В двенадцать, где всегда

Вода лилась долго. Час. Может – больше. И поток ее был все так же отчаян и бессилен. Потом, мгновенно, когда уже конца и не ждешь, все прекращалось. Слышно было, как Полина шаркает в комнату. Как бесшумно ворочается мать. Как где-то, далекой улицей, проходит загулявшая гитара. Как резко стрекочет холодильник. И Женька засыпала. А утром, когда вылезала в кухню, там уже вовсю орудовала Полина, оживленная, некрасивая, в стареньком застиранном халате. Она варила кашу Виталику и весело говорила матери:

– Еле выгнала мужика! Сидит и сидит, как дома! Я уж и так, и эдак – еле выпроводила!…

С матерью она все-таки иногда откровенничала. Когда уж совсем делалось невмоготу – молчать.

Утром, после того как он приходил, Полина никак не могла себя удержать. Говорила много, бессвязно, горячечно, с силой запахивая халат, с силой, будто кипящий асфальт, перемешивая кашу в кастрюле. К вечеру все опять входило в колею. Полина делалась вялой и безличной, как всегда. Работала, совала Виталику градусник, стирала и штопала. Быстро, как она умела. Полине некогда раскисать, она должна кормить себя и Виталика, помощи ей ждать неоткуда…

Сейчас, пока Валентин чистил древнюю мясорубку, Женька вдруг сообразила, что за последнюю неделю привычный ход событий несколько нарушился, Сумрачный папаша Виталика уже несколько вечеров подряд попадался Женьке на глаза. Такого раньше не было. Он приходил прямо с работы, гулял с Виталиком, ночевал. Даже починил душ, что не удалось даже Валентину. Сегодня утром Женька со скрежетом зубовным собралась было вынести мусор, заглянула в ведро, а оно – пустое. А Полинин дядька мрачно трет руки под умывальником. Особенно Женьку поразило, что, кончив тереть, он вдруг подмигнул ей хитрым косящим глазом и сказал непривычно длинно и связно: «Ведро – это дело мужское». Такой членораздельной речи Женька еще ни разу не слышала от него. И смысл ее был столь симпатичен, что Женька засмеялась и кивнула.

Потом пришел Валентин, и инцидент с ведром сразу забылся. А сейчас Женька как-то все сразу вспомнила и осмыслила на досуге. И даже заметила, что Полина ровно и приятно оживлена, без нервного напряжения оживлена, будто подсвечена изнутри. Движения ее ловки и даже изящны, этого Женька за Полиной пока не знала. Полина легко подхватила сковородку и перенесла на стол. Крышка сдвинулась набок, жареный картофельный дух вырвался наружу и защекотал ноздри. Полина крикнула в комнату:

– Иди! Готово!

Отец Виталика вышел по-домашнему в шлепанцах, нараспашку ковбойка. Лицо у него все-таки симпатичное, идет ему легкая косина, только глаза слишком близко поставлены, и это мельчит. Он присел у стола, свободно вытянув ноги поперек кухни, позвал Виталика:

– Мужик, топай сюда!

Тут, едва Женька созрела для какого-то вывода, на кухне появилась Приходько. Потянула носом, признала:

– Вкусно пахнет. А мне бы напиться…

– В чайнике кипяченая, – сказала Женька, не трогаясь с места. Надо было, конечно, налить, понимала Женька, но так и не сдвинулась. Валентин достал стакан и подал.

– От кипяченой, говорят, стареют, – весело сказала Приходько. – Я уж лучше сырой.

Она налила прямо из крана и выпила жадно, полный стакан. Женька смотрела, как она пьет. Некрасиво закидывая шею. Будто вливает в себя воду. Поит себя, а не пьет. Сильно сжимая стакан слишком крупными, неженскими руками. И ноги у нее крупные.

– Стакан раздавите, – вдруг сказала Женька. Она хотела пошутить, но получилось мрачновато и будто всерьез. Самой стало неловко. Вот так себе напридумаешь, а потом уже вешаешь на человека все подряд. Женька не любила чувствовать себя необъективной, но никак она не могла забыть эти глаза – навсегда обугленные на большом обветренном лице. Такие глаза в такую минуту – это уже право на что-то. На что – Женька не желала сейчас думать. Не желала.

Приходько, как всегда, когда Женька хамила, ответила мягко:

– Напрасно, Женя…

Женьке стало стыдно. Но Приходько сразу забыла о ней. Пристально, словно вспоминая, она разглядывала отца Виталика. Как он сосредоточенно ест. Хмуро запивая пивом. Как свободно, поперек кухни, лежат его ноги. В домашних шлепанцах.

– Ваше лицо мне почему-то очень знакомо, – сказала, наконец, Приходько. – Вы где работаете? Бели не секрет, конечно…

Голое ее звучал теперь властно и сильно, как в цехе. Женька по себе знала, что на такой голос нельзя промолчать. Ни у кого не получается – промолчать.

– На мебельном, – ответил отец Виталика, продолжая есть.

– Правильно, – сказала Приходько, и Женька вдруг почувствовала, что сейчас что-то произойдет, по спине у нее пробежал противный холодок. – На мебельном. А ваша жена у меня в цехе…

– Ну и что?! – мрачно, будто отталкивая Приходько каждым слогом, будто всех их отталкивая, сказал он. И встал.

– Надя Тимохина, – сказала Приходько. – Правильно?

Женька нутром приготовилась: что-то произойдет. Но все-таки вздрогнула – Надя! Женькина соседка по прессу. Надя. Три девочки. У него тоже девочки, сама слышала. Надя. Муж, про которого Женька знала только: «Обругал… напугал… выкинул…» Муж Нади ушел к женщине с ребенком. Это Полина – «женщина с ребенком»? Но ведь с его ребенком! А у Нади три девочки, и позавчера она упала прямо за прессом…

– Правильно, – сказал он, прямо и грубо глядя в глаза Приходько, и подхватил Виталика на руки. – А вот мой мужик!

– Ясно, – сказала Приходько. И Женька мысленно взмолилась, чтобы она больше ничего не говорила. Чтобы она вообще ушла. Чтобы она дала ей, Женьке, возможность как-нибудь самой во всем разобраться. Разобраться и понять. В этот момент Женька ни о ком больше не думала – ни о Валентине, ни о Полине, ни о Наде. Она слышала только свою потрясенность и помнила только себя. Жизненно важно было для Женьки – понять.

– А вы знаете, что ваша жена нездорова? – сказала Приходько.

– Она всю жизнь нездорова, – безжалостно сказал он. И улыбнулся, зубы сверкнули, как лезвие. Женьке страшно стало от этой улыбки.

– А вы знаете, что у нее? – сказала Приходько.

Теперь Женька даже не хотела, чтобы она ушла. Теперь Женька поняла, что нужно уйти им с Валентином. И побыстрее. Женька потянула Валентина за рукав, но уже не успела.

С той простотой, которая появляется в человеке, если годами работаешь в чисто женском коллективе и всецело проникаешься его спецификой, когда личные, даже – интимные, отношения неудержимо перерастают в производственные, захлестывают их и требуют обсуждения, Приходько уточнила:

– Она беременна.

в коридоре Женька услышала, как коротко охнула Полина и как заревел Виталик, которого резко поставили, будто бросили, на пол. Женька прижалась к руке Валентина, и его нос щекотнул ей затылок. Мать позвала из комнаты:

– Вы чего все сбежали?

Мать сидела за столом, ужасно деловая, в очках, и вдевала нитку. Только для этой ответственной операции мать и держала в доме очки, Женька всегда смеялась, как важно она вдевает. Много раз – и все мимо. Женьке казалось, что в такие минуты мать просто играет в старушку. В добрую старушку в очках, окруженную внуками. Опору дома. Общую кормилицу и поилицу. Зачинательницу рода. Всю в бытовых заботах. Но сейчас Женька не увидела игры и почувствовала щемящую жалость. Мать сидела маленькая, сутулилась, щурилась, и очки ужасно шли ей. Вот так – наденет однажды, совсем, и сразу будет всамделишной старушкой. Без внуков…

– Сними, мам!

Женька стащила очки и поцеловала мать в щеку.

– Что случилось? – сразу спросила мать. Женька редко ее целовала, как-то очень рано она стала стесняться нежничать с матерью. Теперь уж и мать привыкла, что редко. Даже удивилась сейчас.

Женька рассказала в двух словах.

– Все-таки надо было как-то иначе, – бессильно сказала Женька, – как-то тактично. А она – так, прямо…

– Кто? Ольга? – мать вздохнула и покачала головой. – Трое же ребят. Трое! А ты говорила, у Надежды как будто с головой что-то?

– Не знаю, – сказала Женька. – Мы думали – с головой.

– Надо ей все-таки хорошему врачу показаться, – снова вздохнула мать. И все-таки не удержалась: – Только чтобы к Петрову не попала…

Как всегда, когда матери удавалось заговорить о Петрове, она взволновалась, пошла красными пятнами, лицо ее некрасиво и жестко заострилось.

– Не надо, мама, – Валентин тронул ее за руку.

Она задумалась и даже не заметила, что он сказал: «мама».

– Наделают ребят, а все ищут, – сказала мать. – Чего, спрашивается, ищут? Ищут, ищут…

Без стука вошла Приходько. Присела к столу, устало, как после второй смены, сказала пустым голосом:

– Отправился домой.

Слышно было, как хлопнула дверь. Как загрохотало по лестнице и стихло. Виталик заплакал – теперь уже за стеной, в комнате. Потом щелкнуло в ванной. Сразу, бессмысленно и туго, ударил душ. Вода билась и билась, больше ничего не было слышно.

– И Полину жалко, – сказала мать.

– Всех баб жалко, – сказала Приходько, будто сама не баба, будто со стороны. Кто-кто, а уж она хлебнула – тридцать лет мастером на Слюдянке, на самой что ни на есть бабской фабрике. Сколько детей родилось с ее благословения и сколько семей удержалось ее напором, – не пересчитать. Многие потом жили неплохо, очень неплохо. А своего не наладилось, нет. Не получилось.

– Пора мне, – сказала Приходько и чуть помедлила еще на пороге. – Насчет вашего кооператива я Жене уже говорила…

Женька ответила, опережая мать:

– Спасибо. Не надо.

– Ладно, – усмехнулась Приходько, – где живу – найдете.

Мать быстро закрыла за ней и вернулась. В ванной все так же, бессмысленно и резко, била вода. Мать осторожно стукнула в дверь, но Полина закрылась, не отвечала. Виталик затих, заснул, наверно. Женька с Валентином стояли перед окном, он обнял ее за плечи.

Мать усмехнулась:

– Вы хоть штору-то опустите, люди смотрят.

– Пускай завидуют, – засмеялся Валентин. – Жень, а ты чего так Приходько не любишь? Хорошая же тетка!

– Почему – не люблю, очень люблю, – быстро сказала Женька, глянув на мать, мать, кажется, не слушает. Женька ничего не рассказывала Валентину, еще не хватало – рассказывать, чего нет.

– Это Ольга насчет денег? – спросила мать, значит – слушала.

– Ага, – небрежно кивнула Женька.

– У нее можно бы взять, – сказала мать. И добавила, как главное: – Ольга – человек честный.

– Обойдемся, – сказала Женька. – Лучше пальто продам.

– Очень умно, – сказала мать. – Вы и так уже все распродали подчистую. Валик вон без часов остался.

– Ничего, я по солнцу, – сказал Валентин. Он почему-то заметно смутился, выпустил Женьку, долго искал пиджак, который висел на виду, на стуле. Нашел наконец. Долго шарил в карманах, достал что-то, бросил на стол:

– Вот. Еще сотня.

– Сберкнижка? – удивилась мать. Взяла, полистала. Написано было много, взносы – три рубля, пять. Общая сумма – сто.

– На мотоцикл копил, – сказал Валентин, избегая Женьку взглядом. Он собирал понемножку, не от кооператива, а от себя отрывая, от самого необходимого. Разный там обед, прочая чепуха. Треух на зиму не купил, а Женьке сказал, что не может носить, голове душно, привык с открытой. Хотелось побольше накопить, чтобы мотоцикл стал близкой реальностью, а уж тогда показал бы. Сразу бы и показал. Если бы квартира и мотоцикл, тогда уж чего и желать…

– Мотоцикл? – ахнула мать. – Пожалуйста, уж никаких мотоциклов. Слышишь, Валик! Я тебя прошу!

Мать только это и взволновало – мотоцикл. Она их теперь на всю жизнь боится. В каждом мотоциклисте видит личного врага, хотя тогда был виноват сам отец.

– Вот как? – сказала Женька. – Значит, сберкнижка?

Ей вдруг стало пусто и холодно. Хоть бы куртку какую накинуть, так холодно. И сбежать в ванную. Но там Полина, Полина скоро не выйдет.

Женька вспомнила, как перед прошлой получкой носилась за рублем по всей лестнице. Чтобы пойти с Валькой в кино. Смешно. А он, значит, откладывал на сберкнижку. И хранил тайну вклада. На мотоцикл или там на телевизор – это уж его личное дело.

– Можешь оставить их при себе, – сказала Женька. – Вот уж не думала, что ты способен…

Большего оскорбления Женька просто не смогла придумать. И выразить голосом. Валентин дернулся и стал медленно краснеть. Краснел он страшно. У него была темная кожа, гладкая и слишком, видимо, плотная для простого румянца. Поэтому если уж он краснел, то сразу будто чернел всем лицом. Только глаза у него при этом светлели. И зрачок туго и узко сжимался, черный на светлом.

– Я же нарочно хотел, Жень, – сказал Валентин. – Вроде подарок.

Он зацепил пиджак, пальцем – за петлю, поднял его и встал. Шагнул к двери. Даже уши у него потемнели. Прямые, слишком длинные волосы некрасиво торчали. Патлами. Длинный нос, без всякой лихости, даже потерянно, смотрел чуть влево, на Женьку. Что-то стремительно и больно сжалось у Женьки внутри. Она вдруг почувствовала себя старой и мудрой. Старше Вальки. Даже старше матери. Способной все понять и простить. Рубль. Сто. Тысяча. Мотоцикл и квартира. Чепуха какая. Прекрасное было чувство – старой и мудрой.

Женька зажмурилась и увидела. Как она проснулась в то утро. Рано-рано. Валентин лежал на спине, легко и неслышно дыша. По лицу его полз солнечный луч, подбираясь к глазам. Женька следила, как медленно и мягко он полз. Добрался наконец. Валентин задрожал ресницами и засмеялся, еще даже не проснувшись, Женьке. Женька тогда еще подумала, что плохие люди не могут, наверное, смеяться во сне. Не должно у них получаться.

– Не надо мне такого подарка, – сказала Женька. Сказала уже без раздражения, скорее даже наставительно. Разъясняя. И может быть, немножко стесняясь своего вспыха. Чего это она, в самом деле? Валентин, как только они решились на кооператив, прирабатывал где только мог. На товарной станции, в какой-то ночной охране, еще где-то. Потом подвернулось постоянное дело – на своей же Слюдянке, в котельной. И Валентин вот уже почти полгода совмещает: с утра он слесарь-наладчик, вечером – кочегар. Изредка выпадают и ночные дежурства. Если уж на то пошло, он честно заработал право на этот мотоцикл.

– Сам не знаю, – сказал Валентин с явным уже облегчением. – Глупо, конечно. – И попросил откровенно, как он один умел, даже губы дрогнули: – Ты не сердись, Жень.

– Рада бы, – сказала Женька.

Только теперь мать сочла возможным вмешаться. Женька была ей благодарна за то, что она раньше молчала. Мать все-таки здорово чувствует, повезло с матерью.

– Ну вас, – сказала теперь мать, – напугали! Мотоцикл какой-то придумали, орут…

– Разве орали? – изумилась Женька.

Тут в прихожей раздался звонок, и они, все трое, обрадовались ему, потому что какая-то неловкость еще плавала в комнате. В такие минуты любого гостя встречают восторженным ревом, и гость даже может ошибиться, приняв все на свой счет.

Но этот гость и в самом деле был желанным. Пришла Фаина Матвеевна. Добрая, круглая, басовитая. Одна разом заполнила всю квартиру, одна заняла сразу весь диван. Оценила и заметила все изменения в комнате, какие случились за последние недели, пока она не была в этом доме.

– Скатерть новая. – Фаина Матвеевна не поленилась, пощупала. – Льняная, а выделка дрянь. В «Елочке» брала? По восемь рублей?

– А чего зря в шкафу, – сказала мать. – На новоселье им берегла, так еще долго.

– Себя не пролежит, – одобрила Фаина Матвеевна. – Чего жалеть? А Людмиле шерсть вчера завезли, четыре восемьдесят пять метр. Так сама и отливает. И недорого. Разорюсь на юбку, ей-богу, разорюсь.

Фаина Матвеевна никогда не говорила про магазины, как все: «В тканях у вокзала», или «Надо сходить в „Гастроном“ на Гоголя». Она говорила: «У Аньки сегодня молочные сосиски обещали». Или: «У Верки вчера две полбулки белого взял и ушел, не расплатимшись. Ну, люди!» И всё – даже самые неутешительные сведения – выглядело у Фаины Матвеевны заразительно оптимистично, с полной верой в хороших людей. Казалось, зайди к ней завтра в комиссионный этот вот, что полбулки белого взял, она и ему наденет самые лучшие ботинки и поверит в долг. И он разобьется в лепешку, а долг вернет в срок.

– Вам-то шерсти не надо?

– Нам сейчас только шерсти не хватает, – засмеялась мать. – До субботы пять дней осталось. С себя уже продаем.

– Вот паразитство, забыла! – весело изумилась Фаина Матвеевна. – Вы же теперь без денег.

– Последнее со сберкнижки снимаем, – не удержалась Женька. Но сказать постаралась без подковырки, просто, чтобы Валентин снова не начал краснеть. Краснеет он прямо страшно, больше Женька не хотела этого видеть. А сказать все-таки сказала, хоть сразу же и обругала себя. Валентин дернулся и взглянул. Женька улыбнулась ему как можно мягче. Он сразу расплылся, и нос у него поехал совсем влево. Ужасно хотелось его поцеловать.

– Ну, скажешь! – басом захохотала Фаина Матвеевна. И долго не могла успокоиться – так ее рассмешило, что у матери или у Женьки вдруг открыт банковский счет в центральной сберкассе, у Таньки. Для Фаины Матвеевны и сберкасса – «у Таньки», хоть за всю свою длинную торговую жизнь она и рубля не скопила для кассы. Просто «у Таньки», потому что Фаина Матвеевна пятьдесят четвертый год разменяла, и все в одном городе, даже на одной улице. Тут уж все свои и вроде родственники уже.

– Стул починили, – заметила еще Фаина Матвеевна, когда отсмеялась. – А хотели выбрасывать! Новый-то шесть рублей стоит.

– Это Валик, – объяснила мать.

– Мушшина, – сказала Фаина Матвеевна.

Она так и произносила – «мушшина», и это звучало уважительно и весомо. Редкое слово выглядело у Фаины Матвеевны так крупно и веско. Она одна подняла двоих парней, выкормила, довела до ума. Сама колола дрова для прожорливой печки, выбивала в собесе пенсию, починяла пробки, сушила грибы на зиму и бегала ночью к учительнице, чтобы еще раз спросила старшего, последний раз. Все ж таки не доучился, пошел на завод. Ничего работал. Жену привел без совета, но тоже ничего. А младший десять закончил, вытянула. Потом пошел в армию, только-только вернулся.

С мужем Фаина Матвеевна недолго жила, только и успели – двух парней. Все годы сама себе «мушшина». Сама потолки белила, картошку сажала, добивалась пионерлагеря на все лето и лупила старшего по щекам, когда первый раз явился в дом с водочным дыхом. Младший был с детства чистюля, тихоня, Фаина Матвеевна сама его драться учила. Драться не драться, а хоть сдачи давать. Днем на него чуть голосом крикнешь, ночью бьется во сне. Фаина Матвеевна пальцем не трогала младшего, Гришку. Зря, видно, не трогала.

– Мушшина все в дому может, – сказала Фаина Матвеевна.

– Как Гриша? – спросила мать. – Куда устраивается?

– Пойдем ко мне ночевать, – сказала Фаина Матвеевна матери, не отвечая. – От меня и до магазина рядом, прямо завтра и побежим.

Фаина Матвеевна будто не замечала сейчас ни Женьки, ни Валентина, только к матери обращалась. Будто к Женьке и к Валентину никакого отношения не имеет, что она уведет к себе мать на целую длинную ночь. Будто не для них она все это затеяла.

– Зачем это мама пойдет? – слабо запротестовала Женька, чувствуя, как противно и нерешительно звучит ее голос.

– Постой, Фая, – встревожилась мать. – А Гриша где же

Тогда и Женька сообразила, что у Фаины Матвеевны сын только-только вернулся после армии. Она его так ждала, и он, наконец, вернулся. И должен быть сейчас дома, где ему еще быть.

– Гришка ушел, – сказала Фаина Матвеевна. – На лесопильный устроился, с общежитием.

– Как? – не поняла мать.

– Жить, говорит, надо роскошно, – сказала Фаина Матвеевна. – А у тебя, говорит, нероскошно, ты каждую копейку считаешь.

– И ты отпустила? – сказала мать.

– Вот паразитство, – сказала Фаина Матвеевна. – Сам ушел. Я тебе дома все объясню.

– Я сейчас, я быстро, – заторопилась мать.

Она побросала в сумку какие-то вещи, наверняка ненужные, небрежно заколола волосы, долго искала халат свой, рабочий, для магазина.

По тому, как молча и отрешенно она искала, Женька видела, как близко мать приняла к сердцу Гришкино общежитие и что она уже сейчас, здесь, мысленно разговаривает с Фаиной Матвеевной по душам. А Женька, скотина, ничего не почувствовала, кроме огромного облегчения, что они сейчас действительно уйдут. Женька обзывала себя «скотиной», но все равно было ей просто радостно.

Они протестовали, но Валентин все-таки пошел провожать. А Женька осталась. И, ничего ровным счетом не делая, так и простояла у окна, пока он ходил. Ждала. Долго. Потом Валентин появился на перекрестке. Перебежал улицу. Уже близко. Женька все стояла и смотрела. Как он торопится. Раскалывая лужи длинными ногами. Прямо по лужам. Косолапо и крепко ступая.

Женька смотрела на него сверху, и ее прямо всю распирало от гордости, что это к ней он торопится. К ней. К Женьке.