голодный пес мясом. Нашептывает Лихоим сладкие песни, а сам тянет несчастного с Иномерова пути.

– Он мертв?

– Не может стать мертвым то, что уже мертво… Ты ранил обличие, но навью суть человеческим кинжалом не сгубить.

Волх молча слушал, но сомнение не давало ему покоя:

– Он упомянул хозяина. Неужто у такого существа может быть хозяин?

Незнакомец глянул в глаза Волху и промолчал, всё так же поглаживая свою густую бороду. Глаза его были разными по цвету и такими яркими, что даже в полумраке шалаша разглядел Волх: один глаз карий, будто переспелая вишня, а второй зеленый, словно хвоя древней сосны.

– Об этом мы поговорим с тобой позже, когда ты окончательно на ноги встанешь, княжич, – наконец медленно произнес незнакомец. Он поднялся и, согнувшись, двинулся к выходу.

– И всё же, как мне называть тебя? – напоследок спросил Волх.

– Называй меня пока Шатуном.

На третий день сумел Волх подняться. Приходила к нему только старуха Лоухи, давала поесть кореньев и кислых ягод, приносила воды. Не отличалась она болтливостью, а Волх и не лез с разговорами. Не каждый день попадаешь на попечение ламанки, чтобы докучать ей бессмысленными расспросами. Знал Волх, что сам всё увидит, как только поднаберется сил. На заре третьего дня услышал он перешептывания у самого входа в шалаш. Немного приподнялся и углядел: у щели входа толкались три ламаненка, три маленьких кокорчонка*. Каждый зеленоголов, космат, у каждого на шее по деревянному амулету. Увидав, что Волх их приметил, кокорчата испугано заметались и убежали прочь. Тогда Волх решил, что достаточно отлежался, чтобы попробовать выйти да посмотреть, где он оказался.

Вот диво было узнать, что шалаш, в котором пролежал Волх все эти дни, оказался на самой верхушке раскидистого дуба. Отшатнулся Волх от края, побоявшись упасть от слабости вниз. Огляделся кругом – на этом дубе шалашей больше не было, видно, живет тут одна старуха Лоухи. Зато на соседних деревьях тут и там виднелись небольшие домишки, будто шишки на елке. Были здесь и дома, подвешенные на ветки, словно птичьи кормушки, были лачуги и у самых стволов, словно скворечники. Волх в изумлении озирался: как найти ламанов, если живут они не на земле, а с нее лачуг и не видать, так хорошо они запрятаны и так малы?

Не было никаких лесенок, хоть бы и веревочных, так что предстояло Волху спускаться по веткам, будто птице или белке. Медленно преодолевал он расстояния, не спеша и опасаясь сорваться, но с умом был построен шалаш – каждая ветка будто бы сама под ноги вырастала, сучья будто бы сами в руку ложились. Спустился Волх на землю и сам не ожидал своей радости: Ерома-матушка, как славно снова стоять на тебе!

Вокруг, казалось, было пусто. Но присмотрелся Волх и понял: человечий глаз с трудом такое различит, но если уж знать наверняка, что ищешь, тогда заметно становится движение среди кустов то тут, то там. Снуют под деревьями ламаны, проскальзывают туда-сюда ламанята. Побрел Волх в сторону, куда то и дело в заросли ныряли диволюды, с трудом пробираясь через кусты, которые ламаны проходили, словно лисицы проскальзывали. И оказался княжич на небольшой поляне, окруженной густыми елями. А на поляне – прудик, не больше пяти шагов в длину. У пруда сидят ламанки: кто стирает зеленые тряпки, кто толчет в ступках коренья, кто просто болтает ногами в воде. Волх с жадностью стал оглядываться: неужто и в самом деле все?

Ламаны все как на подбор с зелеными головами, простоволосые и нечесаные. Одеты в ветхие, но чистые одежды цветов леса: тут и еловый зеленый, и дубовый зеленый, и изумрудный травы, и темный коры, и светлый ореховый. Пошиты одежды не по-человечески, будто наизнанку, но удобно и просто, без защитных узоров, без вязи-оберегов. Сразу почувствовал себя Волх не к месту разряженным: свита на нем черная с изумрудной вышивкой, сапоги высокие с серебряными бляхами…

Бегали в высокой траве ламанята, ловили бабочек да кузнечиков, догоняли друг друга и брызгались водой. Тогда какая-нибудь старая ламанка шикала на них и прогоняла подальше от пруда. Поодаль в тени восседали старики – четверо скрюченных от старости ламанов. Бороды-то у них также в зеленый выкрашены, а головы-то налысо острижены. Ушастые, глазастые, с такими же крупными и цепкими руками, щурятся на свет, ворчат о насущном.

Постоял так Волх, постоял и не знал, куда бы ему деваться. Тут заметила его кокорица* у пруда и помахала рукой. Подошел к ней Волх, а она давай брызгаться.

– А ну брось, – строго по-человечески сказала старуха Лоухи молодой кокорице. – Не с ламаненком играешь!

– Вы по-человечески говорите? – удивился Волх. А старуха Лоухи только хмыкнула. Застала она еще совсем юной девочкой первую войну людей и диволюдов, страшную Кокорову Сечь. До нее каждый ламан научился говорить на человеческом, а каждый из зверодлаков знал ламаний. Да только времени с тех пор прошло…

– Как зовут тебя, девица-кокорица? – спросил Волх у юной ламанки.

– Шишка, – сказала она. Волосы у нее были зелеными, но проглядывались рыжие прядки, будто язычки огня. – А ты – княжич из Большого города!

– Верно, Волхом меня звать.

– А вот и неправда, не так тебя зовут!

Похолодело всё внутри у Волха. А Шишка хихикнула и заболтала ногами в пруду:

– Уголица лучше подходит!

– Какая ты проказница, – улыбнулся Волх. – Сколько лет тебе?

– Мало еще, только пятьдесят коловоротов да половина.

Волх улыбнулся ей и подумал: «Будь ламаны людям друзья, вполне могла она застать мою матушку живой и невредимой».

– А видела ли ты, где Шатун?

– Тарсашок! – указала Шишка на другую сторону поляны, за деревья.

– За лугом у оврага, – перевела ворчливо Лоухи. – Смотри, снова не рухни. Уголицы первый-то раз стерпели, второй могут и обозлиться!

Поблагодарил Волх ламанок и осторожно побрел в сторону, где должен был найти человека. Отчего ламаны так добры с ним? Неужели неправда, что говорят о них, будто разбойничают они по лесным дорогам, будто грабят они обозы торговые из Южной Полмы? Никогда Волх не думал о ламанах плохо, даже когда Гнежко гневался на очередное нападение на торговцев. Размышлял княжич тогда так: «Не оттого ли ламаны нападают, что всё еще обиду держат на вильчуровых наследников? Не оттого ли разбойничают, что сердятся на людей, занявших их землю? Разве сами люди не охраняют свои границы?». Но не были ламаны, какими увидел их Волх, похожи на разбойников и разбойничьих жен. Приветливы они были и терпеливы, только старуха Лоухи ворчала, но разве не ворчала бы любая другая старуха, свались на ее плечи раненый человек?

Волх снова вошел в Аркадак, осторожно пробрался сквозь кусты и нашел Шатуна. Тот сидел на корнях могучего дуба и строгал палку. Его окружали ламанята, совсем крошечные, и молодой ламан постарше, у которого не было еще густой зеленой бороды, только поросль на щеках и остром подбородке. Зеленые волосы его, убранные назад, украшали птичьи перья, а за ухо была заткнута тонкая осиновая веточка с пожелтевшими листьями.

– Однако оказался ты крепче, чем все мы думали, – приветствовал Волха Шатун, улыбаясь своей чуть грустной, но светлой улыбкой. Будто осеннее солнце было его лицо – приветливо, но уже холодно. Казалось, многое испытал этот человек и многое повидал.

– Здравствуй, Шатун, – поздоровался Волх и осторожно опустился на поваленное бревно рядом. Ламанята вокруг зашептались, украдкой поглядывая на человека испуганными глазками. Похожи они были на маленьких совят – взъерошенные, круглоглазые, с маленькими носиками, что клювиками. В волосах у девочек вплетены веточки, на шеях мальчиков – деревянные обереги. Не боялись ламаны лесных духов, в дружбе с лесавками были, потому не было на их одежде никаких узоров – ни для защиты, ни для красоты. А обереги на шеях – от навьего племени да от человечьего. Улыбнулся Волх, наклонился вперед и громко сказал:

– А ну как съем!

Маленькие ламанята вздрогнули, но Волх тут же рассмеялся, и они заулыбались. Тот, что был постарше, рассматривал княжича с любопытством, но знакомиться не спешил. Шатун поднял свои разные глаза на Волха, перевел их на ламана и произнес своим спокойным голосом:

– Волх, это Тарсуш. Не обманывайся его юным возрастом, этот ламан будет поумнее нас всех.

– Зря ты шутишь, – проговорил Тарсуш. – Я просто любопытен, и часто бит за это.

– Я и не думал шутить, мой дорогой ламаненок. Ты и в самом деле крайне любопытен, но любопытство свое знаешь, куда прикладывать… Волх, Тарсуш – внук Лоухи, твоей доброй знахарки.

– Будь здоров, Тарсуш, – кивнул ему Волх. – И что же тебя занимает, что так сердит твое племя и семью?

– Из семьи у меня только бабка да сестра и остались – Лоухи и Шишка. А серчают они на меня за то, что часто бегаю на окраину Аркадака или к дороге… – Тарсуш опустил свои круглые глаза и помедлил. – Ламаны не слишком хотят привлекать внимание людей. Да и Шатун сердится, – скромно улыбнулся ламан. Слова он выговаривал, чуть шелестя, будто не по размеру была ему человеческая речь.

Волх вспомнил три фигуры, которые видел давным-давно под дождем, когда ездил он со своей сворой на охоту. А ну как одним из них и был Тарсуш?

– Да кто же такой этот Шатун, – поглядел на человека Волх, – что знают его все ламаны и пользуется он таким уважением?

Шатун только улыбнулся краем губ, продолжая сдирать кору с березовой ветки.

– Странно, что ты не узнаёшь его, княжич, – удивленно посмотрел на Волха Тарсуш.

– Оставь немного тайны, дорогой мой ламаненок, – сказал Шатун. – Не всё ведомо людям, а что неведомо, бывает для них и опасно.

Тарсуш помолчал, но после продолжил:

– Шатун нам как отец, каждый ламан любит его и почитает. Нет ведуна мудрее, чем Шатун. И нет могучее воителя, чем он, ни среди людей, ни среди диволюдов. Шатун был на Кокоровой Сечи…

– Да только не помогло это, – грустно улыбнулся Шатун.

– Не твоя в том вина, что мы были побиты, Шатун! – горячо воскликнул Тарсуш. – Верховичи пришли на помощь своим друзьям, да и Гнеж с Чарой снабдили воинов страшным оружием, – Тарсуш перевел взгляд на Волха и продолжил, сверкая глазами. – Гнеж и Чара подняли бурю, разбудили Стокрылого Ветра и обрушили на Кокорово побоище грозу, какой не бывало с самого начала времен! Тут уж никто не выстоит – ни аркуда, ни человек, ни бог!

«Уж не аркуда ли этот Шатун?» – подумалось Волху, но вслух не стал спрашивать. Не хочет Шатун говорить, откуда он родом, – его это право.

– С тех пор ламаны живут безвылазно в чаще леса… – с тоской вздохнул Тарсуш. – А Шатун порою заглядывает к нам, чтобы вспомнить былые времена.

– Не так часто, как следовало бы, – добавил Шатун и ласково потрепал зеленую голову Тарсуша.

– А разве не ламаны стреляют по обозам, которые тянутся в Застеньград из Лагвицы? – будто перепуганная птица, вырвался вопрос у Волха изо рта. Сам тут же пожалел, что спросил, но отступать было некуда.

Тарсуш насупился, сдвинул густые брови к носу и холодно, будто водой окатил, произнес:

– Ламаны проиграли в сражении и не хотят войны.

– Прости меня, – серьезно извинился Волх, прижимая руку к груди. – Я вырос там, где в любой напасти винят диволюдов. Я не хотел обидеть тебя.

– Я понимаю, – грустно вздохнул Тарсуш. – Не ламаны стреляют по людям. Мы стараемся не попадаться на глаза вашему роду.

– А знаешь ли ты, наблюдательный Тарсуш, кто стреляет по обозам и разбойничает на дороге? – с хитрой улыбкой вступил в разговор Шатун, продолжая строгать ножом березовую палку.

Круглые глаза Тарсуша вспыхнули, и он закивал:

– Коварство творит разбойничья шайка. Пять человек да четыре выдивья.

Волх почувствовал, как задрожало его сердце от тоски: прибавится скоро в лесу выдивьев, куда же им теперь идти, если Застеньград Гнежко для них запер? От воспоминания о Гнежко накатила на Волха волна дурноты, будто бы солнце напекло непокрытую голову.

– Хочу поговорить с тобой, княжич, – сказал Шатун и поднялся, передал почти вытесанный посох Тарсушу и рукой поманил Волха. – Пойдем пройдемся.

Они отошли совсем недалеко, но Волх уже чувствовал усталость. Словно прочитав его мысли, Шатун предложил присесть на низкие ветки кряжистой осины. Холодный воздух клубами пара вылетал из уст Волха, но внутри него всё горело от стыда и воспоминаний. В стороне виднелся овраг, тот самый, куда, точно в могилу, свалился Волх в ту злополучную, страшную ночь…

– Ты славный человек, Волх, – начал Шатун, заправляя руки в рукава своего одеяния.

Волх покачал головой:

– Плохо ты меня знаешь, Шатун. Благость моя замарана, мысли ядовиты и поступки мои… Поступки мои не достойны славного человека.

– Я знаю, почему ты бежал из детинца, – проговорил Шатун негромко, и Волх вздрогнул. – Но не должен ты думать, будто только из-за Лихоима ты совершал ошибки.

– То, что я чуть было… Моя в том вина, а не наущений Лихоима, – твердо отчеканил Волх. – Моя обида чуть было не толкнула меня к страшному деянию.

Неожиданно Шатун улыбнулся и ласково произнес:

– Любо мне, как ты готов брать всё на себя, княжич. Это и делает тебя неплохим человеком. Знаю я многое о тебе, о жизни твоей и о горестях. Непросто тебе было в родном доме без материнской ласки. Много обид ты испытал и много злосчастия. Лента судьбы твоя вся в узелках да зацепках, но сам ты… Не послушал ты Лихоима, не довел до конца страшное дело. И говорит это всё о тебе как о небезнадежном муже.

Слушал Волх молча. Горечь разливалась у него в груди, будто полынь зацветала. Хотел он верить словам Шатуна, но не мог. Вновь стал накрапывать холодный дождь, а вдали слышались раскаты грома, то Гнеж гоняет по небесам своих буйных коней.

– Много плохого ты испытал, много… Написано тебе на роду было много горя и много испытаний. А с тем и много великих дел, – Шатун погладил свою окладистую бороду и задумался.

– Написано, да всё стерлось, – горько усмехнулся Волх. – Боги не помогают мне, змеерожденному от дивовища. Один я во всем свете, что сорная трава, – никому не нужен.

– Не спеши, княжич. Не все боги отвернулись от тебя, навьерожденного. Не всем ты не нужен… И оттого твоя судьба и страшнее… – Шатун замолчал, задумчиво глядя в сторону. Волх не отважился прерывать его размышления. – Я хочу предложить тебе то, что никто не предлагал тебе до сих пор, княжич, – голос Шатуна был тих и задумчив. – Я хочу предложить тебе то, что неведомо тебе и о чем ты не мыслишь.

Волх с удивлением посмотрел в лицо Шатуна. Тот перевел разноцветный взгляд на лицо княжича, и тонкие морщинки пробежали по его высокому лбу.

– Я хочу предложить тебе помощь.

Волх только растерянно заморгал, не ведая, что ответить на такое предложение. А Шатун продолжал смотреть на него, будто в самую благость заглядывая.

– Помощь? Какую же помощь может предложить мне странник-ведун?

– Замечал ли ты, Волх Змеерожденный, как стали коротки солнечные дни и как холоден стал воздух даже в летнее время? Замечал ли ты, княжич, как болеют люди и животные неведомой хворью? Замечал ли ты, Гореслав Гнежич, как рвется нить времен? Сын восстает против отца, князь отказывает в помощи нищим, люди бегут в страшный Аркадак, потому что жизнь вне леса стала страшнее, чем его чаща, – голос Шатуна был глубок и спокоен, только лишь глаза его сверкали подземным огнем. – Сам Лихоим появляется в Застеньграде, змиулан выбирается из своих пещер и нападает на светлую княгиню, ночной разбойник грабит могилы… Тебе суждено было родиться в темное время, Волх. Твоя судьба переплетена со многим, что творится вокруг. Да только судьба изломана, а время земное замедляется… – Шатун погладил свою бороду и вдруг пристально посмотрел в глаза княжичу. – Хотел бы ты, Волх Змеерожденный, исправить свою долю? Хотел бы ты исправить переломанные судьбы, не только свою, но и всех, кого ты знаешь и о ком не ведаешь? Хотел бы ты получить отца, который не брезгует объятием и нежным родительским словом? Хотел бы ты изменить ход времен и исправить прогнившие бревна моста между явным миром и Вырием?

Замер тут Волх. Задрожало у него всё внутри, будто тетива лука. Разве способен он на такое? Разве возможно исправить то, что сломано-переломано? Не лжет ли ведун, не пытается ли заманить княжича в неведомую ловушку?