Жребий. Книга первая. В осколках темноты

Глава 3

Остывающий вечерний воздух все еще источал запах нагретого за день асфальта. Заходящее за соседние девятиэтажки солнце отбрасывало на дорогу длинные тени. Андрей, легко перескакивая через темные участки, не спеша шел вдоль улицы Слободской в сторону дома. Машину он оставил рядом с управлением и решил пройтись пешком. Его все больше затягивало дело Светы Николаевой, особенно после встречи с ее парнем. Он спешил поделиться полученной информацией с Борисом Сергеевичем, но к тому времени тот уже ушел домой.

Дойдя до угла Слободской и Ломоносова, Андрей решил срезать через городской парк. Он снова вспомнил про игральную кость, что Витька отдал Бисаеву. Что это за кость и какое отношение имеет к делу его дочери? Андрей пытался строить догадки, но все они рассыпались из-за огромного количества дыр в имеющейся у него информации. А скорее, почти полном ее отсутствии. Он обогнул озеро и невольно остановился, глядя, как дети кормят уток. Желудок заурчал при виде еды. Андрей только сейчас вспомнил, что, кроме чашки кофе, с утра ничего не ел. Над озером слышались зычные выкрики «рыба» и удары костяшек домино. В тени березовой аллеи сидел одинокий старик. В позе роденовского мыслителя застыл он над шахматной доской.

– Здорово, дядя Семен.

Увидев Андрея, старик улыбнулся и поднялся ему навстречу, протягивая для приветствия сразу обе руки.

– Андрюша! Пришел партеечку доиграть? – с лукавым прищуром поинтересовался старик, доставая из холщовой авоськи, лежащей на земле у его ног, еще одну шахматную доску. – Ты же помнишь, мой слон угрожает твоей королеве.

– Дядя Семен, давай в следующий раз, – взмолился Андрей, глядя, как старик расставляет по местам фигуры, и они мелко дрожат, занесенные над игральной доской, прежде чем занять свое место.

– Да брось. Удели старику несколько минуточек. Порадуй.

– Ну если только пару ходов.

Андрей устроился на пеньке напротив и, обхватив руками подбородок, нахмурил брови, глядя на расклад фигур.

– А мне больше и не нужно. На этот раз тебе не выкрутиться.

– Это мы еще посмотрим, – протянул Андрей, не отрывая глаз от фигур, просчитывая все возможные варианты. «Атака или оборона?»

Юдин видел, что дед ошибся, делая ход, и, конечно, чтобы порадовать старика, должен был поддаться. Что ему стоило? Но охотничий запал не давал его воспитанию проявить почтение к старости, и Андрей уверенно передвинул свою пешку вперед.

– Шах и мат! – торжествующе сказал Андрей, щелчком пальцев сбив неприятельского ферзя.

– Да как же так? – недоумевал старик, пялясь на поверженного короля. – Чертова пешка. Никогда не ждешь от нее опасности, а оно вон как выходит, – он разочарованно вздохнул, протягивая Андрею руку.

Большой овальный стол в генеральской квартире был накрыт к ужину. Сергей Николаевич Юдин восседал во главе стола. Его жена – маленькая, улыбчивая женщина, суетилась рядом, заканчивая сервировку. Завидев входящего в двери гостиной Андрея, она с корзинкой хлеба в руках ловко обогнула стол и чмокнула сына в щеку.

– Ты руки помыл? – спросила она, вернувшись к столу.

– Конечно, – ответил Андрей и сел на свое место слева от отца.

Пятидесяти пятилетний генерал, словно на совещании в генштабе, сидел с абсолютно прямой спиной и совершенно непроницаемым лицом. Андрею казалось, что если, каждый раз приходя домой, он так бы и оставался в своем генеральском кителе, вся его чопорность выглядела бы менее карикатурной. Такими людьми мы гордимся, когда читаем о них в книгах, но вот жить с ними под одной крышей – это испытание. Весь их нехитрый быт был подчинен уставу. Отец делал некоторые послабления матери, но что касается сына, генерал был неумолим, воспитывая в нем настоящего мужчину. Но воспитал лишь такого же социопата, как он сам, с непомерным чувством долга и отсутствием друзей.

– Как тебе работается с Бисаевым? Не разочаровался? – отец на мгновение поднял глаза от тарелки и взглянул на сына.

– Нет. Почему я должен был разочароваться?

– Ладно.

Вместо голосов снова заговорили столовые приборы.

– Ты знал, что у Бисаева была дочь? – вдруг спросил Андрей.

– Почему была? – вилка с ножом снова застыли над тарелкой, и генерал внимательно посмотрел на сына.

– Я не знаю, с ней же что-то случилось? – Андрей понимал, что лучше спросить об этом в отделе, но не хотел слухов, которые непременно докатятся до Бисаева.

– Почему у него не спросишь?

Андрей знал: отец не любит сплетен, и сейчас пытался оправдать свой интерес.

– Думаешь, он расскажет мне? – совершенно искренне поинтересовался он и так же, как отец, начал медленно нарезать ножом стейк у себя в тарелке.

– Его дочь пропала полтора года назад, – после небольшой паузы ответил Сергей Николаевич.

– Сбежала?

– Сам как думаешь? – спросил отец, бросив на сына беглый взгляд.

– Думаю, нет. Судя по размеру дела, которое он завел.

– Не лезь туда, – отрезал генерал. – Не береди чужие раны.

– Но у него есть теория, – не унимался Андрей.

– Теория есть, – ответил отец. – Но не все теории до добра доводят. Бисаева, по крайней мере, не довели. И вообще, почему это тебя так интересует?

– Просто интересно, – отмахнулся Андрей.

– Просто интересно! – понизил голос отец. – Криминалистика – это наука, основанная на совокупности улик. У Бисаева нет ничего, чем бы он мог подкрепить свои слова. А понять его нетрудно. Надежда. Она лишила его рассудка, – костяшки пальцев, которыми отец сжимал столовые приборы, побелели.

Андрей замолчал. Во рту разлагались трупы несказанных слов. Лицо его покраснело от усердия, с которым он старался сохранять видимое спокойствие. На отца он старался не смотреть. Но на помощь, как обычно, пришла мама. Она сначала осторожно, потом все более уверенно начала интересоваться его делами на работе. И скоро напряжение за столом сошло на нет.

Перед тем как лечь спать, Андрей долго стоял у окна и смотрел на покрытую пухом землю, и почему-то вспомнил, как мальчишкой с завистью наблюдал за тем, как местная шпана жгла тополиный пух спичками. Как огонь мгновенно разбегался по сторонам, образуя на земле выжженный ровный круг. Ему захотелось бросить спичку в центр этого серовато-белого ковра и смотреть на то, как огонь молниеносно сожрет все вокруг.

***

Борис сидел на диване в гостиной и слепо пялился в пустоту. Он все чаще в последнее время чувствовал меланхолию. Никогда раньше не замечал за собой тягу к запоминанию дат. А сейчас они, словно зарубки, невольно начинали ныть в его душе одиночеством. Сегодня два года с момента, когда Аня появилась на пороге его дома.

В комнате стоял полумрак: ни один луч закатного солнца не мог пробиться через плотно задернутые портьеры. Погруженный в свои мысли, Борис скользил взглядом по фигуркам оригами, составленным на длинной узкой полке над телевизором. Мерцающий свет от экрана освещал их угловатые контуры, отбрасывая на стену длинные пугающие тени.

– Опять ты эти дурацкие фигурки мастеришь? Лучше бы посуду за собой убрал, – звеня пустыми бутылками, ворчала Аня.

Она посмотрела на него с ненавистью. Борису на мгновение стало страшно. Он отложил газетный лист обратно на стол.

– Во сколько ты вчера пришла?

– А тебе не пофиг? – огрызнулась она, и, еле уместив посуду в обеих руках, вышла из гостиной.

– Не смей со мной так разговаривать, слышишь. И вернись, будь добра.

Из кухни донесся звон ссыпающихся в раковину тарелок и в дверях снова появилась Аня. Ее фигура застыла в немом вопросе: «Что еще?» Она то и дело сжимала в руке губку для мытья посуды, с вызовом глядя на Бориса. Он почувствовал какую-то душную слабость, невозможность противостоять этой маленькой женщине, грозно застывшей в дверях его еще недавно холостяцкой берлоги.

– Пока ты живешь в моем доме, будь добра слушаться, – выпалил он, задетый ее пренебрежением. Это была самая идиотская фраза из тех, что крутились в голове. И чтобы хоть как-то прикрыть собственную некомпетентность в вопросах воспитания, строго добавил: – Поняла?

– Поняла, – с тем же вызовом бросила ему в лицо дочь и демонстративно вернулась на кухню.

До воспаленного слуха Бориса еще долго доносился нарочито громкий перезвон посуды и хлопанье дверей шкафов. Каждый новый звук – выверенный и точный, бил по его самолюбию, вызывая невольное чувство вины.

Не выдержав, он поднялся с дивана и вышел из квартиры, громко хлопнув дверью – поставив тем самым жирную точку в визгливой какофонии затянувшейся ссоры.

Он долго бродил по улицам, не зная, куда податься, чувствовал нервное возбуждение, которое немного успокаивал прохладный ветер и быстрое движение. Назад он повернул, лишь когда окончательно продрог в сырых непроглядных осенних сумерках.

В квартире было тихо. Он аккуратно повесил куртку на вешалку, кроссовки встали в ряд с изящными сапожками и ботиночками.

Проходя мимо комнаты дочери, он остановился и прислушался. После секундного раздумья приоткрыл дверь и, видя, что она уже спит, вошел. Девочка спала, чуть слышно сопя в темноте. Свет, что ворвался вместе с ним из коридора, очертил ее хрупкую фигурку, лежащую на кровати с раскинутыми в стороны руками. Рядом лежал телефон, на котором чуть слышно играла музыка. Борис поднял его и, отключив, отложил на стол, а потом долго разглядывал лицо дочери. Расслабившись во сне, оно казалось ему совсем детским. Длинные каштановые волосы рассыпались по подушке, к кончику носа прилипли несколько волосинок и каждый раз, когда она выдыхала, трепетали в потоке воздуха, от чего она смешно морщила нос.

Она была удивительно похожа на свою мать. Он встретил Марину в длинных коридорах Академии и моментально влюбился. Сразу понял, что пропал. Совершал какие-то идиотские поступки, пытаясь завоевать женщину своей мечты: унижался, носил ее сумку, дежурил у подъезда с цветами. Наконец эта надменная красавица дрогнула и сдалась.

Они поженились. Почти сразу родилась Аня. И так же стремительно, как когда-то он хотел ее покорить, он стал тяготиться ей. Она начала его раздражать. Теперь ее роскошные каштановые волосы были собраны на макушке в небрежный пучок. Талия расплылась, а на лице появилась печать усталости и безразличия. Какое-то время он пытался бороться с этими мыслями, убеждал себя, что надумывает. Пройдет год, и Марина снова расцветет. Но прошел год, два, три – ничего не изменилось. Он чувствовал себя похороненным с ней в одном гробу, вместе с планами и мечтами. Чувствовал, как ему тесно, как ему катастрофически не хватает воздуха. Он стал пропадать на работе, потом задерживался с друзьями, и в конце концов она не выдержала: собрала ребенка, вещи и ушла. Вместо угрызений совести Борис почувствовал облегчение. И в моменты, когда на него вдруг наваливалась тоска, он сдерживал себя, предпочитая топить ее в алкоголе или под завалами работы. Возможно, он не создан для семьи? Но сейчас, глядя на спящую дочь, чувствовал странное томление. Может быть, это всего лишь чувство вины?

Он осторожно убрал от ее лица мешающую прядь, расшнуровал и один за другим снял с ее ног кроссовки, поставил их возле кровати и, накрыв ее пледом, вышел.

Борис похолодел. Растревоженная память пробудила в нем одиночество. Цепляясь острыми когтями отчаянья, оно поползло по позвоночнику, вызывая желание закричать. Резкий звук дверного звонка вмиг привел его в чувства. Он с облегчением провел руками по волосам и пошел открывать.

На пороге как ни в чем не бывало стояла Лариска. Она несколько секунд рассматривала его напряженное лицо.

– Соли дашь? – она вытащила из-за спины небольшую чашку и протянула ее Борису. – Эй. Соли, говорю, дашь? – щелкнула пальцами у его лица, привлекая внимание.

– Возьми, – уступая ей дорогу, ответил Борис и не спеша вернулся в гостиную.

Через минуту в гостиной появилась Лариска. Она включила свет, окончательно распугав призраков, и они снова вернулись в свои темные углы, дожидаясь нового повода разбередить его душу.

– Все хорошо? – спросила она, присаживаясь рядом.

– Все хорошо, – бесцветно ответил Борис в пустоту перед собой.

Сладкий запах ее духов будоражил его. Он проникал в него, вытесняя то острое чувство одиночества и странной душевной слабости, которые появлялись каждый раз, стоило ему вспомнить дочь. Борис положил руку на ее колено. Ладонь заскользила по ее ноге. Он наблюдал, как коротенький шелковый халатик ложится на руку мягкими складками, обнажая упругое бедро. Он слышал усмешку в ее дыхании, во всей ее позе, в воздухе вокруг, но сейчас ему хотелось одного – поглубже зарыться в мягкую плоть, пряча в ней свое одиночество.

Борис старался как стахановец у станка. Пытаясь забыться, он рычал, неистово вбиваясь в горячее податливое тело. А Лариска, млея, запускала тонкие длинные пальцы в его растрепанные мокрые волосы, сильнее прижимая к себе.

Стучал по батарее разбуженный шумом сосед. А с утра в подъезде на первом этаже появилась надпись: «Лариска шлюха». Она, как транспарант, занимала всю стену напротив лестницы и была отлично видна даже тем, кто пользовался лифтом.

– Это Сашка из тринадцатой, – фыркнула Лариска. – Никак забыть не может, – она рассмеялась и, легко сбежав по ступеням, выскочила на улицу.

Глава 4

– Вам же никто не верит. Все думают, что вы пытаетесь оправдаться, – Андрей тяжело дышал, вцепившись взглядом в Бисаева, который никак не реагировал на его слова, продолжая заполнять бумаги. – Я вам верю.

Борис наконец поднял глаза. Его ручка застыла над наполовину исписанным листом. Андрей понимал, у него секунд двадцать, чтобы убедить его.

– Я верю, что ваша дочь не просто убежала из дома. Я верю, – с нажимом повторил он, – что где-то есть человек, повинный в ее исчезновении, так же, как и то, что я могу вам помочь его найти. Я изучал криминальную психологию. Мне нужно только взглянуть на дело. И немного времени, – добавил он.

– А мне нужна тишина, – устало произнес Борис, и снова ручка заскрипела по листу.

– Вы даже не дали мне шанса. Чем моя теория хуже вашей? Пара точек на карте и несколько кубиков в мешочке – вот весь ваш результат. Разве нет?

– Ты, Юдин, не забывайся, – угрожающе понизив голос, ответил Борис. Он отложил ручку и развернулся в полкорпуса к Андрею. – Это не теория, как ты выразился, а метод. Метод проверенный, в отличие от твоих домыслов.

– Да поймите же вы, за границей этот метод уже давно используется для ловли особо опасных преступников. Тех, чьи действия не подпадают под классификацию обычных преступлений. Судя по кубикам, это серийник. Если серийник, значит, у него есть свой почерк. Своеобразный ритуал.

– Я знаю, что такое почерк, – огрызнулся Борис.

Он откинулся на спинку стула и с мрачным видом прикурил. Отшвырнув зажигалку на стол, выдохнул струю дыма, что заволокла все пространство между ними, но Юдин видел, что Бисаев внимательно на него смотрит.

– Даже из скудных улик мы можем вытянуть информацию о характере преступника. И сложить из этих фрагментов психологический портрет. Увидеть становление убийцы.

– Я перелопатил все нераскрытые похищения подростков за последние пять лет, – небрежно стряхивая пепел, ответил Борис. – Ничего. Глухо. Тупик, – он встал со стула, с силой вмял окурок в пепельницу и отошел к окну. Заложив руки за спину, равнодушно смотрел на серый пейзаж за окном. – Знаешь, Юдин, иногда я ловлю себя на мысли, что хочу просто определенности, понимаешь?

Он обернулся. Андрей невольно поежился, увидев печать какой-то страшной предопределенности на его потемневшем лице.