Выключить моё видео

– Привет. Можешь говорить?

– Да. Я на балконе.

– А отчим дома?

Помолчала.

– Нет. Мама спит.

– Хорошо. Слушай, Лен – я тогда хрень сморозил, ладно? Извини. Давай забудем.

– Давай… Я тоже не хотела при всех такое писать, сама не знаю, что нашло. Просто разозлилась, что ты просил приехать, а этот козёл тут орал… Ты не представляешь, как он может орать. Психопат.

– Да, – нетерпеливо говорит, а кругом словно машины.

– Сев, ты что, на улице? Сейчас же уроки.

– Слушай, мы около морга на Белорусской. Адрес сообщением скину. Можешь приехать?

Не понимаю.

– Какого ещё морга? Куда приехать, зачем?

Я снова сильно перегнулась через перила. Может, он там внизу – прикалывается просто, наблюдая, как я отреагирую? Но вроде и взрослый уже, чтобы про морг. В Вологде-то я и морг видела, и всё на свете.

– Отсюда тело мужа Тамары Алексеевны забираем. Я, Илья и ещё Варвара, внучатая племянница Тамары Алексеевны. Ей двадцать восемь только.

– А мне что до внучатой племянницы? Какая разница, сколько ей лет? Почему ты мне звонишь? Впрягся – делай. Я зачем?

– Да она говорит, что с двумя парнями на кладбище не поедет. Хотя тут водитель микроавтобуса ещё, и парни-рабочие будут. Но ей без женщины нехорошо, опасается. Приедешь?

– Чтобы какой-то бабе было с вами ехать не страшно?

Услышала, как фоном говорит Илья.

– Лен, ну ладно. Повоевали и хватит. Сейчас надо приехать. Слышишь?

– Слышу, – говорю.

Во дворе никого.

Придурки, блин.

Вот сейчас соберусь и поеду в морг на Белорусской.

Мама спит, а больные долго спят, восстанавливают силы. И вдруг так сильно захотелось увидеть Севу, и так грустно стало, что первым Илью позвал, не меня.

– Хорошо, пиши адрес. Только у меня денег на такси нет.

– Вызову, – нетерпеливо выдыхает, – только ты вот прямо сразу выходи, сейчас.

– Да, накрашусь только.

– Блин, – говорит громче, – как хочешь. Только я такси вызываю, слышишь? Тебе эсэмэска придёт.

Крашу брови, ресницы. Щёки и лоб замазываю тональником – не хочу, чтобы они увидели такой. Мигом перестанут думать, что симпотная. Да и какая там симпотная – бледная, усталая.

Почувствовала, когда дядя Вова прижался сзади. Приятное почувствовала, горячее, вроде и противно, но так, не слишком, можно потерпеть, когда интересно. И больше от ненависти к себе, не к нему, дёрнулась прочь – так, движение сделала, потому что особо некуда. И всё, что сделала.

Это значит, что я плохая, бесстыдная. Грязная.

Хорошая, нормальная девчонка ничего такого не ощутила бы, – только злость, страх. Заорать бы, весь дом перебудить. Проверяю – мать спит после жаропонижающего, не заметит. Бабка – тут не скажешь точно, спит или нет. Лежит, в потолок смотрит.

Ладно, что теперь. Вернусь.

Выхожу к такси прямо под надпись.

Таксист нерусский, без маски. Едем на Белорусскую, молчим, поворачиваем в переулок. Там краснокирпичное одноэтажное здание с серой трубой – нам сюда. Один раз была на похоронах – там человек сто прощалось, все с цветами стояли, заплаканные, в тёмных очках. Сейчас – никого.

Таксист высадил у двери без надписи.

Осматриваюсь, ищу ребят, но никто не встречает. Пишу Севе: «Я приехала, вы где?». Он не отвечает, но выходит.

Он усталый, но аккуратно одетый – в чёрные джинсы и футболку, с забранными в хвост вымытыми волосами. Раньше все смеялись, что длинноволосые парни за волосами не ухаживают, но он меняться стал. Сам будто не спал несколько дней. Маска сдвинута на подбородок.

– Ну привет, – хочу к нему прикоснуться, но не здесь, не перед краснокирпичным зданием. Сева тоже чувствует, что не здесь.

– Привет, пойдём. Там Варвара ждёт.

Открывает дверь, и мы заходим.

Человек лежит в гробу под пластиковым колпаком.

– Почему так? – шёпотом спрашиваю.

– Ну он же от вируса. Ты не подходи, видишь, смотрят. И на́ вот, маску надень.

У меня просто своей нет. Дядя Вова говорил – нечего тратиться на них, американцев спонсировать. Крестик носить надо, говорит. Хотя сам надевает, чтобы менты не останавливали, поэтому вообще какая разница, что человек говорит.

Надеваю маску Севы, ещё пахнущую тёплым дыханием.

– А ты как же? – говорю сквозь маску, получается неразборчиво.

– А я подальше встану, ничего страшного. А вон Варвара.

К нам идёт заплаканная темноволосая женщина с ярким макияжем – густые тени, алый карандаш для губ, выходящий за контур, отчего губы получились тяжёлые, не её. Она тоже тянет маску от подбородка, и губы исчезают – остаются только блестящие глаза, тёмные, усталые. И все здесь точно работали много, страдали, ждали. Ручаюсь, что Илья подойдёт – таким же окажется.

Обожгла мысль: а если дядя Вова передумает в собор идти? Тогда он уже вернулся из часовни, поставил пятилитровую баклажку со святой водой в прихожей, заглянул на кухню – а меня нет. И уже будит маму, кричит, ищет, орёт в подъезде – может, я покурить вышла, было однажды такое, почти не ругал. Но потом поймёт, что меня ни в подъезде, нигде – достанет телефон.

И тогда останется что-то придумать такое, чего на свете не бывает – потому что иначе убьёт, убьёт, когда мама заснёт ночью.

Но вначале прижмётся больно, горячо и противно. Больнее даже, чем раньше.

– Спасибо вам, что пришли, – тихо, но понятно говорит женщина, – а я Варвара, всем бы таких учеников, Господи… Вон мальчики рассказали, что весь класс бы пришёл, но тётя Тома сама сказала, чтобы не ходили, а то мало ли…

– Мало ли?

– Всё-таки болезнь, хотя и завернули его в целлофан кругом. Но ближе полутора метров к гробу не подпустят.

Смотрю – и верно, красная разметка на полу, чтобы близко не подходили.

– Сейчас поедем, – суетится Варвара, – теперь по правилам гроб отдельно, а мы за ним, в моей машине. Кто вперёд сядет? Сейчас уже работники придут, будут из зала выносить. Нужно идти.

Пожимаю плечами.

– Могу я впереди.

Даже отсюда хорошо видно покойника, но стараюсь не присматриваться. Худой, тоненький, с глубокими морщинами на шее. А Тамара Алексеевна полная.

Варвара первой выходит из зала.

Догоняю во дворе Севу, иду рядом. Илья ещё там, последний.

– Что-то непохоже, что она боится с вами ехать, – тихо говорю, снимая маску, – что ещё придумаете?

– Ничего, – так же тихо, – просто по-идиотски выглядит, когда втроём на прощание приходят. И на кладбище тоже. Специально наврал ещё этой Варе.

– Чтобы она Тамаре рассказала?

– Да. Пускай не думает, что мы такие уж сволочи.

– А мы сволочи. Помнишь, как в пятом классе картинку со свиньёй ей на дверь прилепили? И как она плакала?

– Это мы прилепили, пацаны. Девчонки стремались, хотя на самом деле и сами смеялись, и смотрели, и помогали.

Какая разница, кто, всё равно – мы.

Мы едем на Хованское кладбище – я, Сева, Илья и Варвара.

Варвара ведёт красный «Peugeot», тихо и неуверенно. Я, конечно, сажусь вперёд, пока парни мнутся. И ничего-то она не боялась. Она вообще взрослая.

– Ты, значит, тоже у тёти Томы учишься? – мы медленно едем по безлюдной жаркой дороге, разворачиваемся у магазина цветов. Сразу тётки-продавщицы встают, двигают корзины к свету. Странно, что растения не вянут на таком солнце – но потом присматриваюсь и понимаю, что это искусственные, а настоящие убраны под навес. И на каждом лепесточке мелкие капли, будто святой водой побрызгали, а она застыла.

И часовня рядом, кладбище ведь.

Потому и не вянут.

Тётки смотрят и ждут, что купим. С пустыми руками не пойдём – вон Илья уже двести рублей достал, и Сева двести. Много, наверное, но сама не достаю. Час прошёл, и полчаса осталось. Страшно.

– Да, мы все в одном классе. В следующем году она ещё курсы по ЕГЭ вести будет, – не знаю, для чего говорю. Чтобы звучать просто.

– До того года ещё дожить надо, – Варвара качает головой, паркуется, смотрит через заплаканные глаза на асфальт, деревья, цветочные магазины, – меня к ней даже не пустили.

– Не пустили, чтобы дрянь не разносили, а не просто так, – говорит Илюша с заднего сиденья и открывает дверь, – не потому, что она при смерти или ещё что-то.

– Илюх, – Сева морщится, в зеркало видно, – ну ты бы полегче.

– Нет-нет, он правду говорит. Они сказали, что через две недели выпустят тётю Тому, но как мне две недели в Москве ждать. И сегодня не знаю, где ночевать буду.

На улице идём с Севой за цветами вдвоём, оставляя Варвару с Ильёй с работниками идти.

Смотрю на время – вот если сейчас обратно поеду, не опоздаю. При условии, что дядя Вова действительно пошёл в собор и не спешил. А то и задержался на обратном пути, на лавочке посидел, отдохнул.

Странно, что совсем не думаю о маме.

Останавливаемся возле белых цветов.

– Слушай, – говорю, – мне ведь надолго нельзя. И вообще-то вышло только потому, что дядя Вова свалил.

– Я понимаю. Ты жить-то сама можешь, на дядю Вову не оглядываясь?

Останавливаюсь. Белые цветы не пахнут. Будет ли так, что я расскажу, а он поймёт, не станет смеяться? У него родители молодые, сильные, собой заняты, и сейчас даже. Что, про вино рассказывать, про ногти длинные, отросшие, про ноги без носков, на которые всегда смотрю – внимательно от отвращения?

– А ты поживи вместо меня с ним. Поживи и посмотришь.

– Не знаю, мужик как мужик. Я же видел. Объяснишь, что не просто так шлялась. Хочешь, могу я ему позвонить, объяснить. Номер только напиши.

Раньше не предлагал, но я представила – дядя Вова бы кричал, а меня в ванне запер. И вытащил ремень из штанов, пока мама пьёт лимонный «Терафлю».

– Нет, сама объясню. Только не ты. Ещё хуже будет.

– Вот видишь, – улыбается почти ласково, – извини, что втянул. Но правда, она косилась на нас, как будто задумали что-то плохое, а ты приехала – и нормально.

– Ничего. Просто не знаю, что теперь делать. Может, десять, пятнадцать минут ещё. А там вернётся.

– А почему он вообще на улицу выходит?

– За святой водой поехал.

Сева широко открывает глаза, опускает цветы. Тётка в синей короткой куртке смотрит от прилавка. Тут тоже есть святая вода, говорит, во дворик зайдите.

– А мама что?

Лучше не говорить, а шевелиться быстрее. Это долго вообще – похороны? Не была, но видела в фильмах – вдова стоит в чёрной вуали, её кто-нибудь держит под локоть. Рядом родственники, все в красивых чёрных платьях и костюмах. Потом священник говорит недолго, и вдова бросает на гроб ком влажной земли, завёрнутый в белый шёлковый платочек.

А здесь как?

На мне нет чёрного платья, не догадалась. Только шорты и футболка.

Сева даёт мне половину цветов. Варваре остальное отдам, говорит. Ей бы плакать, но держится – верно, что испугалась гораздо больше из-за внезапной необходимости ехать в Москву, идти в больницу, платить работникам морга, чтобы пустили, потому как не положено сейчас, даже родственникам. Только на кладбище можно, и то далеко. Думаю, что мы ближе подойдём. А там стояли, глаза опустив.

– Нам зачем?

Телефон вибрирует.

Господи, это он, дядя Вова. Уже начал звонить. Хотя нет, сообщение, он сообщения не пишет никогда.

София Александровна.

Ну что ещё.

Странно.

Алён, а ты не можешь позвонить Севе? Просто скажи, что в школе спрашивают.

Поднимаю глаза на Севу.

– Тут София пишет. Жалуется, что ты на русском не был. Она и утром спрашивала, забыла сказать.

– Ну ответь что-нибудь, – пожимает плечами, – пойдём уже, они ждут.

Мы ищем нашу аллею на кладбище и находим.

Там всё происходит быстро – Варвара не плачет, наблюдает устало и без любопытства.

Рабочие в зелёных жилетах и защитных масках бросают землю – никаких шёлковых платочов. Да Варвара свой платочек и не бросила бы наверняка. София пишет снова – и неудобно, а приходится доставать телефон, смотреть. Уже и Илья недовольно морщится.

– Лен, ну ты бы хоть сейчас без мобильника обойтись могла, – шёпотом, Сева.

– Я же вас и отмазываю. Я-то на русском была, – тоже шепчу, хотя и незачем. Пишу:

хотите вам номер могу дать. сама не буду звонить

почему?

Показываю Севе, он улыбается – понимает, когда шучу. Раньше, когда всё хорошо было, могли и поддеть друг друга, не обижаясь по-настоящему. И что нас дёрнуло в тот раз.

Ладно. Ладно. Он меня позвал, потому что другие девочки бы никогда не согласились.

На кладбище, да ещё вирус ходит.

потому что я не стукачка. ничего такого